Cестерций

«Траян, перейдя Истр по мосту, вёл войну скорее с осторожной предусмотрительностью, чем с поспешностью, и наконец, после тяжёлой борьбы, одолел даков».

— Кассий Дион, Римская история, LXVIII, 14.1

<In mense Maio, L. Ceionio Comm. et S. Vettuleno Ceriale consulibus> К маю 106 года н. э. силы императора Траяна подошли к финальной фазе Дакийской кампании. Сармизегетуза — главная крепость и столица Децебала — была окружена тремя легионами. Начались приготовления к затяжному и жестокому штурму. Гористый ландшафт, густые леса и природные укрепления делали подход к столице варваров почти невозможным без тяжёлых потерь. Император лично контролировал операцию. Его приказы предусматривали максимальную защиту осадной техники: каждая баллиста, каждый камнемет охранялись как легат. Отряды лесных засадников Децебала то и дело нападали на обозы и осадные лагеря. Армия Рима готовилась к финальному броску, зная, что он будет кровавым — но триумфальным. Так и сегодня, в жаркий июльский день, седьмая когорта охраняла продвижение одного из осадных лагерей. Как и всегда, всякая слава имела лицо Януса. Молва о безупречной выучке когорты — якобы благодаря новому врачу — привела к тому, что ей поручали всё более ответственные задачи. Макс, прикрытый двумя легионерами от стрел, штопал прямо на поле боя очередного раненого, вытаскивая из ноги дакийскую стрелу, глубоко засевшую между костей. Дорога шла узким серпантином сквозь лес, и хотя вперёд ушла турма разведчиков, они, разумеется, угодили в засаду. Сразу погибли несколько инженеров при осадных машинах, но легионеры быстро сомкнули щиты в кольцо вокруг техники. Ситуация была паскудная. Даки улюлюкали из-за деревьев, стреляли и бросали дротики, но в рукопашную не лезли. А когорта не могла контратаковать: мешал рельеф, да и потерять онагры было нельзя. Их нужно было доставить на пригорок — удобную позицию, откуда можно было бы стрелять прямо в город. На бумаге всё выглядело идеально: затаскиваешь десяток баллист и камнеметов на холм — и обстреливаешь город как на учениях. В реальности оказалось куда сложнее. Вителий рвал и метал, проклиная командира кавалерии. Две турмы, отправленные на разведку, не вернулись, и никто не прислал даже вестника. Такое исчезновение сразу двух отрядов было немыслимым. Даже если они угодили в засаду, должен был быть хотя бы один всадник, который прорвался бы с сообщением. А тут — ни тел, ни лошадей, ни следов боя. Все были уверены, что всадники прочёсывают путь и потому продолжали движение. Пока не началась стрельба со всех сторон. Закончив перевязку, Макс, прикрывая щитом себя и раненого, с помощью другого легионера оттащил пациента к повозке, обитой щитами по периметру — своеобразный древнеримский броневоз на конной тяге, сколоченный силами самих солдат. Четверо крепких мулов так же были закрыты толстыми попонами для защиты от стрел. У даков была паскуднейшая тактика, подстреливать тягловых животных и удирать в лес.  К счастью, погибших было немного — всего десяток из когорты. Двух Макс не успел спасти: раны были слишком тяжёлыми. Остальные выжившие лежали под укрытием, в надёжной защищённой повозке. Мимо него просвистела горящая стрела, искры сыпались во все стороны. Она с шипением воткнулась в деревянное колесо. Чертыхаясь, Макс вырвал её и стал топтать калигами, но пламя не сдавалось — тряпка была пропитана какой-то особо горючей смесью. Пришлось засыпать её глиной, буквально зачерпывая руками из придорожной жижи. Ещё кучу таких же стрел вырвали из баллист другие легионеры. Создавалось впечатление, что даки основательно подготовились к засаде, но поджечь тяжёлые машины оказалось не так просто — и им это не удалось. Оглядываясь, Макс заметил над строем шлемов чёрно-красные перья на шлеме Варона. Тот, как всегда, активно двигался, помогая и отдавая распоряжения. Но даже он теперь ничем не мог помочь. Некоторые легионеры, особенно ловкие, пытались метнуть обратно лёгкие дротики даков и даже сумели убить нескольких самых безрассудных застрельщиков, выбежавших слишком далеко из леса. Но на общий ход боя это почти не повлияло — оставалось только терпеть и ждать подхода подмоги. Охранявший когорту отряд сирийских лучников уже расстрелял все стрелы полчаса назад, и понять, насколько это было эффективно, никто не мог. Стоило только нарушить строй — и из чащи тут же летели дакийские стрелы. Подбирая не повреждённые стрелы, сагиттарии отвечали редкими выстрелами, порой вызывая из леса крики боли. Кроме нескольких десятков тел, валявшихся у опушки, других даков видно не было — чаща скрывала всё. Макс, протиснувшись к Варону, спросил: — Что будем делать? Что говорят центурионы? Вителий? Варон, с расцарапанным шальной стрелой носом, лихорадочно бегал глазами по окрестностям. — А Марс его знает, что делать. Уже почти час тут сидим. Двум легионерам вроде бы удалось проскользнуть в лес, но сейчас остаётся только ждать и надеяться, что они доберутся до подмоги. — Есть мысли, что случилось с конниками? Не могли же две турмы раствориться бесследно — даже в этом чёртовом лесу. Мимо просвистела ещё одна стрела, чиркнув по поднятому щиту. Варон выругался и потряс кулаком в сторону леса. — Понятия не имею. Но у меня есть два слова, которые всё объясняют: *Decurio Favlus*. Пусть Манесы задушат коннозаводчика, что купил ему должность. — Что? Фавлу поручили командование разведывательной конницей? Ты это сейчас серьёзно? — не поверил своим ушам Макс. За последние месяцы он многое узнал о внутренней кухне легиона. Декурион Фавл, напыщенный сынок богатого коннозаводчика, получил должность сразу — без всякого опыта. Никто это открыто не признавал, но говорили, будто его папаша лично выделил тридцать отборных лошадей для ауксилий. Этого оказалось достаточно, чтобы мальчишке без единой кампании за плечами дали командование. Варон вытер нос, с которого сочилась кровь. — Да будь я проклят, если вру, Максимус. Я лично видел утром, как он в своём белом, как снег в горах, плаще из александрийской шерсти гарцевал у лагеря. — Гай, дай промою нос водой с уксусом, — потянулся Макс к своей «аптечке». — А, брось, от такого не умирают. Ещё один шрам на моей морде — не впервой. Оставь, — буркнул Варон, но Макс настоял. Он быстро промокнул разрезанное крыло носа тряпкой, пропитанной уксусом. — Благодарю, — буркнул Варон и крепче сжал щит. Время ползло, как расплавленная смола. Если бы не осадные машины, когорта давно бы уже отступила под прикрытием щитов. Но именно из-за техники, которую они сопровождали, стояли на месте, словно вкопанные, — в роли живых щитов, в роли тени над плечом римской военной машины. Прошло ещё полчаса. И вот — вдали раздались долгожданные звуки римских туб. Сладкие, как нектар: помощь шла. Из леса донеслись последние, истеричные крики даков, в воздух ещё раз взвились стрелы — и стихли. К когорте подоспели два свежих отряда. Первыми прибыли ala sagittariorum Palmyrenorum — ала пальмирских конных лучников, лёгкие всадники с композитными луками и полными колчанами. Следом подошла centuria iaculatorum — центурия метателей дротиков, вооружённых короткими метательными копьями.По приказу Вителия одна центурия и часть застрельщиков отправились прочёсывать лесные склоны. Даков живыми не нашли — все скрылись вглубь леса. Но на земле осталось почти пятьдесят тел, пронзенных стрелами. Сирийцы сработали на славу. Общий итог: около семидесяти убитых даков и десять павших римлян. 3 инженера, 7 легионеров и один мул. В контексте войны — даже хороший результат. К вечеру, с усилием и проклятиями, баллисты были наконец затащены на пригорок. И Макс — впервые — увидел, как работает римская машина смерти. С вершины пригорка открывался широкий, тревожный вид: крепость варваров лежала внизу, словно старая рана, едва прикрытая зеленью лесов. Каменные стены с деревянными башнями тянулись по склонам, будто цепь, наспех наброшенная на горло зверя. Крыши домов терялись среди листвы, и всё казалось будто бы частью ландшафта — природным укрытием. Но укрыться уже было негде. Осадные орудия выстроились в одну ровную гряду, словно ряд судейских кресел. Средние ballistae сухо хлопали, выплёвывая болты — метр длиной, ладонь в толщину: тяжёлые гарпуны пронизывали воздух и, врезаясь, выбивали целые чурки из деревянных башен. Между выстрелами глухо рявкали catapultae lapidariae: известняковые ядра размером с детскую голову рушили парапеты, осыпая склон щебнем. За одним залпом следовал другой — не порыв ярости, а хладнокровный счёт: шаг, вздох тетивы, удар, снова шаг. Ни гнева, ни крика — только методичная поступь неизбежной силы. Макс смотрел молча. В этом не было ни радости, ни триумфа. Лишь чёткое осознание того, насколько неумолимой может быть сила. Она не кричит, не грозит — просто движется вперёд, стирая всё, что встанет на пути. Он чувствовал, как эта сила гулко отзывается в земле под ногами. Сармизегетуза не горела. Ещё нет. Но она уже была обречена. И он, чужак в этом времени, стоял здесь — не как победитель, не как палач. Как свидетель. Как человек, которого теперь будут помнить не меньше, чем забытые жертвы. Расстреляв привезённый запас, баллисты замолчали. Инженеры, не досягаемые здесь для обстрела из самого города, сразу принялись за ремонт и настройку своих тяжёлых орудий, ожидая прибытия свежих болтов. До этого всё, что видел Макс, — были ролики на YouTube, где реконструкторы пытались повторить римскую осадную технику. Но то, что он наблюдал сейчас, не шло ни в какое сравнение с жалкими потугами энтузиастов. В реальности всё это оказалось самой настоящей тяжёлой артиллерией I века н. э. Так, словно кто-то подвёл на холм дивизион гаубиц и расстреливал беспомощный город с высоты. Из размышлений Макса вывело чьё-то лёгкое прикосновение. Обернувшись, он увидел Варона. — Пойдём. Ты точно захочешь это увидеть, — оптион поманил его за собой. Сумерки уже ложились на лагерь. Седьмая когорта осталась на холме, охраняя баллисты и позицию. В центре лагеря шумела толпа. Легионеры гомонили, свистели, кто-то громко спорил. Проталкиваясь сквозь строй, Варон расталкивал солдат локтями и жезлом, волоча Макса вперёд. На расчищенной площадке стоял декурион Фавл — без шлема, с перевязанной рукой, в изодранной лорике. Его некогда белоснежный плащ был в грязи и крови. Перед ним, возвышаясь с жезлом в руке, стоял Вителий. Он обвёл толпу тяжёлым взглядом и заговорил, указав жезлом на Фавла. — Этот человек, которого стыдно звать римлянином, виновен в гибели двух турм отборных всадников. По своей тупости и самонадеянности он завёл их в засаду, дальше по дороге, в лесу — за тем местом, где нас обстреляли. Толпа зашумела. Послышались выкрики, кто-то свистнул. Вителий дождался тишины и продолжил, снова ткнув жезлом в дрожащего Фавла. — Этот... «воин»... не только не погиб вместе со своими людьми, чем мог бы хоть как-то искупить вину, — он выжил. Его нашли капсарии — весь в моче, с дерьмом в штанах, забившегося под деревом, как вшивый плебей из Субуры. Он умудрился потерять людей, лошадей и штандарт! Всё! Толпа взорвалась гневом. В Фавла полетели камешки, обломки. Один ударил его по ноге. Вителий вскинул руку — и всё замерло. — Но хуже всего даже не это, — продолжил он. — Он начал врать. Придумывать сказки про тысячи даков, висящих на деревьях, будто виноградные гроздья. Он не знал, что несколько всадников выжили и рассказали правду: он проигнорировал проводника, отмёл советы младших командиров, повёл всех вслепую в ловушку. Макс молча слушал, понимая: сейчас Вителий воспользуется моментом. Фавл остался один — ни закон, ни связи, ни папенька из Рима не спасут его здесь, в лесах Дакии. И никто не станет возражать. Вителий несколько раз ударил жезлом Фавла по плечу и голове. Тот осел на колени и склонил голову. — Но мы не будем судить его. Не будет самосуда, хотя, быть может, он его заслужил. Мы вылечим его... и отправим обратно в Рим — к его богатому папочке. Но все вы, — он обвёл толпу, — все будете знать, что он сделал. И даже если его выкупят и отмажут, весь Рим будет знать, кто он. Даже шлюхи на Велабре будут плевать ему в лицо. Он опустил жезл, голос его стал ледяным. — Капсарии, унесите эту падаль. И пусть он молится всем богам, чтобы ничего "случайного" с ним не произошло. Уведите. Капсарии — носильщики лазарета — подхватили осевшего Фавла. Он всхлипывал, пытаясь закрыть лицо перемотаной рукой. Толпа разошлась, напоследок швырнув в грязь под ноги порванные клочья его белоснежного плаща. Макс покачал головой: — Жаль ребят. Погибли из-за одного дурака. — Я бы его плетьми выдрал и сослал куда подальше, в самый забытый гарнизон на краю Империи, — пробурчал Варон, стоявший рядом. Макс выждал паузу, пока они не отошли от гомонящего лагеря и не остановились у палаток. — Гай… можно вопрос? — неожиданно тихо спросил он. — Вопрос — о чём? — обернулся оптион, прищурившись. За прошедшие месяцы между ними завязалась крепкая дружба — давно уже вышедшая за рамки устава. — Этот Луций… тот, которого ты вечно гоняешь и ругаешь. Он тебе кто? Не сын — не похож. Но ты его явно опекаешь. Я же тебя уже неплохо знаю. Видно, что парень тебе не безразличен. Впервые за всё время Макс увидел, как на лице сурового ветерана мелькнуло смущение. Варон быстро огляделся и, взяв Макса за плечо, отвёл в сторону, подальше от ушей. — Это сын моего старого товарища. Луциний звали. Погиб в Первую Дакийскую, пять лет назад. Тогда много хороших легионеров полегло… грязная была заварушка. Мы с ним вместе в легион вступали, столько боёв прошли, а погиб — от подлой стрелы, как последний новобранец. Голос Варона дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Я потом семье помогал, сколько мог. Там жена осталась и двое детей: Луций и дочка Луциния. Знаешь, как это бывает: вроде и нельзя легионеру семью заводить, но кто ж слушал? Он всё мечтал — отслужит, виллу купит у моря, заживут. А в итоге... всё рухнуло. Мимо прошёл отряд заступающих в караул, и Варон на время замолчал. Дождавшись, пока те скрылись, продолжил: — И вот, этот его дурачок-сын, наслушался в детстве рассказов. Про подвиги, про славу. Как вырос — сразу контракт подписал, как положено по возрасту. А я однажды прихожу осматривать новобранцев — и чуть не подавился. Луций в строю, сияет, как сестерций: «Дядя Варон, я теперь с вами служить буду!» Макс усмехнулся: — Представляю, каких подзатыльников ты ему надавал. — Та ты не представляешь. Парень за один вечер выслушал весь мой арсенал ругательств. Но хоть ты тресни — не отступил. Всё твердил: «Я счастлив». Они подошли к костру, у которого ужинала контуберния Макса. Поздоровались, присели. Солдаты охотно поделились кашей — с луком и мясом, как полагалось после тяжёлого дня. Пока ели, Макс бегло осмотрел своих: пара синяков, пара царапин — ничего серьёзного. Варон заговорил вновь, не поднимая глаз от миски: — Парень-то он хороший. Но зелёный, опыта нет, вечно путается в простых вещах. Вот я его и оберегаю, как могу. Только виду не подаю, чтоб остальные не думали, что у него тут привилегии. Взял под крыло. Не бросишь же, если можешь помочь. Макс молча кивнул. Было приятно и неожиданно увидеть друга с совсем иной стороны — не как сурового ветерана-оптиона, не жалеющего ни легионеров, ни себя в бою, но при этом не теряющего здравомыслия. Варон обладал высоким авторитетом: как воин, как организатор, как человек, за плечами которого было больше двух десятков лет службы. Интересно складывалось. Формально Вителий командовал всей когортой, но по факту всем заправлял именно Варон. На его плечах лежали все бытовые заботы, контроль за порядком, распределение людей — не только в центурии, но и часто в масштабах всей когорты. Он был одним из самых опытных и возрастных легионеров. Не каждому удавалось пройти двадцать лет службы: война с сарматами при Домициане, первая дакийская кампания, теперь вот вторая... Гай Варон был самым настоящим ветераном. И как это часто бывает — не удостоенным ни почестей, ни заметных наград. Хотя он и не жаловался на это. Легион был его жизнью. Другой у него просто не было. И в отличие от многих, кто лишь отбывал срок за жалование, он был настоящим «армейским» человеком. Макс видел таких и в своей эпохе — в армии XXI века, и сразу узнавал по глазам. Макс уловил, как в тени огня Варон на секунду задержал взгляд на Луции, тот что-то болтал с соседями, хохотал, не замечая. Оптион же молча подбросил щепку в костёр. И промолчал. Как всегда. Потому что таков был Варон. Послушав разговоры солдат, поделившись своими мыслями, они просидели так еще полчаса, после чего разошлись по своим палаткам.