Оттепель

Я толкнула дверь тренировочного зала с ощущением, будто иду на казнь. Охранник, стоящий в коридоре, сказал, что в следующий раз я смогу уже сама сопровождать Солдата прямо из его комнаты. Никакой радости от этой новости я не испытала. Солдат уже стоял у стойки с оружием, безупречный в своей неподвижности. Слабый свет от лампочки под потолком падал на его лицо, и я замерла на пороге, разглядывая свежие следы от электродов на висках. Я буквально сверлила Зимнего взглядом, пытаясь найти отличия: что изменилось после обнуления? На первый взгляд — ничего. Всё та же ровная спина, пустой взгляд, направленный куда-то в пол. Может, обнуление не сработало? — Привет, — пробормотала я, тут же пожалев о сказанном. Боже, как же мне хотелось прямо здесь и сейчас провалиться глубоко под землю. Я давно не испытывала такого чувства вины и стыда. Он не ответил. Не шевельнулся. Даже не повернул голову. Ладно, он стоял слишком неподвижно, и это пугало меня до мурашек. Я медленно прошла к своему ящику, ощущая, как с каждым шагом тяжелеет желудок. — Сегодня… — мой голос сорвался, и я кашлянула. — Сегодня работаем с огнестрельным оружием. На другом конце зала стояли плоские пластиковые конструкции в форме людей. Человечки уже были изрешечены пулями, но других подходящих мишеней для огнестрела здесь не было — разве что я. От последней мысли меня пробрала дрожь. А если Солдат злился на меня и мечтал пристрелить, после моих воплей о том, как я ждала обнуления? Я усмехнулась про себя: ещё вчера я бы не допустила мысли о том, что он способен испытывать гнев. Но Солдат мог ощущать физическую боль и реагировать на неё, значит, в теории, он был способен испытывать весь спектр чувств и эмоций. Должен был. Зимний повиновался беззвучно, подойдя к стенду с пистолетами. Его движения были такими же точными, как всегда. Раздались выстрелы — ровные, размеренные, без единого промаха. Его спина была напряжена под серой тканью куртки, будто Солдат ждал удара. Я слишком долго размышляла об этом вчера вечером: никого здесь, похоже, не заботила его боль, а к крикам ГИДРА привыкла. Это могло значить, что тот же Карпов наверняка позволял себе лишний раз ударить Солдата. Интересно, травмировало ли его насилие так же, как оно травмирует обычных людей? Я вновь невольно вспомнила, как вчера он сидел в том кресле. Как его тело выгибалось под током. Этому воспоминанию суждено было надолго и прочно засесть в моей голове. Я всё ещё чувствовала вину, и у меня не было никакого представления, как от неё избавиться. Солдату ведь будет всё равно на моё «прости» — я почти уверена в этом. Почему-то мне казалось, что ему плевать на слова. Скорее всего, ему будут нужны действия — прямые доказательства слов. — Хорошо, — быстро сказала я, когда патроны закончились в трёх пистолетах. Мой взгляд вновь упал на виски Солдата, цепляясь на красноватые следы. Я знала, что вчера вечером у него тоже была тренировка, но без меня. Он орал от боли на всю базу, а ему после той адской процедуры даже не дали передохнуть. И не важно, нуждался ли Зимний солдат в отдыхе. Он ведь кричал, ему было больно, а значит даже ему нужно было хотя бы пару часов, чтобы прийти в себя. — Ладно, знаешь что? — я положила свой отчёт, где был план тренировок, на соседний ящик. — Можешь пока поколотить грушу. Отрабатывай свои боевые навыки. В плане были предусмотрены силовые упражнения, но я просто не смогла заставить Солдата делать их. Мне оставалось надеяться, что Карпов или Беннет не решат сегодня посмотреть записи тренировки с камер — как я поняла, они не делали этого без должной необходимости. Солдат без колебаний двинулся к груше, проходя мимо стойки с холодным оружием. Я замерла, задумавшись. — Хотя, знаешь, подожди, — я замахала руками. — Не надо никаких груш. Сегодня поработаем с ножами. Этого не было даже в плане вечерней тренировки. Но я помнила, что Солдат умело обращался с ножами. Тренировки с оружием ближнего боя у него всегда проходили как по маслу. Это было трудно объяснить на словах — нужно было просто видеть, как Зимний прекрасно владеет клинками самых разных видов. Наверное, я бы даже могла сказать, что он любил их, если бы была уверена, что Солдат вообще способен что-либо любить. Зимний повернулся к стенду с холодным оружием, и мне показалось, что его движения стали чуть быстрее. Я подошла ближе, хотя на тренировках обычно держалась на безопасном расстоянии от него. — Возьми вот этот, — указала я на крупный сербский нож с деревянной рукоятью. Вчера вечером я случайно наткнулась журнал учета — именно с этим клинком у него были лучшие результаты. Оно и понятно — на вид этот нож был очень удобным для боя. Его пальцы на мгновение замерли над оружием, затем уверенно сомкнулись на рукояти. — Мишени «A-3» и «B-7», если захочешь побросать, — сказала я, выбирая самые простые цели. — Или можешь отработать упражнения. На твоё усмотрение. Он бросил взгляд на мишени, затем неожиданно — впервые за все время — посмотрел на меня. Всего на долю секунды. Я резко отвела взгляд, делая вид, что проверяю планшет. — Приступай. Пока я на всякий случай переписывала отчёт, Солдат стал отрабатывать какие-то комбинации с клинком, борясь с невидимым противником. Да, это определённо было для него легче, чем даже поединок с грушей. Может быть, Солдат и не нуждался в отдыхе, но мои воспоминания о его крике всё ещё были слишком свежими. А я имела свойство испытывать жалость, поэтому, в моём понимании, я должна была пойти Зимнему на уступки. И ещё мне очень хотелось избавиться от чувства вины, да. Свой завтрак я сознательно пропустила. Возникла мысль о том, что я не могу оставить Солдата здесь одного, а сама просто пойти на завтрак — хотя именно так я и делала раньше. Ну вот, из-за идиотского чувства вины я рисковала остаться голодной. Но что бы там ни было со мной, Солдата без завтрака оставить было нельзя. Последний плановый приём пищи у него был вчера в обед, ещё до обнуления. Чёрт, ему даже чай не налили… Я решительно встала с ящика. Солдат закончил упражнение, опустив нож, но на меня он не посмотрел. Я махнула рукой. — Всё нормально, можешь продолжать. Я схожу за твоим завтраком, сейчас вернусь. Оказавшись в коридоре, я выдохнула с облегчением. Кажется, из нас двоих была напряжена только я. А всё потому, что я не смогла разгадать настрой Солдата. По его поведению трудно было понять, зол он на меня или нет. Но в одном я, к сожалению, была уверена на все сто процентов: после обнуления мне трудно думать о Солдате так, как я думала все эти дни. Я больше не могла не очеловечивать его, как мне приказали Карпов и Беннет, не могла не приписывать ему какие-либо эмоции. Может, в моих глазах он всё ещё немного и был машиной, но точно не бесчувственной. Чёрт возьми, если я продолжу так думать, то рано или поздно закончу так же, как и предыдущие кураторы. Всё, больше никаких мыслей о Солдате, о его чувствах и об этой дурацкой человечности. Столовая базы была почти пуста — плановый завтрак для сотрудников закончился час назад. Запах дешевого кофе и подгоревшей каши висел в воздухе. Каждая порция шла под расчёт, поэтому моя, в теории, должна была остаться нетронутой, хоть и остывшей. Повар Владислав, грузный мужчина с вечно недовольным выражением лица, даже не поднял глаз, когда я подошла к раздаче. — Мне нужен завтрак для Зимнего солдата, — сказала я, постучав костяшками пальцев по стойке. Готовил для Солдата не Владислав, а специально нанятый для этого повар. Вот только стоять на раздаче не входило в обязанности того человека, поэтому мне пришлось терпеть кислую мину толстяка. И говорить на русском — Владислав не понимал по-английски. Повар молча сунул поднос с тарелкой наверняка пресной овсянки без добавок, кусок серого хлеба и стакан мутного белкового коктейля. — Это всё? — я с сомнением взглянула на бесцветную жижу в миске. — Откуда мне знать, я только выдаю, — проворчал мужчина. Я презрительно фыркнула. — Ну ещё бы. Ладно, а моя порция где? Она должна была остаться. Владислав скривился, но всё же подал мне поднос. Остывшая рисовая каша на молоке и наверняка ледяной чай. Я поджала губы — без комментариев. Рядом на столике стояли несколько тарелок, в них — нарезанный белый хлеб, ломтики колбасы и сливочное масло. Из этого набора рабочие могли сами делать себе бутерброды, но после завтрака, разумеется, всего осталось по чуть-чуть. Мне на мой запланированный бутерброд вполне хватало, поэтому я с чистой совестью намазала на хлеб щедрую порцию масла и шлёпнула два куска колбасы. Этот шедевр кулинарии я аккуратно завернула в салфетку и положила на свой поднос, но через пару секунд что-то заставило меня остановиться. На тарелках оставалось достаточно ингридиентов для ещё одного бутерброда… Я схватила второй кусок хлеба, пока не успела передумать. Краем глаза заметила, что Владислав смотрел на меня с каким-то осуждением. — Все по одному берут, а она за двоих хомячит, — проворчал он. — Все порции под расчёт! Я закатила глаза и недовольно цокнула. — Какая разница, если завтрак уже закончен. Почему я вообще должна отчитываться перед тобой? — мои движения стали резче. — Хочу — делаю и ем. Хоть за двоих, хоть за десятерых. Козёл. По нему было видно, что всё, что оставалось после приёмов пищи, он запихивал в себя. Я демонстративно завернула в салфетку второй бутерброд, взяла оба подноса и пошла к выходу из столовой, не попрощавшись с поваром. Когда я вернулась в тренировочный зал, Солдат всё ещё развлекался с ножами. Но, заметив меня, он неторопливо сложил все клинки на место. Я пошла к тому месту, которое не попадало под камеру. — Давай поедим здесь, — я кивнула на угол, где как раз лежали гимнастические маты. Именно тут мы ели, когда я предлагала Солдату кусок хлеба. Я осторожно поставила оба подноса на не слишком мягкий мат. Зимний послушно сел напротив меня и уставился на тарелки. Видимо, он не понял, зачем тут была вторая порция. — Это моя, — пояснила я, указав на свой поднос. — Я пропустила свой завтрак, так что поем с тобой. Не против? После моих слов он без колебаний подвинул к себе нужный поднос. — Ну, конечно, ты не против. Он зачерпнул ложкой жидкую овсянку — я скривилась. Мне даже смотреть на его еду было противно, а он ел это каждый день. Вот это я понимаю пытки. Поэтому я решила следовать своему плану. Руки затряслись, когда я вновь посмотрела на камеру, подняв голову. Она висела прямо над нами. Даже знать не хочу, что со мной сделают Беннет и Карпов, если узнают… А что, если кто-то из них сейчас зайдёт? Я сделала несколько глубоких вдохов. Пока я тут собиралась с силами, уже несколько раз можно было осуществить задуманное. Торопливо развернув оба бутерброда, я положила один на поднос Солдата. — Держи, это тебе. Да, я с самого начала планировала отдать второй бутерброд Зимнему. Знаю-знаю, за пару минут до этого я зареклась больше не думать о нём и о его потенциальных чувствах. Но образ его, кричащего в том кресле, сам всплыл у меня в мыслях, поэтому я просто не смогла устоять. Добавить хоть какую-то нормальную еду в его завтрак — это даже не меньшее, что я могла сделать. — Я знаю, что у тебя есть твоя особая диета, — сказала я, когда Зимний замер. Пришлось продемонстрировать ему свой бутерброд. — Смотри, у меня точно такой же. Здесь нет ничего страшного. Всего лишь белый хлеб, масло и варёная колбаса, я клянусь тебе. Калорий-то почти нет. Он не двинулся. Я нервно обернулась на дверь и села так, чтобы закрывать спиной Солдата в случае, если кто-то зайдёт. Чтобы добавить Зимнему уверенности, я откусила свой бутерброд. — Не положено. Я вздрогнула. Его голос был намного тише моего — тот самый, что я услышала в свой первый рабочий день. Низкий и бархатный, будто я говорила с тем, кто записывал аудиосказки для детей. Мне с трудом удалось воздержаться от какого-нибудь комментария. Да, разговаривающий Солдат был для меня чем-то странным и даже немного неестественным — как жаркий солнечный день в Воркуте. Я мысленно застонала, когда он продолжил есть свою жижу. Ну уж нет, он съест этот бутерброд, потому что это хоть немного успокоит мою совесть. Это даже не звучало эгоистично, потому что я всё-таки пыталась накормить Солдата. В этом не было ничего плохого. — Послушай, — я тяжело вздохнула. — Я знаю, что не положено, я знаю, что есть диета. Но это просто лёгкий бутерброд, ничего криминального. Нет ответа. Ну же, Рэйчел, ты же психотерапевт, придумай что-нибудь! Пальцем я аккуратно придвинула этот несчастный кусок хлеба чуть ближе к Солдату. — Ты после обнуления совсем ничего не ел, — я заметила, как после упоминания процедуры что-то в его взгляде поменялось. — Я не приказываю тебе. Просто хочу, чтобы у тебя были силы. Обещаю, я никому не скажу, если поешь. Думаю, это был максимум — больше я ничего не смогла бы добавить. Теперь всё зависело только от Солдата. Я наконец принялась за свой завтрак. Зимний не спешил возвращаться к своей овсянке, и у меня появилась надежда, что он всё-таки сдастся. — Я никому не скажу, — тихо повторила я. — Я обещаю. Мне показалось, что от волнения в моём организме остановились абсолютно все процессы, когда Солдат неуверенно потянулся к бутерброду. Я пыталась продолжать есть кашу и делать вид, что Зимний меня совсем не интересует, но получалось, скорее всего, плохо. С минуту он только рассматривал бутерброд и принюхивался к нему, будто пытался найти какой-нибудь подвох. Но затем Солдат осторожно откусил. У меня не получилось сдержать улыбку, поэтому я слегка наклонила голову, в попытке скрыть её. О Боже, я только что нарушила протокол, а Зимний сделал то, что было «не положено», и без приказа. Но почему-то это казалось мне куда более правильным, чем если бы всё пошло иначе.

***

После завтрака я занесла кое-какие бумаги Карпову, и от него я узнала, что Беннет уехал ещё вчера вечером. Полковник объяснил, что Беннет чаще работает на базах в США. Я немного удивилась, но, в целом, была рада. Этот тип всё равно мне не очень нравился, да и контроля за мной теперь, наверное, будет поменьше. Работать сразу стало как-то спокойнее, и это было не только из-за отсутствия Беннета. Тренировка шла своим чередом — Солдат отрабатывал удары по груше, пока я делала вид, что заполняю отчеты. Но теперь что-то изменилось — ушло какое-то постоянное напряжение. Как если бы я знала, что до этого Солдат злился на меня, а теперь простил. И я солгу, если скажу, что мне это не понравилось — делать для Зимнего что-то, чего здесь не делал никто. Было такое же приятное ощущение на душе, как когда протягиваешь старикам на рынке лишнюю купюру, или когда кормишь бездомных животных в холодный дождливый день. Одним словом — просто добрый поступок, который здесь, в ГИДРЕ, не допускался. И, по сути, мне должно было быть всё равно на Солдата, но почему-то от этого приятного чувства в груди сложно было отделаться. Мне стоило начинать бояться, ведь желание сделать ещё что-нибудь для Солдата не спешило пропадать. Когда он перехватил нож в воздухе и метнул его в мишень, я не удержалась: — Красиво. Он замер на полсекунды дольше положенного. Интересно, считалось ли нарушением делать Солдату комплименты? Нет, я ничуть не лебезила. Он правда искусно работал с холодным оружием. А я просто поймала себя на желании сказать ему об этом. Может, это и звучало глупо. Я ухмыльнулась и взяла со стола нож. — Покажи ещё. Без шуток и подхалимства, мне нравилось, как он орудует ножами. А ещё мне нравилось, как он тормозил, когда я говорила что-то не по протоколу — тем более что-то приятное. Я более чем уверена, что здесь ему не делали комплиментов. Солдат поймал клинок, и вдруг — о Боже — кивнул. Контакт! Моё сердце бешено застучало. Ещё одно важное наблюдение: мне нравилось взаимодействовать с Солдатом, когда он отвечал мне. Для мне это было чем-то неестественным, как магия или чудо, к которым я никогда не смогу прикоснуться. Это также напоминало мне о том, что у Солдата, скорее всего, было самосознание — да и человеческое сознание в принципе. Насколько я противилась своему желанию не приближаться к потенциальной душе Зимнего, настолько же я хотела изучить его, но уже не как машину, а, получается, как человека. — Поймаешь? — я осторожно взяла нож за лезвие, чтобы он ловил за рукоять. Хотя, в теории, он мог бы поймать и за лезвие металлической рукой. Не дождавшись ответа, я бросила ему нож рукоятью вперёд. Он поймал — кто бы сомневался. У меня не получилось сдержать лёгкую улыбку. — Есть у тебя в арсенале ещё интересные фокусы с ножами? — я в последний момент одумалась, когда едва не пошутила про «память на устройстве» или что-то типо того. Он снова как-то неуверенно кивнул. Солдат вдруг повернулся спиной к мишеням. Глядя чётко перед собой, он метнул нож через плечо. Лезвие вонзилось очень близко к центру мишени. — Круть, — протянула я почти с восторгом. Да, мне это нравилось. Но это всё ещё было опасно, а, значит, больше я так не буду. Точно не буду. Я ведь не знала, как работает мозг Солдата. Что если его сознание было таким же, как у ребёнка, который быстро привыкал бы ко всему хорошему? Было слишком очевидно, что если у Зимнего и была психика, то она должна была быть знатно покалечена, а психически-травмированный человек непредсказуем. Я не могла быть уверена в том, как Солдат отреагирует на постоянные подачки, комплименты и жесты моего милосердия. Так что больше никакой еды, не прописанной в диете, и никакой похвалы — а не то ещё привыкнет к этому. Кто знает, что творилось у него в голове. Через пару дней мне посчастливилось попасть на приём с Солдатом у техника. Свет в этом кабинете был слишком ярким, что было не свойственно помещениям ГИДРЫ. Раздавался ритмичный треск лампочки. Пахло железом и хлоркой, что никак не сочеталось с чёрной плесенью в углах и грязью между плиткой на полу и стенах. В общем, привычная мне обстановка. Техник — американец, к моему удивлению — с хлопком натянул резиновую перчатку, разложив инструменты на металлическом столе с неприятным лязгом. По крайней мере, мне сказали о том, что он техник. Но что он делал возле стола с многочисленными врачебными и хирургическими инструментами, я не могла понять. — Ну что, красавец, поехали? — его голос звучал фальшиво-бодро, пока он крутил в руках шприц с прозрачной жидкостью. Солдат стоял по стойке «смирно» у специального кресла — оно было похоже на то, в котором его обнуляли. Я заметила, как напряглись его плечи. Увидел ли Зимний схожесть кресел? Если да, то придал ли этому значение? — Это обязательно? — я невольно шагнула вперед. — В протоколе осмотра нет пункта про инъекции. — Это стандартная седативка, чтобы не дёргался, — техник — нашивка на его груди любезно сообщала мне, что его звали Томас — недовольно приподнял брови. Он потянулся к Солдату, но я поспешила прервать его. Сама не знала почему. А ещё мне было интересно, откуда во мне столько смелости. Хотя, если так подумать, на этой базе я не воспринимала всерьёз никого, кроме Карпова и Беннета. Я была без понятия, на какой ступени социальной лестницы этой базы я стояла, поэтому просто мысленно посылала всех, кроме тех двоих. Беннет странным образом умел давить на меня психологически, а Карпов по факту был моим начальником, пусть это ни разу не звучало вслух. Поэтому я без особого страха огрызалась на повара, охранников и всех остальных. Возможно, однажды это и аукнется мне, но вряд ли это произойдёт сейчас. А, значит, в данный момент это не должно меня волновать. — Он и так не дёргается. Техник фыркнул, но отложил шприц. — Ладно, ладно. Ого, он прислушался ко мне. Вдруг по статусу я была выше него? Если так, то возьму это на заметку и буду пользоваться. Солдат медленно повернул голову, его взгляд скользнул по моему лицу — быстро, почти неуловимо. Что-то мешало мне просто спокойно стоять и смотреть на то, как изредка вздрагивает его правая рука и напрягаются плечи. — Снимай рубашку, — буркнул Томас, включая сканер. Металлические пальцы дрогнули, расстегивая пуговицы. Тут уже напряглась я сама, потому что вдруг поняла, что ещё не видела Солдата без формы — точнее, без её верха. Если бы я всё ещё на сто процентов считала его роботом, то это не волновало бы меня. Но если он и был человеком, то мог испытывать, например, стыд или смущение? Какие у него возникали мысли и ассоциации при раздевании? Осознавал ли Солдат собственную наготу? На пару секунд я опустила взгляд в пол, как смущённая школьница. И всё же, услышав шорох, я не смогла сдержать любопытства. Когда ткань соскользнула, я тяжело сглотнула. Банально, но в предыдущие пару секунд я думала о торсе, ключицах или бицепсах. А в итоге я ни на что из этого даже внимание не обратила. Мой взгляд пал на шрамы, где и остановился. Их было так много — старые, новые, аккуратные хирургические и неровные, будто… Если честно, я не очень хотела думать, от чего они могли остаться. Но больше всего шрамов было там, где металл левой руки встречался с кожей. Выглядело это так, будто конечность буквально припаяли к его плечу. Кожа стянулась паутинкой, и было ощущение, что если Солдат слишком сильно дёрнет этой рукой, то она легко и с треском оторвётся. Воображение начало рисовать всевозможные картины процедуры, когда ему приделывали руку. Представить, как Солдат кричал, было не сложно — это я уже слышала. Но как ему, должно быть, было больно… Нет, этого я никак не могла представить. Даже если во время операции ему и кололи обезболивающее, металл наверняка прижился не сразу, да и раны долго заживали. Беннет так и не рассказал мне, с какой именно целью Солдату отрезали руку. Это был какой-то эксперимент? — Ну-ка, повернись, — техник грубо толкнул его в плечо. Шрамы, шрамы, шрамы. Воображение играло против меня, и я не успевала остановить его. Ожоги, швы, следы от лезвий и пуль. Сколько из этих отметин было получено Солдатом случайно? Никогда бы не подумала, что может быть тяжело смотреть на шрамы. Зимний повиновался, и мне показалось, что я увидела, как сжались его челюсти. Томас включил сканер — аппарат завизжал, испуская синий луч. Я не знала, для чего нужна была эта процедура, но выглядела она не очень обнадёживающей. — А теперь замри, солдатик. Луч пополз по спине, и вдруг… Солдат вздрогнул. Едва заметно — но я увидела. — Что это было? — я шагнула ещё ближе. Искренне не понимала, что происходило, но мне не нравилось. Солдату, кажется, тоже. — Ничего, — техник недовольно хлопнул по корпусу сканера. — Старая модель глючит. Но я не отводила взгляд от Зимнего. Его дыхание участилось — это было трудно заметить, если не присматриваться. А вдруг ему было больно? Техник вновь ударил по прибору. — Чёрт, ну что такое, а? — Раз оборудование неисправно, может, не надо экспериментировать? — я решила воспользоваться моментом, пока сканер не решил заработать. — Не хотелось бы потом отчёт о повреждениях полковнику Карпову нести. Томас ещё немного потряс прибор, а затем с разочарованным рычанием кинул его на стол. — Ладно, — недовольно буркнул он, а затем вновь повернулся к Солдату и кивнул на кресло. — Садись. Когда Зимний направился к креслу, мне удалось рассмотреть ещё больше шрамов на его теле. Этот на боку, видимо, от ножевого ранения. Длинный шрам на лопатке, судя по виду, остался от очень глубокого пореза. Пара неровных отметин от огнестрела в области живота. А вот шрамы на правом предплечье были не очень глубокими, зато чётко круглыми, разных размеров. Клянусь, я не хотела додумывать, от чего они, но мой мозг любезно сделал это за меня: словно о него сигареты тушили. Бычки и всякие эти толстые трубки, которые курили не менее толстые дядьки. Пока я думала об этом, техник успел уже что-то проверить — я прослушала, что именно. В это время Солдат вёл себя более-менее спокойно. — Следующая процедура — проверка нейронных связей, — Томас достал шприц с длинной иглой. Кажется, это была уже не «седативка». Солдат не шелохнулся, но я заметила, как его пальцы вцепились в подлокотники. — Это… больно? — сорвалось у меня прежде, чем я успела закусить язык. Техник усмехнулся. Я очень надеялась, что ему было плевать, насколько я очеловечивала Солдата. — Да ему всё равно. У него болевой порог искусственно повышен. Игла вошла в шею, и я увидела, как веки Солдата дрогнули. — Видите? Никакой реакции, — техник похлопал по щеке Солдата, как по неодушевленному предмету. — Значит, нормально всё. Мой желудок сжался. Ничего ему не всё равно. Он несколько дней назад кричал от боли. Он и сейчас её чувствует — моя уверенность в этом повышалась с каждой минутой. — Может, хватит? — я сделала шаг вперед. — Он и так в порядке. После обнуления не было никаких сбоев. Техник недовольно вздохнул — скорее всего, я раздражала его не меньше, чем он меня. — Протокол есть протокол. Далее проверка двигательных функций. Он взял электрошокер. Солдат замер, будто окаменел. Нет-нет-нет, только не электричество. Это ведь наверняка напоминало ему обнуление. Боже, как же мне хотелось заехать молотком, который зачем-то лежал на нижней полке этажерки, прямо по челюсти этого Томаса. — Подождите, стоп, — моя рука сама потянулась остановить техника. — Это ещё зачем? — По протоколу. И для уверенности, — он без церемоний приложил шокер к плечу Солдата. Тело Зимнего дернулось, но он не издал ни звука. Только глаза — Боже, его глаза — стали стеклянными и пустыми, будто он сознательно пытался отключиться. Я замерла на месте с чувством, что нужно срочно что-то сделать. В идеале — остановить уже этот бесполезный осмотр. — Видите? Совершенно нормальная реакция, — техник сделал пометку в карте. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Моему терпению пришёл конец, всё моё тело натянулось, подобно струне. Клянусь, если я сейчас ничего не сделаю, то взорвусь, и неизвестно, чем это обернётся. — Хватит уже, — я шлёпнула отчёт на стол. — Солдат в полном порядке. Осмотр окончен. Техник неожиданно для меня пожал плечами и вышел, оставив нас одних. Я замерла в ступоре на пару секунд, но, скорее всего, это не я повлияла на него, а по плану осмотр действительно можно было завершить на этом этапе. Солдат сидел неподвижно, взгляд устремлён в никуда. Но когда я сделала шаг к нему, он будто непроизвольно дёрнулся. Я подняла обе руки вверх, демонстрируя ладони. — Спокойно, у меня ничего нет. Мы здесь закончили, мне надо отвести тебя обратно в зал. Пойдём? Можно было увидеть, как опустились его плечи. Перед уходом я подошла к графину с водой и наполнила пластиковый стаканчик. Хотела выпить сама, а потом, сама того не заметив, протянула его Зимнему. — Хочешь пить? Это вода. Он не взял — лишь мельком взглянул на стаканчик. Теперь мне почему-то казалось, что в его взгляде были безысходность и смирение. Когда я смотрела на него в таком состоянии, у меня возникало только одно желание: посадить его в кучу мягких подушек и поставить перед ним ведро мороженого. Знаю, звучало глупо, но я просто не могла игнорировать этот его вид грустного щенка. Удивительно, что всего несколько дней назад я бы ни за что не подумала о чём-то таком. Чёртово обнуление всё изменило — не надо было мне идти туда. Я не должна видеть в Солдате человека, не должна, не должна… Я — его куратор, я могла разговаривать с ним или ещё как-либо взаимодействовать, но очеловечивать его я не имела права. Я приехала сюда, чтобы сменить обстановку и заработать денег, а не чтобы тусоваться с машиной-убийцей. Эта мысль всегда была при мне, но стоило мне увидеть Солдата с грустными глазами и подрагивающей правой рукой, как мысль в мгновенье испарялась. На обратном пути мне хотелось спросить у Зимнего, всегда ли эти осмотры проходят так? Всегда ли ему страшно и больно, всегда ли с ним так грубо обращаются? Я мотнула головой, уже примерно понимая, что услышала бы в ответ. Одним из главных правил на этой базе точно было «Зимний солдат — просто машина, и ничего более», и, кажется, все, кроме меня, успешно следовали ему. Чтобы выжить, мне нужно было быть, как все. Чёрт, за такие сложности мне обязаны были доплачивать. Но когда мы вернулись в тренировочный зал, вид поникшего Солдата вновь уничтожил мой инстинкт самосохранения. Я кивнула ему в сторону угла, который не попадал под камеру. — А у меня сюрприз для тебя, — я произнесла это так, словно безуспешно пыталась утешить ребёнка. — Ты же знаешь, что такое сюрприз? Солдат с непонимаем в глазах смотрел на меня. Сейчас у него по плану была послеобеденная тренировка — соответственно, приёмов пищи у него сегодня больше не будет. Я достала из кармана халата два яблока, и мне почти сразу показалось это глупым, будто Солдат рассмеётся прямо сейчас. Он тренируется на износ, его мучают на осмотрах и всяких процедурах, а я… просто приношу ему пару яблок. До процедуры я побоялась давать их ему — вдруг меня раскрыли бы. Не знаю, каким именно способом, но от паранойи в моей ситуации сложно было избавиться. — Наслаждайся, терминатор. Теперь я твой личный поставщик фруктов, — пробурчала я, устраиваясь на матах. — Надеюсь, ты оценил мой героический подвиг — украсть их у повара-ворчуна из-под носа. Солдат медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по круглым плодам, затем метнулся к стойке с оружием. — Сначала съешь хотя бы одно, потом потренируешься. Не переживай, я никому не скажу. Не сразу, но он всё же потянулся за красным яблоком — осторожно, будто это артефакт. Зелёное осталось лежать на месте. Почему красное? Солдат выбрал его из-за цвета, или потому что знал — красное слаще? Или вообще просто взял то, что первым под руку попалось? Его пальцы сжали плод — большой провёл по гладкой кожуре. — Ты ведь ел яблоки когда-нибудь? Он замер. Я фыркнула, откидываясь на спинку стула — хотя бы раз наверняка ел. — Ладно, сенсорное восприятие у тебя явно в порядке. Теперь попробуй на вкус, а не то я зря рисковала своей репутацией. Он поднёс яблоко ко рту. Откусил. И тогда мне показалось, что его глаза на пару секунд ожили, словно он действительно никогда не пробовал этот фрукт, а теперь восхищался его вкусом. — Ну что, впечатляет? — я скрестила руки, стараясь сохранить саркастичный тон, но уголки губ предательски дёрнулись. — Другое можешь съесть после тренировки, если захочешь. Или сейчас. Но внезапно он подтолкнул второе яблоко ко мне. Его движения были такими медленными и неуверенными, словно он боялся, что за такой жест я запульну в него фрукт со всей силы. Я застыла с открытым ртом. — Ты… — мои пальцы неловко сомкнулись вокруг плода. — Отдаёшь его мне? Я так-то принесла его для тебя. Солдат не ответил. Просто продолжил хрустеть сладким яблоком. Я хотела спросить его ещё раз: точно ли я могу съесть второе. Но в груди было так тепло от его милого пожертвования, что как будто самым правильным решением было просто принять его. Клянусь, это было настолько странно — по-хорошему странно — что сердце забилось с невероятной скоростью. Я была почти в восторге, который могла бы сравнить разве что с теми эмоциями, с какими дети в Рождество находят подарки под ёлкой. — Спасибо, — всё так же удивлённо произнесла я, кусая яблоко. На пару секунд он замер, словно не понял, что я сказала. Я тоже не сразу осознала причину такой реакции. Через пару минут до меня дошло: а благодарили ли его когда-нибудь? Если и да, то я думаю, что не слишком часто. Для самой себя я вновь убедилась — мне нравилось это. Нравилось видеть, как он пробует новое, нравилось нарушать правила ради этих маленьких моментов, от которых уровень серотонина в моей крови зашкаливал.

***

Я остановилась перед тяжелой металлической дверью без номера. Сегодня был первый день, когда я самостоятельно забирала Солдата из камеры. Я должна была отвести его в тренировочный зал, где он возьмёт оружие и нужную форму для тренировки на полигоне. Зимний жил, как и ожидалось, не на одном этаже со всеми остальными сотрудниками — так сделали специально, дабы не водить его лишний раз через лифт. Карпов говорил, что чем меньше Солдат знает о том месте, где он находится и живёт, тем лучше для всех. Поэтому Зимнего разместили на том же этаже, где проходили его тренировки, осмотры и обнуления. От этого факта мне становилось грустно за него. Вся жизнь Солдата ограничивалась одним этажом и полигоном за базой. Ну и какими-то там миссиями, на которые за время моего пребывания здесь он ещё ни разу не отправлялся. Мне было жутко интересно посмотреть на комнату Солдата. В какие условия они поместили своё мощнейшее оружие? Почему-то мне казалось, что то, что я увижу, не приведёт меня в восторг. Код на панели, которым со мной поделился Карпов, я набрала автоматически: три, два, пять, пять. Что за рандомный набор цифр? Дверь лязгнула и открылась с противным скрипом. Меня встретила темнота — точнее, по сравнению с освещением в коридоре, это был настоящий мрак. Единственным источником света была тусклая лампочка, висящая в самом углу, но толку от неё почти не было. Комната. Нет, даже не комната — камера три на три метра, с голыми бетонными стенами. Ни кровати, ни стула или стола, только тонкий матрас на полу и ведро в углу. Если честно, сначала я не поверила в то, что видела. Боже, это было ужасно. Уверена, в самых страшных тюрьмах мира условия в камерах намного лучше, чем здесь. Человек тут не выжил бы. Как минимум — сошёл бы с ума. А ещё здесь было холодно, и этот омерзительный холод проникал прямо под кожу. Пахло, как и всегда, плесенью и сырым бетоном. Возникло глупое желание выпросить у Карпова другую, более уютную комнату для Солдата. Зимний сидел на этом самом матрасе, прислонившись спиной к стене, и поднял голову, когда я вошла. Клянусь, котёнок в коробке — это была моя первая ассоциация. — Черт возьми… — вырвалось у меня прежде, чем я успела сдержаться. Он был уже одет в свою обычную форму, и мне стало интересно, в чём он спит. Я заставила себя сделать шаг внутрь, стараясь не смотреть на следы на стенах — какие-то тёмные кляксы, трещины, даже вмятина. Взгляд скользнул к ведру в углу — видимо, это была замена туалета. Я точно знала, что рядом с тренировочным залом находился общий душ, но, так как на этом этаже больше не было жилых комнат, никому, кроме Солдата, туда не оставалось ходить. Тогда, в теории, всё было нормально, ведь машинам больше ничего и не нужно было — наверняка этой идеей руководствовались те, кто заселил Зимнего сюда. Но был ли он машиной? Может и был, но я ведь уже знала, что не на все сто процентов. — Пора на тренировку, — сказала я, но голос звучал хрипло. Солдат встал с неестественной плавностью. Он даже не заметил моего изумления, ну или не придал ему значения. Возможно, в его понимании — каким бы оно ни было — жить в таком месте было нормой. И от этого во мне вновь проснулась жалость. Я сглотнула ком в горле. — Эй, подожди… — я оглянулась, проверяя наличие камер, которые могли смотреть в нашу сторону. Не найдя таковых, я сунула руку в карман и достала завернутый в салфетку кусок сыра. — Прихватила с завтрака. На, если хочешь. Кажется, таскать ему еду у меня вошло в привычку. Это могло плохо кончиться — вдруг теперь после каждого моего приёма пищи он будет ждать, что я принесу ему что-нибудь. Но я просто не могла — стоило мне увидеть лишний кусок и малейшую возможность унести что-то с собой, как я сразу думала о Солдате. Он замер, затем медленно протянул руку. Его пальцы слегка дрожали, когда брали сыр. — Ладно, пошли, — я резко развернулась, не в силах больше смотреть на эту камеру. — Только ешь быстро, а то мало ли кого мы в коридоре встретим. Он последовал за мной, и вдруг его металлические пальцы слегка коснулись моего локтя. Я обернулась, вздрогнув от внезапного холода. Его прикосновения я пока что не могла воспринимать, как что-то естественное. Солдат стоял, держа перед собой развернутую салфетку — он аккуратно разломил сыр пополам и протягивал одну часть мне. — Я… — я озадаченно приподняла бровь. — Я уже ела. Он не опустил руку. Не доверял мне? Хотел, чтобы я съела свой кусок первой, с целью посмотреть, что со мной будет? Другой причины я не могла придумать. — Ладно, — я взяла половинку. — Раз ты так настаиваешь… Сыр обошёлся мне в один укус. Удивительно, но Солдату — в несколько. В тренировочном зале мы подошли к складу ящиков, где в одном из таких лежала стопка чёрной одежды. Солдат нацепил дополнительный жилет, а затем потянулся к высоким армейским сапогам. Пока он одевался, я решила подать ему пистолет — этот жест тоже удивил Зимнего, судя по его заминке и озадаченному взгляду на оружие. Казалось, любое действие окружающих, при котором Солдат не страдал или не испытывал боли, вызывало у него недоумение. Я поймала себя на том, что от этой мысли испытывала нечто вроде грусти. И жалости, как всегда. Не понимаю, почему я тормозила раньше, но было слишком очевидно, что Солдату приходилось терпеть физическое насилие со стороны Карпова и прочих сотрудников. Никто здесь не считал его за человека, а значит его можно было толкать, пинать — в общем, можно было делать всё, что угодно, ведь это допускалось. Никто здесь не вступится за Зимнего, а он, в свою очередь, не станет протестовать и сопротивляться — по протоколу не положено. Ничто не ограничивало людей, хотя после всего этого и людьми их нельзя было назвать. На выходе нас уже ждали четверо охранников с автоматами. Когда в лицо ударил ледяной ветер, я вдруг осознала, что не была на улице несколько дней. Снег попадал в глаза — снова разыгралась метель. Здесь всегда такая погода, или это просто мне так везло? Солдат уверенно шёл чуть впереди меня, охранники плелись сзади. Я, едва переставляя ноги, попыталась поплотнее закутаться в куртку. Планшет в этот раз я решила оставить на базе. — Какой смысл постоянно морозить задницу, если в такую погоду никто здесь не переставляет мишени и не обновляет полосу препятствий? — недовольно проворчала я. Не знаю, услышал ли меня кто-нибудь в такую метель, но ответа всё равно не последовало. Из-за плохой видимости охранники остановились не слишком далеко от нас с Солдатом. — Ну, давай, — я махнула рукой в сторону заметённой снегом полосы препятствий и высоких деревьев. — Выносливость, стрельба в экстремальных условиях, скорость… Ладно, сам разберёшься. Солдат без колебаний направился в указанную сторону. Я ещё раз окинула взглядом его внешний вид. Форма плотно облегала его тело, так что, по идее, ему не должно было быть холодно. Вспомнились слова Карпова: актив должен сохранять функциональность в любых условиях. Страшно было представить, в какие такие условия он был готов отправить Солдата ради экспериментов на выносливость. Раздались выстрелы — ровные, размеренные. Солдат начал работу, а я начала свой квест — попробуй не замёрзнуть насмерть. Так как планшета у меня с собой не было, приходилось проверять время на умирающем от холода мобильнике. Чтобы отвлечься, я стала задаваться всякими глупыми вопросами. Мог ли Зимний солдат замёрзнуть? Что ему нравилось больше, зима или лето? Кажется, последние полезные клетки моего мозга медленно леденели. Появились и те вопросы, которые прочно засели в моём сознании и как-то особо настойчиво требовали ответов. Откуда появился Солдат? Он ведь человек — я про его тело и, в целом, физическую оболочку. Не думаю, что его вырастили в пробирке, а значит у него были родители — биологические, как минимум. ГИДРА взяла его ребёнком, или где-то в мире всё-таки есть город, в котором у Солдата были детство и имя? Зимний когда-то был таким же ребёнком, какие пробегали возле моего дома в Воркуте и кричали, торопясь в школу. Насколько я знала, он родился где-то в первой половине прошлого века. Возможно, мама и папа каждый день ждали его в уютной старой однушке, пока совсем ещё юный мальчишка гонял мяч вместе с друзьями и звонко смеялся. А может, всего этого и не было. Может, его с самого детства тренировали и растили, как солдата. Как будто этот вариант получше будет — так Зимний хотя бы мог не тосковать по прошлому, которого не было. В любом случае что бы ни было раньше, сейчас Солдат — это просто оружие сомнительной организации. У него нет семьи, друзей, уютной квартиры или даже комнаты. Он не смеётся и почти не говорит. Наверное, не было смысла думать о том, кем он был раньше, ведь теперь он и сам не помнил об этом, а окружающим было наплевать. Если в прошлом он и был кем-то другим, то от того человека осталась лишь физическая оболочка. Солдат время от времени появлялся в поле моего зрения, но в основном он носился по полосе препятствий, стрелял по деревьям и замёрзшим мишеням, скакал по веткам где-то сверху. Я усмехнулась — не Солдат, а обезьянка. Он вернулся ко мне только тогда, когда у него закончились все патроны. — Эх, вот досада, — я наигранно грустно вздохнула, смотря, как Солдат убирает пистолет за пояс. — Как жаль, что никто из нас не взял больше патронов. Ну, тут уже ничего не поделаешь, придётся возвращаться. Я в ожидании посмотрела на Зимнего. Он лишь послушно кивнул, уставившись на снег под ногами. Я довольно встрепенулась. — Чудесно! Тогда возвращаемся. Я сделала пару шагов вперёд, пытаясь разглядеть сквозь снежную пелену охранников. Поднялся ветер. Грохот, раздавшийся откуда-то сверху, заставил меня замереть на месте. Я подняла голову — возле меня упало несколько веток и комков снега, а затем, словно при эффекте «слоумо» в фильме, я заметила летящую прямо на меня снежную шапку. Тело, как назло, отказалось двигаться. Затем — довольно сильный удар в спину. Я полетела вперёд, падая в сугроб, и примерно в этот же момент где-то рядом на землю с грохотом обрушилась тонна снега с ветками разных размеров. — Чёрт! Снежная пыль забилась в рот, нос, глаза. Я барахталась, как рыба на берегу, пока чьи-то руки вытаскивали меня наружу. Спустя пару секунд мне удалось увидеть, что это был один из охранников. — Вы в порядке? Солдат стреляет по деревьям на этой территории, лучше отходить подальше во время тренировок. Я отплевывалась от снега и грязи, которых успела наглотаться. Огляделась. — Где… — я заглянула за спину охранника. Солдат стоял в трех метрах прямо рядом с упавшей кучей снега и исподлобья смотрел в нашу сторону. Это он толкнул меня — а кто ещё. Других вариантов не было. Остальные трое охранников держались поодаль, но, кажется, ни один из них ничего не заметил — в том числе и тот, что сейчас стоял рядом со мной. Я раздражённо отступила, отмахнувшись. — Всё в порядке. Возвращаемся на базу. Мужчина неуверенно пожал плечами, а затем махнул своим, чтобы они двигались обратно. Сам он поспешил догнать товарищей, хотя кто-тот из них должен был замыкать наш недружный строй. Но, видимо, охранники привыкли, что на таких тренировках Солдат никогда не пытался сбежать, потому и не волновались. По мне так это было крайне безответственно — Зимний ведь в любой момент мог выйти из строя и решить пристрелить нас всех. Они даже за пушки свои схватиться не успеют. Я специально отставала от Солдата на несколько шагов, размышляя о том, что, наверное, следовало бы поблагодарить его. Но разве ему будет не всё равно на благодарность, которая ограничится словами и не будет подкрепляться никакими действиями? Он сам говорил очень мало. Может, для него слова не были важны? Не было смысла в обычной словесной благодарности, если через час его могли вновь ударить на медосмотре или тренировке. С другой стороны, лучше уж сказать «спасибо», чем не сделать ничего. Хотя это почему-то было так волнительно, словно я собиралась сделать что-то интимное по отношению к Солдату. Зимний шёл, опустив голову, и, когда я уже собралась с духом, чтобы произнести одно единственное слово, он вдруг остановился. Вот так просто и резко, прямо на протоптанной охранниками тропинке. — Эй, терминатор! — крикнула я сквозь вой ветра. Ладно, поблагодарю потом. — Ты замёрз что ли? Я обошла его, чтобы оказаться спереди, и заглянула в его лицо. Он всё ещё смотрел вниз, на снег, но при этом сам будто находился не здесь. Бросив ещё одно нетерпеливое «эй», я стала ждать его действий. С минуту ничего не происходило, и я снова начала замерзать. Но стоило мне вытащить руку из кармана, чтобы лёгким толчком в плечо привести Солдата в чувство, он внезапно вновь решил заговорить. — Упал… — из-за ветра я едва расслышала. — Что? Он сделал шаг назад, а затем неожиданно опустился на колени в снег. Не случайно поскользнулся, как в прошлый раз, а намеренно сел. Я даже растерялась. Металлическая рука Солдата сжала горсть снега. Забыв про охранников, я опустилась на одно колено рядом с ним — не слишком близко, но так, чтобы мне не приходилось кричать. — С тобой что-то не так? Травма? Повреждения? — я не решалась прикоснуться. Происходящее реально пугало меня — я не знала, что делать. Мой взгляд быстро заскользил по Зимнему в поисках ранений или хотя бы крови. Он мог неудачно приземлиться и из-за этого что-то вывихнуть или сломать. Или пуля могла как-то срикошетить и задеть его. Вроде он был не бледнее, чем обычно. Крови я не обнаружила, как и неестественно вывернутых конечностей. Солдат продолжал сверлить пустым взглядом снег. — Я упал, — повторил он, сжимая снег, когда я уже начала паниковать. С моих губ сорвался вздох одновременно облегчения и раздражения. Видимо, это был просто очередной сбой. — Да, ты упал, — я опёрлась локтями на собственное колено, чуть наклонившись корпусом вперёд. — Как и в прошлый раз. Такое бывает, это не страшно. Здесь скользко. Сейчас он, конечно, не упал, а добровольно плюхнулся в снег, но мне показалось, что переубеждать его бесполезно. Можно было бы снова начать психовать и бросаться оскорблениями, но меня всё ещё немного съедала совесть. Я обернулась, услышав торопливые шаги — Солдат не отреагировал. Двое охранников почти бежали к нам — удивительно, что они вообще соизволили вернуться. Вдруг один из них — тот, что помоложе — поскользнулся. В попытке удержать равновесие, он замахал руками, в том числе и той, в которой у него был автомат. Выстрел раздался куда-то наверх. Я лишь слегка вздрогнула. Второй охранник резко замер, но уже через пару секунд громко материл того, который накосячил. Я бы к нему присоединилась, да только боковым зрением увидела, как дёрнулся Солдат — обе его руки потянулись к голове, словно он пытался прикрыться от возможной опасности, но остановился. На секунду на его лицо вернулся испуг — тот же, что был на обнулении. Чёрт, ну нет, я же так старалась забыть это его выражение… Он быстро опустил руки вниз, опомнившись, но я же увидела. И почувствовала то же самое, что и на обнулении, когда смотрела на Солдата, прикованного к креслу. Зимний снова невольно напомнил мне о том, что он живой. А его реакция на внезапный выстрел лишь подтвердила мои догадки о том, как с ним здесь обращались — тут и психотерапевтом не нужно было быть. — Ты в себе вообще? Какого хрена ты бежишь по льду с оружием, если у тебя руки не из того места растут?! — я повернулась спиной к Солдату, намеренно закрыв его от взора охранников. Мужчина явно собирался что-то сказать, но я не дала ему и слова вставить. — Солдат после обнуления ведёт себя нестабильно, а вы стреляете направо и налево! Я не собираюсь оправдывать вас перед Карповым, если Зимний вам руки повырывает. Я не только собиралась отвлечь внимание охранников от состояния Зимнего. Меня действительно разозлил тот факт, что они напугали его, хотя, казалось бы, какая мелочь. Хотела бы я знать, как часто в течение дня Солдат испытывает страх. И что он чувствует в остальное время. Боялся ли он Карпова? Боялся ли он, когда в его камеру заходили люди с оружием? Возможно, он даже не осознавал того, что чувствовал страх смерти. Если, конечно, вообще понимал, что может умереть. Сказав охранникам ещё несколько ласковых слов, я попросила их вернуться к базе, а мне дать пару минут с Солдатом. Старший из них благополучно заявил, что «не положено», поэтому пришлось почти буквально наплевать на его присутствие. Я села перед Зимним на корточки, колени коснулись сугробов. Он смотрел вниз перед собой, словно был не здесь и видел что-то, чего не видела я. Зрачки сузились, а металлическая ладонь вдавила снег в землю. Я осторожно коснулась плеча Солдата, привлекая его внимание. Только бы не спровоцировать паническую атаку… — Они просто промахнулись, в тебя не целились, — зачем-то сказала я. Не знаю, просто подумала, что Солдат мог бояться этого. Но он продолжал смотреть в снег с таким выражением лица, словно сейчас расплачется. Мне показалось, что сейчас он снова скажет о том, что упал. Я не понимала, почему он придаёт этому такое значение, но, очевидно, это пугало его. Может, за это его били на тренировках, и он ждал… наказания? От этой мысли я невольно вздрогнула. — Сегодня это допустимо — упасть. Как и в прошлый раз. Тут очень скользко. Я старалась говорить как можно убедительнее, а то вдруг Солдат думал, что должен всё делать идеально независимо от обстоятельств. Хотя чего я ожидала, если Карпов внушал ему буквально то же самое. Велев Солдату подниматься, я не слишком настойчиво потянула его за локоть. Он послушался, но всё ещё смотрел вниз перед собой. Брови его изогнулись ещё сильнее, придавая лицу чересчур грустное выражение. Он словно отчаянно хотел, чтобы я поняла то, что он пытался сказать. Но я не понимала, и это разочаровывало его. Мне показалось, что охранник лишь мельком зыркнул на нас, поэтому я просто решила игнорировать его. Перед лифтом пришлось стряхнуть снег с ботинок. На нужном этаже я мягко подтолкнула Солдата, но вслед за нами ещё зачем-то вышел этот самый охранник. К слову, он же и вытащил меня из снега после спасительного толчка Зимнего. Остальные поехали дальше без него вниз, а я повела Солдата по коридору к тренировочному залу. Охранник ушёл вперёд и вдруг начал приближаться к кабинету Карпова. Сердце забилось в учащённом ритме, а сама я чуть не оступилась — ноги на пару секунд стали ватными. «Он видел» — пронеслось в голове. Этот мужчина видел, как Солдат оттолкнул меня, чтобы я не попала под снежную лавину, заметил, что происходило на этой дурацкой ледяной тропинке между полигоном и базой, когда мы возвращались, — да как там можно не заметить, если он прямо рядом стоял. И теперь он пошёл докладывать. Клянусь, так страшно мне не было очень и очень давно. Что мужчина скажет Карпову? Чёрт, он наверняка всё не так понял, да ещё и надумал, наверное, чего-нибудь. — Эй, ты куда? — не задумываясь крикнула я. Мужик даже не обернулся, а лишь стремительно приближался к кабинету. — Отчитаться полковнику о тренировке, — бросил он. Так и знала, блин. — Но это моя обязанность! Я сдам ему письменный отчёт! Я повозмущалась на весь коридор ещё немного, но меня благополучно проигнорировали. Охранник зашёл в кабинет, хлопнув дверью. Меня начала охватывать паника. Он сказал, что хочет просто отчитаться, что должно было меня успокоить, но легче не стало. Я всё равно чувствовала, что что-то не так. Вариантов действий не было, ведь сейчас уже ничего нельзя было сделать. Деваться мне было некуда, впрочем, как и Солдату. Разговор с последующим выговором или даже, не дай Бог, наказанием был неизбежен. Руки задрожали. — Проклятье! — я ударила ладонью по бетонной стене и потянула Солдата за ремешок на плече. — Давай, пошли отсюда! Я попыталась ускориться, но Зимний не торопился. Он всё ещё пребывал в своём полуамёбном состоянии, в которое впал по дороге с тренировки после случая на обледенелой тропинке. А мне хотелось поскорее спрятаться за поворотом: я боялась двери в кабинет Карпова так, словно оттуда в любой момент могло выйти настоящее чудовище, а не полковник — хотя велика ли была разница? И тут Солдат вдруг остановился. Я подёргала его за ремешок и за рукав, но он ни в какую. Кабинет Карпова был в пяти метрах от нас. Мне стало настолько страшно, что в моменте захотелось просто убежать, оставив Зимнего тут. Но смысла в этом не было, поэтому я просто зашипела, боясь, что полковник услышит. — Солдат, пойдём отсюда. Я тебя очень прошу. Привычной язвительности в голосе и след простыл. Подпрыгивая от адреналина, я потрясла его за плечо. Глупо, конечно, что я так старалась скрыться. Куда бы я сейчас ни пошла — в зал, столовую или свою комнату — меня везде нашли бы, даже камеры не пригодились бы. Мне просто хотелось оттянуть неприятный момент. Как будто прямо сейчас мне досталось бы больше, чем через пару часов. — Солдат, ну пожалуйста… Чёрт меня дёрнул коснуться его ещё раз, ведь именно в этот момент дверь скрипнула. Я отпрыгнула от Зимнего, как ошпаренная, но было поздно. Карпов уже стоял в коридоре и смотрел на нас. Мне показалось, что я не могу дышать. Пытаться остановить дрожь в руках было бесполезным делом. — Мисс Кроуфорд, хорошо, что вы здесь, — ледяным тоном произнёс Карпов. — Я как раз собирался кое-что обсудить. Я тяжело сглотнула. Охранник тоже вышел из кабинета и следил за развивающейся сценой. Клянусь, я пристрелю его при первой удобной возможности. — Я слушаю, сэр, — я сверлила взглядом ботинки Солдата. Полковник остановился сбоку от нас, и мне показалось, что сердце остановилось. Я даже не понимала, откуда взялся этот дикий страх. — Почему до меня дошёл слух, что вас с активом связывают не только профессиональные отношения? Вот так сразу, прямо в лицо? На такое заявление я едва воздухом не поперхнулась. Тот охранник оказался ещё более изобретательным, чем я думала. Мне едва удалось подавить смешок и засунуть свою язвительную интонацию глубоко в задницу. Конечно, нельзя было сказать, что мне абсолютно нечего скрывать из наших с Солдатом отношений, но это было совсем другое. — Не понимаю, о чём речь. Мы только что вернулись с тренировки на полигоне, которая прошла успешно. — То есть вы отрицаете, что вас связывает что-то кроме рабочих отношений? — Ну разумеется, — я нервно усмехнулась, ведь на сто процентов правдой это не было. Карпов молчал несколько секунд, но мне они показались вечностью. Пульс грохотал в ушах, сердце бешено колотилось, и мне даже казалось, что оно стучало о грудную клетку слишком больно. — Интересно, — медленно протянул он. — Тогда почему он бросился спасать вас от сугробов? И что за инцидент после тренировки? Я застыла. Он всё знает. Чёрт, чёрт, чёрт! Что стало с предыдущими кураторами? Теперь я задавалась этим вопросом всерьёз, ведь, по-видимому, со мной произойдёт то же самое. Ну что такого, если он спас меня от сугроба? Да многие на его месте сделали бы так, если конечно я не слишком сильно верю в человечество. Но эмоции и тем более забота по отношению к кому-либо для Солдата были настолько нетипичны, что за их проявление следовало наказание. Нет, даже не так — его программировали, рассчитывая на то, что он станет безэмоциональной и бессердечной машиной. ГИДРА не любила проваливаться в экспериментах, тем более таких серьёзных, а значит все, кто работали с Солдатом, должны были следить за этими нюансами. — Не знаю, может он по инерции оттолкнул меня… — тихо и слишком неуверенно произнесла я, растеряв свой пыл. — Он не запрограммирован на это, мисс Кроуфорд. У него может быть какой-то слабый инстинкт самосохранения, но позывов к спасению других он не должен испытывать. Видимо, Карпов был бы только рад, если бы на меня свалилась куча снега с дубинками в придачу. Я ощущала угрозу во всём: в его движениях, в позе, в голосе. Мозг лихорадочно подкидывал варианты отговорок, девяносто процентов которых были в мою пользу, но не в пользу Солдата. Я не хотела, что ему было плохо, но страх за саму себя перевешивал чашу весов. Слишком уж я боялась возможных последствий и мысли о том, что под полигоном находилось кладбище кураторов Зимнего солдата. — Ну, я не знаю, может… — продолжила лепетать я, но Карпов грубо прервал меня. — Мисс Кроуфорд. Вы, кажется, забыли, что имеете дело с оружием. С оружием, и только с ним. Полковник чуть развернулся ко мне. Я заметила, как дёрнулся Солдат, подняв голову, — Карпов тоже не упустил это. Мог ли Зимний переживать за меня? Если и да, то сейчас это было совсем не кстати. Но угрозу от полковника я ощутила почти физически. Казалось, если я сейчас не скажу что-то убедительное в своё оправдание, то будет плохо. И я сказала. — Но я правда не знаю! Я просто привела его на тренировку. Я и сама была удивлена от его поступка. А случай после тренировки… Возможно, программа сбоит после обнуления — откуда мне знать? Я не могу пока рассуждать о таком его поведении — пока недостаточно хорошо его знаю. И как он устроен я тоже ещё не полностью изучила, вот и испугалась — действовала по наитию. Он так не делал ни разу, я вообще без понятия, зачем и почему он это сделал. Лучше бы я молчала, но для меня это был единственный выход. Слова звучали убедительно, но облегчения я не почувствовала. На Солдата я не смотрела — просто не могла. Ведь получалось, что я просто всё свалила на него. Поведение Зимнего можно было объяснить: возможно, он был благодарен мне за какую-никакую заботу, потому и спас. Но Карпову этого не объяснить, поэтому в его глазах Солдат сбоил, и это был только его недостаток. Боже, как же я подставила его… Я очень боялась заглянуть в глаза Зимнего — не знала, что могу там найти. И не понимала, что было бы хуже — полное безразличие и пустота или боль от предательства. Наверное, всё-таки второе. Карпов вновь замолчал, а в воздухе повисла угроза. Он медленно повернулся теперь уже к Солдату, и я испугалась. Не подумав, подняла голову и посмотрела на Зимнего, который теперь был под прицелом вместо меня. И из-за меня. Да, я могла бы как обычно начать оправдываться: я не просила его спасать меня, я не сделала ничего, чтобы у него произошёл этот странный сбой с падением, это не моя вина. Но почему-то сейчас я даже в мыслях не могла заикнуться об этом. Ощущение того, что я подставила Солдата, прочно закрепилось в сознании и съедало меня изнутри. И не было бы этого чувства, если бы я не знала, как наказывают в ГИДРЕ. И как наказывают Солдата — точнее, конкретно этого я не знала, но представить могла, да и процедура обнуления уже многое показала. — Ты что, решил ухаживать за своим куратором, мясо? — неожиданно произнёс Карпов как-то насмешливо и одновременно угрожающе. От этих слов я едва не дёрнулась. Как наивно и по-человечески рядом с Солдатом звучало слово «ухаживать». Зимний стоял неподвижно, но я видела, как дрогнула его нижняя губа. Совесть в эту секунду почти сожгла меня изнутри. Я поступила ужасно, чтобы обеспечить себе безопасность. Но что теперь будет с Солдатом? — Вижу, пора напомнить тебе о дисциплине, — Карпов скользнул взглядом по Зимнему, а затем — по мне, словно проверял мою реакцию на это заявление. Он кивнул охраннику, который всё это время тихо стоял возле открытой двери в кабинет. — Отвести объект на коррекцию. Десять минут током. Я невольно дёрнулась вперёд, но поспешила остановиться — не для того я придумывала такой убедительный текст. — Постойте, зачем ток? У него же недавно обнуление было. Мне говорили, это может негативно сказаться на его функциональности. А если с ним что-то в мою смену случится? Претензии потом ведь ко мне будут… Такая моя «эгоистичная сторона» явно нравилась Карпову намного больше. И этим эгоизмом я пыталась прикрыть своё беспокойство за Солдата. И я хотела бы, чтобы Зимний понял это, но судя по тому, как чуть сдвинулись его брови и какими пустыми стали его глаза, можно было предположить, что врала я слишком убедительно. — Не переживайте, мисс Кроуфорд, на этот раз это будет не обнуление. Обычный электрошокер. Охранник увёл Солдата, и последний даже не обернулся. Я проводила их взглядом до самого конца коридора. Для Зимнего я стала предательницей. Всё, чего мы добились с таким трудом — эта чересчур хрупкая связь — рухнуло в одно мгновенье из-за моей трусости. Отчего-то я была уверена — Солдат больше не пойдёт на контакт. Он думал, что я отреклась от него. И это слишком неприятно резануло по моей душе — я боялась признаться самой себе в том, что мне было почти больно от этого. Но, может, оно и к лучшему? Ведь если у нас будут исключительно рабочие отношения с Солдатом, и я буду хладнокровным куратором, то не будет возникать таких опасных ситуаций — опасных и для меня, и для него. Да, наверное, я всё-таки правильно рассуждала, когда думала о том, что нужно перестать думать о Солдате. Карпов нехотя отпустил меня — доказательств моих нарушений у него не было. Первым позывом было пойти за Солдатом, чтобы проверить, как он: не слишком ли сильно его мучили, в порядке ли он, хочет ли есть или пить. Впившись ногтями в ладони, я шикнула на саму себя и направилась к лифту. Я не должна больше проявлять человечность, иначе мог пострадать Зимний. Забавный парадокс — это ведь тоже было заботой о нём. Дверь моей комнаты на удивление захлопнулась с таким звуком, словно крышка гроба. Я прислонилась к холодному металлу, стараясь дышать ровно, но воздух упрямо не шёл в лёгкие. Десять минут током. Эти слова били по вискам, как молоток. Я зажмурилась, но перед глазами всё равно стоял его взгляд — тот самый, пустой и какой-то раздавленный, прежде чем его увели. Пришлось подойти к умывальнику и включить воду, чтобы прийти в себя и смыть с рук невидимую грязь. Мыло выскользнуло из пальцев, руки дрожали. Я всё испортила. Снова. Я так старалась заглушить это чувство вины внутри себя, и у меня почти получилось. А сейчас в очередной эгоистичной попытке спасти свою шкуру я просто спустила все труды в унитаз. Но, как ни странно, это не было главным. Я даже и не знала, что конкретно занимало первое место у моей совести в списке косяков, но точно не это. А в мыслях всё равно оставался Солдат с видом побитой собаки. Я схватилась за раковину, почувствовав, как подкатила тошнота. — Это даже не обнуление. Всего лишь десять минут, — попыталась убедить себя, глядя в потёртое зеркало. — Он же просто оружие, просто машина. Но эти слова уже давно потеряли свою силу — не знаю, зачем я продолжала повторять их. Он был человеком. Он и сейчас человек. Может, не целиком, может, всего лишь на какие-нибудь тридцать процентов, но он не был абсолютным роботом — я видела это. Да любой бы увидел! Просто здесь никому не было до этого дела. Я не знала, делал ли Солдат это нарочно: позволял себе эти слабости, давая мне увидеть в нём что-то кроме программ. Может, он специально тряс правой рукой, имитируя дрожь. Может, специально искал момент, чтобы бросить в мою сторону один из своих «щенячьих» взглядов. Может, всё это изначально было его планом побега. Ну а что, я бы прониклась, повелась на его спектакль и помогла бы уйти. Да даже если и так — даже если он хотел сбежать, то у него были на то причины. Солдат заперт здесь, стабильно подвергается физическому и психологическому насилию — его можно было понять. И даже если он и хотел сбежать — у него не получилось. Были у Солдата такие потерянные глаза из-за моего предательства или из-за проваленного плана… Какая к чёрту разница, если перед глазами всё ещё был его стеклянный взгляд? Я отвергла его. Публично — перед Карповым и перед тем грёбанным мудаком охранником. Вдруг Солдат начал видеть во мне союзника и поэтому позволил себе проявить слабость, а я, как и все вокруг, оставила его одного? Мы ведь только начали ладить, а теперь я просто стала его очередным надзирателем. — Прекрати, — приказала я себе вслух. — Ты выполняла приказ. Ты сохранила свою позицию. Но от этих мыслей стало ещё хуже. Я начала метаться по комнате, как дикое животное в клетке. Ну да, я струсила и решила пойти по пути наименьшего сопротивления — сдаться и убежать, поджав хвост. А Солдат наверняка ещё и стерву во мне увидел — если вообще знает о таком типе девушек. Хотя я определённо заслужила это. Да и чем я лучше трусливой, эгоистичной стервы? Найди десять отличий, которых нет. — Нет, нет, нет. Всё правильно. Всё правильно. Карпов мог отправить меня на ту же «коррекцию». Мог вообще приказать устранить. Я остановилась у стены, прижав к ней лоб. Холодный бетон немного остудил пылающие щёки. Слова не помогали. Впервые я испытывала такое отвращение к самой себе. Невольно в голове начали возникать образы Солдата, сидящего в том же кресле. Его били током, и он кричал. На секунду мне показалось, что действительно слышу его крик. Мотнув головой, я ударила кулаком по стене — один раз, другой, пока боль в костяшках не перекрыла боль внутри. Опомнилась только тогда, когда на бетоне остались кровавые следы. Я медленно сползла на пол и закрыла лицо дрожащими руками. Он теперь никогда не доверится снова. Обо всём, что было, можно забыть. Бывало ли уже такое до меня с другими кураторами Солдата? Они тоже подкармливали его? Тоже зажмуривались, слыша его крики? Возникало ли у Зимнего чувство защищённости хоть раз? Нет, не безопасности, а именно защищённости. Когда знаешь, что кто-нибудь обязательно будет рядом и не позволит, чтобы с тобой что-то случилось. Но какая разница, если теперь рядом с ним лишь трусливая я. И именно своей трусостью я вернула его в ту тёмную коробку, где он всегда жмётся в дальний угол, пытаясь спрятаться. Он снова абсолютно один, и это моя вина. Тишина в комнате стала самым громким упрёком из всех возможных.

***

Я стояла перед дверью камеры Зимнего вот уже почти десять минут, не в силах заставить себя ввести код. Пальцы замерли над панелью, но время утренней тренировки всё приближалось. Солдат наверняка ненавидел меня — и имел на это полное право. Я глубоко вдохнула, собираясь с духом, и нажала на нужные цифры. Дверь открылась с тихим щелчком. Я почувствовала себя героиней в фильме ужаса — вот я вхожу в комнату, зная, что меня могут там убить. Хотя нет, персонажи подобных кинокартин обычно ужасно глупые — ну надо же, и тут я попала. По телу пробежала дрожь. Он стоял ближе к противоположной от меня стене, уже одетый в тренировочную форму. Руки по швам, глаза в пол. Я попыталась собраться с духом: на завтраке я решила, что лучше будет вести себя холодно и делать вид, что ничего не произошло. Этот план казался мне логичным, ведь так неловкости между нами будет куда меньше. Ладно, на самом деле я просто не знала, что мне делать. Ну не умела я разговаривать — не в том смысле, что вести диалог с людьми, а в том, чтобы говорить по душам. Извиняться, обсуждать проблемы, таким образом решая их. Просто не было такой практики ни в детстве, ни в подростковом возрасте — вообще никогда. Боже, я отвратительный психотерапевт. — Доброе утро, Солдат, — как и ожидалось, стоило мне открыть рот, и мой план полетел в тартарары. Тихий голос дрогнул. — Пора на тренировку. Я заторможенно отошла в сторону, освободив проход. Солдат прошёл мимо меня в коридор. Его лицо было чистым — разве что в области скулы виднелся уже заживающий синяк. Ну конечно, «коррекция» одним током не ограничилась. На висках не было следов от электродов, но глаза… Они были пустыми, отсутствующими. В них не осталось ничего, а ведь до этого мне казалось, что глаза его были пусты всё это время. Солдат не смотрел на меня. Он и раньше почти не смотрел, но всё же было ощущение того, что он видел во мне меня, а не просто своего куратора. Сейчас я этого не чувствовала. — Пойдем. Он шёл спереди, а я соблюдала чёткую дистанцию в три шага, как и было прописано в правилах безопасности работы с Зимним солдатом. Напряжение витало в воздухе и ощущалось почти физически. Когда мы вошли в зал, я села на привычное место. — Начинаем с разминки. Он послушно встал в стойку. И тогда я увидела — на его запястье, где рукава формы были специально чуть закатаны, проступали уже подживающие ожоги, хотя кожа вокруг всё равно была красной и воспалённой. Я поспешно отвернулась, чувствуя, как снова подступает тошнота. Это я сделала. Это моя вина. До нелепого смешно и мерзко одновременно — Солдат ведь даже ничего не сделал, чтобы заслужить наказание. Сперва просто защитил своего куратора — как будто у них люди, подходящие на эту должность, на дорогах валяются — а затем у него просто произошёл какой-то сбой. Наверняка это случилось из-за обнуления — техник ведь говорил, что процедура чревата последствиями. Я должна была вступиться за Солдата, должна была… — Приступай, — прошептала я, и мой голос вновь дрогнул. Он начал отрабатывать удары — безупречно, как настоящая машина. Та, которой я сама его считала и называла. У меня была одна идея, и я ждала подходящего момента, но его всё не было и не было. И вот до планового приёма пищи — обеда — осталось всего каких-то двадцать минут. Собравшись с силами, я поднялась на ноги и ушла в тот угол, который не попадал в камеру. Солдат не обратил внимания — или просто не придал значения моему передвижению вдоль стены. Сердце колотилось где-то в горле, когда я сунула руку в карман халата, пальцы сжали прохладную гладкость яблока. Я украла его из столовой, рискуя — впрочем, как обычно — но сейчас это казалось таким неважным. — Солдат, — позвала я, когда он замер в перерыве между упражнениями. Он не обернулся — просто продолжил смотреть в стену. Я повторно подняла глаза к камере. — У меня есть кое-что для тебя. Достала яблоко — идеальное, румяное, каких здесь было ничтожно мало. Специально на завтраке отбирала самое красивое, думая о Зимнем, хотя ещё вчера клялась, что не буду повторять своих ошибок. Ну не могу я, не могу! — На, возьми, — я протянула руку, но ближе подойти не могла, иначе меня поймала бы камера. Он медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по яблоку, затем по моему лицу. И в его глазах не было ни гнева, ни обиды — ничего. Какой уж там намёк на радость — сплошная пустота. Но я всё же надеялась: может, благодаря этому жесту он хоть немного поймёт, что мне жаль. — Это тебе, — я ещё чуть-чуть вытянула руку, тем самым подзывая Солдата. Он вновь посмотрел на плод, а затем просто продолжил тренироваться. — Возьми, — сделала я ещё одну попытку. — Пожалуйста. Но он не реагировал. Ну, конечно. Никакие яблоки не исправят того, что я сделала. Как он может принимать от меня хоть что-то, если теперь думает, что я настучу об этом Карпову при любом удобном моменте. Интересно, беспокоился ли он вчера о том, что я могла рассказать обо всех нарушениях, которые совершал Солдат на протяжении всех последних дней? Боже, как он, наверное, переживал. Я даже представить не могла, что с ним за это сделали бы. Что сделали бы со мной — об этом в мыслях не пронеслось, что мне совсем не свойственно. — Ладно… — я спрятала яблоко обратно в карман и вернулась на своё место. — Ладно. Прости. Теперь между нами осталась только тишина — густая, тяжёлая, как свинец. И я заслужила каждую её секунду. Ну ничего — попробую потом ещё раз. И я попробовала. Завтра, и послезавтра, и через два дня. Всё было бестолку. Солдат не реагировал, не разговаривал. Только выполнял приказы и отзывался на команды. Рассчитывая на это, я однажды попробовала ему приказать взять яблоко, но не сработало. Он даже не бросил своё занудное «Не положено». Так и прошло две недели — в молчании и игноре. Зимний не реагировал ни на мои просьбы, ни на советы, ни на обычную будничную болтовню или даже оскорбления. Как бы я ни пыталась привлечь его внимание, всё было бесполезно. Пару раз я извинялась перед ним, даже говорила за что именно прошу прощения, но ему было всё равно. И вот тогда я оставила попытки — устала чувствовать себя дурой, вот и прекратила пытаться выйти на контакт. В поведении Солдата ничего не изменилось, поэтому я решила, что этот вариант нам обоим по душе. Он продолжал тренироваться, а я мирно заполняла отчеты, стараясь не смотреть на свежие следы на открытых участках его кожи, которые появлялись после каждого техосмотра. Я почти привыкла к тишине, и от этого было ужасно тоскливо. Чувство стыда приходило ко мне каждый вечер — оно слаженно работало с совестью, которая беспощадно грызла меня. Обычно, на утро всё проходило. В один из вечеров во время тренировки Солдата в зал заглянул Карпов — без стука, как всегда. Его сапоги гулко отстучали по бетонному полу. — Кроуфорд. Собирайся. Я оторвалась от отчётов, озадаченно моргая. — Сэр? — Вылет завтра в четыре утра. Берёшь объект и всё необходимое для его сопровождения. Ну и для своего выживания следующие пару дней, — он бросил папку на мой стол. — Миссия в Праге. Я неуверенно поднялась. — Я полечу на миссию… с Солдатом? — Рад, что ты такая понятливая, — формальности полковник отбросил ещё на прошлой неделе, больше никаких «мисс» и «вы». — Объект показал нестабильность после последнего обнуления. Будешь контролировать. Мои ладони вспотели. — А если он… — договаривать было не нужно. — Если он опять захочет полежать в снегу, — Карпов усмехнулся, — ты применишь это. Он швырнул мне на стол компактный электрошокер. — Но… — Приказ не обсуждается, — он резко развернулся к выходу. — За час до вылета на взлётной полосе. В два ночи водитель будет ждать вас с объектом у входа — мои ребята проводят. Провалишь — вернётесь оба в коробках. И зайди ко мне перед сном, дам подробные инструкции. Дверь захлопнулась. Я медленно опустилась на ящик, в пальцах — холодный металл шокера. Солдат не пошевелился — для него наверняка не произошло ничего особенного. — Чудненько, — я глубоко вдохнула, пряча шокер в карман. — Поехали, значит. Странно, но я почувствовала странное волнение. Не знаю, от чего именно: то ли поскорее хотелось сменить обстановку, то ли у меня было какое-то предчувствие. В любом случае, сидеть в этом подвале мне осточертело — не мешало бы свалить хоть куда-нибудь, даже если это всего на несколько дней. Я заметила, как взгляд Зимнего упал туда, где лежало оружие, предназначенное для него. По его глазам я видела — он не доверял мне. Солдат наверняка был уверен, что я воспользуюсь шокером. Но дело было в том, что я себе тоже не доверяла. И это делало предстоящее путешествие в тысячу раз опаснее.