И это всё о Нём

Пламя Ородруина пожрало Кольцо, и в этот миг вселенная Саурона рухнула. Это было не просто поражение, не потеря силы — это было аннигилирующее рассеяние самой сути. Его воля, тысячелетиями вплавленная в золото и сталь, в камень Барад-дура и в сердца орков, распалась на миллиарды кричащих осколков. Его сознание, некогда подобное всевидящему Оку, стало лишь туманностью боли и ужаса, стремительно истаивающей в небытие. Он чувствовал, как рвётся связь с миром, как огонь Роковой Горы сжигает не только его творение, но и его право на существование. Последней мыслью, последним эхом в угасающем разуме была всепоглощающая ненависть к ничтожному полурослику, сорвавшему замысел, что был почти совершенен. А затем — ничего. Лишь холод и бесконечная, звенящая Пустота. Но это была не та Пустота, что предшествовала творению Эру. Это была иная, более древняя и голодная тьма. Пустота, что существовала за пределами кругов Мира, тюрьма, созданная для величайшего из бунтарей. И здесь, в этом царстве безвременья, рассеянное эхо Саурона не исчезло до конца. Оно трепетало, как огонёк свечи на ураганном ветру, обречённое на вечное истаивание. Именно тогда Тьма изменилась. Она перестала быть просто отсутствием света и стала Присутствием. Она сгустилась, обрела плотность и волю. Из самых глубин чернильной бесконечности раздался Голос. Он не был звуком, ибо в Пустоте нечему было звучать. Он был вибрацией самой ткани небытия, мыслью, столь могущественной, что она становилась реальностью. — Майрон. Имя, которое никто не произносил целые эпохи. Имя, которое он носил, будучи одним из величайших у Аулэ, до того, как его соблазнила великая Музыка Тьмы. Рассеянные осколки сознания Саурона содрогнулись и впервые затрепетали не от агонии, а от узнавания. От древнего, почти забытого страха и восхищения. — Ты слишком много вложил в эту безделушку, мой самый одарённый слуга. Ты поверил в мощь материи, забыв, что истинная сила — в воле, способной эту материю подчинять. Ты позволил ничтожествам уничтожить сосуд, но они не могут уничтожить пламя, что я зажёг в тебе. Тьма вокруг останков духа Саурона начала двигаться. Подобно тому, как искусный ткач собирает тончайшие нити, она стала притягивать и сплетать воедино истаивающие фрагменты его воли. Каждый осколок памяти, каждая крупица гордыни и ненависти — всё это стягивалось к единому центру, который пульсировал властным, диссонирующим аккордом. Это была Музыка Пустоты. Голос зазвучал снова, и в нём слышалось не только повеление, но и тёмное, отеческое удовлетворение. — Они думают, что победили. Они будут праздновать, возводить памятники и петь песни о своём жалком триумфе. Они забыли меня. Но они вспомнят. А ты, Майрон, станешь моим глашатаем. Не как Тёмный Властелин, прячущийся за армиями орков, но как тень, проникающая в их сердца. Как шёпот сомнения в душах королей. Как новая, неугасимая сила. Собранная воедино сущность Саурона начала обретать форму. Это было уже не Око и не рыцарь в чёрных доспехах. Это было нечто более гибкое и страшное — сгусток живой тьмы, в центре которого разгоралось холодное, чёрное пламя. Мелькор вдохнул в него часть своей собственной мощи, часть своей вечной ненависти к творению Эру. И Саурон, возрождённый в Безвременной Пустоте, открыл свои новые глаза, видящие не свет и тьму, а лишь волю своего единственного, истинного Господина. — Пробудись. Наше дело ещё не окончено.