По пути домой

Комната 207 захлопнулась, отрезав Сумире от мира. Она стояла посреди стандартного уюта – кровать, стол, шкаф – но дышала, как в камере. Воздух был густым от невысказанного. Она не обернулась сразу, ее плечи под косухой были напряжены до дрожи. Хайбара не ушел. Его присутствие, наполненное невероятной радостью и еще не остывшим шоком, давило на нее теплой тяжестью. Он сделал шаг, его голос, все еще срывающийся от эмоций, нарушил тишину: — Сумире… Это же правда? Ты… жива. Здесь. — Его рука с медальоном инстинктивно потянулась к ней, но замерла в воздухе, наткнувшись на невидимую стену ее отстраненности. — Лес… что произошло тогда? После того, как ты… после того, как я очнулся один? Где ты была все эти годы? Ком. Горячий, режущий ком встал в горле Сумире. Ее фиолетовые глаза, обычно такие ясные, заволокло мглой. Она видела его шрам на щеке – не просто след битвы, а метку их общего кошмара, спровоцированного чужим злым умыслом. В его живом, дышащем лице, в его здоровье отражалась вся чудовищность того плана. «Твои родители заплатили за нашу смерть, Ю. Они подкупили верхушку, зная, что задание – ловушка. Они боялись меня… своей дочери-мага. А ты… ты просто был рядом». Вина, гнев, бессилие – все смешалось в ядовитый коктейль, грозящий разорвать ее изнутри. Слова извинения и правды рвались наружу, требуя выхода со слезами. Она резко вдохнула, заставив легкие гореть. Вместо потока признаний, из ее пересохших губ вырвалось тихое, надломленное: — Ю… — Голос предательски дрогнул. Она впилась ногтями в ладони, сосредоточившись на физической боли, чтобы не разрыдаться здесь и сейчас. Медленно повернулась к нему, пытаясь скрыть за маской усталости бурю внутри, но влажный блеск в фиолетовых глазах был красноречивее любых слов. — Я… безмерно счастлива видеть тебя живым. Искренне. — Это была чистая правда, отягощенная грузом несказанного. — Но… — она сглотнула ком, заставив себя произнести ровным, но безжизненным тоном, — …я выжата досуха. Морально, физически. Мне… отчаянно нужен покой. Хотя бы час тишины. Один час. Пожалуйста. Ее взгляд был немой мольбой. Не сейчас. Не спрашивай. Дай мне собрать осколки, прежде чем ты увидишь, как глубоко они режут. Она не могла извиниться сейчас – это потянуло бы за собой рассказ о родительском предательстве, о том, как они были пешками. А потом – о ее побеге, и о тех ужасных слухах, что дошли до нее уже за границей: о внезапной, жуткой гибели родителей. Она не убивала их руками, но проклятие, брошенное в отчаянии… Оно сработало. Эта мысль вызывала не облегчение, а новую волну леденящего ужаса и стыда. Как она посмотрит ему в глаза после этого? Как скажет: «Я рада, что ты жив, но мои родители хотели нашей смерти, а я… я стала тем, кто их стер с лица земли»? Она не выдержит этого взгляда. Не сейчас. Ю замер. Солнечность его лица померкла, сменившись растерянностью и тенью боли. Он видел – подлинное измождение в каждом ее движении, дрожь в сжатых пальцах, эту непроницаемую броню, которую она надела за секунду. Его рука с медальоном бессильно опустилась. — Конечно, — он выдохнул, пытаясь вложить в голос понимание, но в нем слышалась трещина. — Прости за натиск. Я… я вернусь позже? Вечером? Принесу… финиковые пироги. Как ты любила. — Он отступил к двери, его взгляд цеплялся за ее лицо, ища хоть проблеск прежней близости, разрешение надеяться. Сумире лишь резко кивнула, не в силах произнести ни слова. Еще звук – и она развалится. Она подняла руку в немом жесте – благодарности, прощания, обещания поговорить позже? Пальцы чуть заметно дрожали. — Отдыхай, Сумире, — прошептал Ю уже в дверях. Его взгляд скользнул на Годжо, все еще стоявшего в проеме, как безмолвный и холодный монумент. — Сатору, ты…? — Ухожу, — отрезал Годжо. Голос был гладким, безжизненным, лишенным даже отголосков прошлой теплоты или простого человеческого участия. Он не удостоил Сумире ни взглядом, ни поворотом головы. — Директор ждет. — Он развернулся, его белая голова исчезла за дверным косяком. — Не нарушай режим, Рёно. Это не курорт. Щелчок замка. Шаги Ю в коридоре – тяжелые, медленные, удаляющиеся. Тишина. Абсолютная, гнетущая тишина обрушилась на Сумире. Она замерла, слушая, как стихают последние звуки жизни за дверью. Как исчезает тепло Ю, уступая место ледяному вакууму, оставленному Годжо. Потом воздух вырвался из ее легких сдавленным стоном, который она подавила, впиваясь зубами в нижнюю губу. Слезы не текли – они хлынули молча, горячими потоками, смывая невидимую грязь прошлого. Она медленно сползла по стене на холодный пол, обхватив колени руками, спрятав лицо в сгибах джинсов. Косуха сползла, открыв шею и фиолетовую водолазку. «Прости, Ю… Прости, что не могу сказать… Прости, что мы были куклами в руках моих родителей… Прости за ту тьму, что я принесла вслед за их смертью…» — вихрь мыслей кружил в голове, каждая – острый осколок. Душевная боль была теперь сложнее, глубже. Не только вина за спасение, оплаченное проклятием, не только страх перед его реакцией. Теперь это была вина за то, что ее происхождение, ее нежеланная сила стала причиной его страданий. И ее собственное падение в бездну мести, о которой можно лишь шептать в тишине. Узор на груди под водолазкой, след поглощенного пламени, казалось, жгло кожу – символ цены спасения и ее нынешнего проклятия. А ледяное безразличие Сатору… Оно было как нож в спину от того, кто когда-то был стеной. Предательница. Это слово, брошенное им мысленно, резало глубже любого клинка. Она сидела на полу, маленькая и разбитая, спрятавшись в кольце собственных рук от мира и от призраков прошлого. Единственными звуками были ее прерывистое, беззвучное дыхание и глухие удары сердца о ребра – словно оно билось в клетке, сплетенной из вины, усталости и страшных тайн. Она вернулась не на войну с Гэто. Она вернулась на поле битвы с собственными демонами, и первыми ударами стали невысказанная правда во взгляде Ю и ледяное молчание Годжо – гвозди, прибивающие ее к кресту прошлого. Сумерки окрасили комнату 207 в сизые тона. Сумире сидела на краю кровати, спиной к двери, уставившись в стену. Следы слез давно высохли, оставив лишь легкую стянутость кожи на щеках. Усталость сменилась глухим онемением, прерываемым лишь тревожными толчками сердца при каждом шорохе за дверью. Она знала, он придет. Ю не из тех, кто отступает. Стук в дверь прозвучал тихо, почти робко. — Сумире? Это я… Ю. Можно? Она не ответила. Не могла. Но дверь тихо скрипнула – он вошел без приглашения. В руках он держал небольшую коробку, от которой шел сладковатый, знакомый аромат фиников. Он замер на пороге, его взгляд скользнул по ее сгорбленной фигуре. — Принес пироги, — он произнес мягко, стараясь звучать естественно, но в голосе дрожала неуверенность. — Теплые еще… Помнишь, как мы их обожали после тренировок? Особенно зимой… Пять лет назад. Зима. Ледяной ветер свистел на пустыре за техникумом, но Сумире и Ю не замечали холода. Их лица были раскрасневшимися от смеха и усилий. Они только что отработали серию сложных связок – Сумире с деревянным боккеном, Ю с тренировочными сюрикэнами. — Получилось! Видел, Ю?! Этот блок у меня наконец-то вышел! – Сумире прыгала на месте, ее распущенные волнистые волосы разлетались, фиолетовые глаза сияли чистым восторгом. Она была воплощением жизнерадостной энергии, немного наивной, безудержно доброй. — Конечно видел! Ты молодец! – Ю, такой же сияющий, вытер лоб. Его лицо светилось искренней радостью за подругу. – Держи награду! – Он сунул ей в руку еще теплую булочку с корицей, которую припрятал. — О-о-о! Ты лучший! – Сумире откусила с жадностью. – Ммм… небесно! А я тебе… смотри! – Она залезла в карман куртки и вытащила маленький, аккуратно завернутый в платочек сверточек. Внутри лежало несколько крошечных, но ярких фиалок. – Видела у ограды, пробились сквозь снег! Как мы с тобой, да? – Она засмеялась, и ее смех был звонким, беззаботным. – Держи, твой талисман упорства! Ю бережно взял цветы, его глаза стали теплыми. – Спасибо, Суми. Мы и правда похожи, – он улыбнулся. – Вкладываем душу во все: в тренировки, в друзей, даже в булочки и фиалки. Главное – делать это от всего сердца, правда? — Правда! – Сумире кивнула с непоколебимой верой в голосе. Мир тогда казался им простым и светлым местом, где доброта и усердие всегда побеждают. Настоящее. Сумире сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Контраст между той сияющей, доверчивой девчонкой и нынешней опустошенной женщиной, сидящей перед ним, был оглушительным. Ю поставил коробку с пирогами на стол и осторожно подошел ближе, но не садился. — Помню, — ее голос прозвучал хрипло, чужим. Она все еще не смотрела на него. — Мы были… слепыми щенками. Думали, что искренности и старания достаточно. — Сумире… — Ю сел на пол рядом с кроватью, скрестив ноги, стараясь быть на ее уровне, но не вторгаясь в ее пространство. — Что случилось после? В лесу? Я… я помню боль, темноту. Помню твои руки, тепло твоей техники… а потом ничего. Очнулся здесь, сращенный по швам. А тебя… не было. Сказали, что ты погибла, спасая меня. — Его голос дрогнул на последних словах. Он провел пальцами по шраму на щеке. — Но ты жива. Где ты была? Почему сбежала? Тишина повисла тяжелым покрывалом. Сумире закрыла глаза. Пришло время. Страх сдавил горло, но под ним бушевала усталость от лжи, от ноши. — Ты не просто очнулся здесь, Ю, — начала она тихо, наконец поворачивая к нему голову. Ее фиолетовые глаза были огромными, полными непролитых слез и древней боли. — Тебя *привезли*. Я еле дотащила тебя до окраины леса, где нас должны были ждать. Но помощи не было. Никого. — Она сделала глубокий вдох. — Проклятие было особенным. Оно не просто атаковало. Оно разъедало душу, энергию. Моя обратная техника… ее не хватало. Ты угасал на моих руках. Она замолчала, собираясь с силами. Ю замер, не дыша, его глаза не отрывались от ее лица. — У меня не было выбора. Никакого. — Голос ее окреп, но в нем звучала ледяная горечь. — Я не знаю как, но я поглотила его. Проклятие. Всю его энергию. Втянула в себя. — Ее рука непроизвольно сжалась на груди, над местом, где скрывался узор. — Оно чуть не разорвало меня изнутри. Но я удержала. Как-то. И его техники они стали моими. Ю широко раскрыл глаза. Ужас? Шок? Непонимание? Сумире видела смесь всего этого на его лице. Она поспешила дальше, пока не потеряла мужество. — Я вытащила тебя. Оставила там, где кто-то должен был найти. А потом я сбежала. Потому что я стала монстром. Внутри. — Она отвернулась, не в силах выдержать его взгляд. — И я боялась их. — Их? — прошептал Ю. — Моих родителей, — выдохнула Сумире, и в ее голосе зазвучала давняя, глубокая ненависть и боль. — Это задание не было случайностью. Не было ошибки в ранжировании. Это была ловушка для меня. Она рассказала. О том, как богатые, влиятельные не-маги, ее родители, всегда боялись и ненавидели ее силу. Как они видели в ней угрозу, ошибку природы. Как подкупили кого-то в верхушке, чтобы отправить их на заведомо невыполнимое задание – задание с проклятием особого уровня, где маг пред-первого класса должен был неминуемо погибнуть. Ю был просто… приложением. Невидимой жертвой. — Они заплатили за нашу смерть, — закончила она, усмехнувшись. — Твои шрамы, моя сила, все это – их подарок. Я сбежала и за границей… — она замолчала, сжав губы. Глаза дико метнулись в сторону. Руки спрятались в складках джинсов. — Но это… это неважно. Важно то, что я… я виновата перед тобой. За то, что втянула тебя в это. За то, что сбежала. — Она махнула рукой на себя, на свою усталость, на свою измененную суть. Тишина после ее слов была оглушительной. Ю сидел, словно окаменев. Его лицо было бледным, глаза бегали по полу, переваривая чудовищную правду. Сумире видела, как он сжимает и разжимает кулак здоровой руки, как по его лицу пробегают тени ужаса, гнева, непонимания. Она приготовилась ко всему – к крику, к осуждению, к тому, что он встанет и уйдет навсегда. Но он не закричал. Он не встал. Он поднял голову, и в его глазах была не ненависть, а… невероятная, щемящая жалость и боль. За них обоих. — Боже… Сумире… — его голос сорвался. Он провел рукой по лицу, смахивая предательскую влагу. — Это ужасно. — Он глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки. — Ты прошла через ад. — Он посмотрел ей прямо в глаза, его взгляд был твердым, несмотря на слезы. — И ты не виновата. Ни в чем. Ни в задании, ни в моих шрамах, ни в том, что произошло. Ты была жертвой, Суми. Так же, как и я. Он протянул руку, осторожно, как к раненому зверьку, и накрыл ее холодную, сжатую в кулак ладонь своей теплой рукой. — Главное… главное, что ты жива. — Его голос дрожал, но звучал с непоколебимой искренностью. — Ты здесь. Ты дышишь. И я бесконечно благодарен за это. За то, что ты нашла в себе силы вернуться. — Он слабо улыбнулся, и в этой улыбке была тень того старого, доброго Ю. — Мы разберемся со всем этим. Сумире смотрела на его руку, покрывающую ее кулак. Чувствовала его тепло, его дрожь, его непоколебимую поддержку. Комок в горле разжался, уступая место чему-то хрупкому, теплому и невероятно ценному. Она не ожидала этого. Никогда. Не осуждение, не страх, а… принятие. Пусть тяжелое, пусть сквозь боль и слезы, но *принятие*. Капелька ледяного страха внутри растаяла, оставив крошечный очаг тепла. — Пироги… — прошептала она наконец, голос был тихим, но уже без надлома. — Они… еще теплые? Ю засмеялся – сдавленно, но искренне. — Самые теплые на свете. Как и раньше. Он встал, чтобы принести коробку. И Сумире, сидя на краю кровати в своей косухе и джинсах, с узором проклятия на груди и грузом страшных тайн в душе, впервые за долгие-долгие годы почувствовала, что она… не совсем одна. И это было больше, чем она могла надеяться. Он протянул ей пирог. Она взяла его. Рука почти не дрожала.