Все могло быть хуже

Из распоротой утробы неба вытекал закат цвета вишневого «Блейзера», заливался в зарешеченное окно, капая с подоконника и стелясь по полу лужицей отсвета. В соседней комнате опять происходило смертоубийство, третье за неделю. Еще немного, и по колотой плитке коммуналки заструятся совсем не романтичные отблески; Андрей собрал всю волю в кулак и этим самым кулаком несколько раз ударил в стену. — У вас там все нормально? Ответом — конечно же нет — была только пьяная ругань. Плакала женщина. Полиция на их адрес уже не выезжала. Соседи сверху не реагировали, потому что не хотели попасть в криминальные сводки. Андрей реагировал, потому что не хотел стать таким же бесчувственным маргиналом лет через двадцать. Он приподнялся было на кровати, но тут соседская дверь увесисто хлопнула, сотрясая весь этаж, и по коридору проследовало щедро сдобренное матом эхо шагов. «Сегодня мусор вынес сам себя», — подумал Андрей и уронил голову обратно на жесткую подушку. Рыдания женщины обернулись едва слышными всхлипами. Можно было ложиться спать.

***

— В институте учился, а как метлу держать — не знаешь. Сегодня на смене было только два развлечения: разгрузка вагонов и уборка территории. Кидать лопатами тяжелые куски руды отправили самых стойких, а Андрея отдали на растерзание складского сторожа. Складмена. Складдеда, который брюзжал, не переставая. — Метлу на четвертом курсе проходят, — Андрей задумчиво оперся о черенок. — А меня с третьего отчислили. — За что? — За бурную молодость. — А щас у тебя прям спокойная старость, — усмехнулся старик. — Перегаром разишь, как моя старуха на восьмое марта. Утром Андрей настолько старательно не дышал на проходной, что был в секунде от полноценного обморока. Охрана не спалила. Да и какой спрос с подай-принеси-отвали мальчика на побегушках, гордо именуемого разнорабочим? Их и нанимали, чтобы менять как изделия номер два в публичном доме. — У меня переломный момент, — Андрей откашлялся от забивающего глотку клуба пыли. Выперли из универа — а ведь поступал на бюджет! — выселили из общаги, так что резво пришлось искать новое жилье, а денег с подработки хватило едва ли на самую захолустную коммуналку с соседями похлеще героев из халтурного расследования «Рашн Реалити». Действительно — переломный момент. Прямо-таки зубодробительный. — Вот в армейке-то из тебя мигом всю дурь выбьют, — складовщик закурил что-то настолько ядреное, от чего у Андрея начало развиваться все напечатанное на пачках сигарет. От собственных-то, конечно, в легких цветы распускались и хп-шка шла в плюс. — Когда кирзачи примерять идешь? — Никогда. Неликвид. «Дедам не дался и не дал», — за такие шутки в приличном обществе могло и прилететь, но у Андрея компания состояла из общества неприличного. Из вежливости поржали, позавидовали даже, типа: «вот бы и мне так», на что оставалось только отмахнуться: «ой, не зарекайтесь». Генетическую лотерею Андрей выиграл и тут же проиграл. Повезло с диагнозами, так, что в военкомате быстро сделали вывод, что в казарме он загнется секунд через шестнадцать. Сказали: «радуйся, не придется тебе красить траву в зеленый от забора и до обеда». У Андрея как будто было хроническое воспаление всего организма, начиная от гланд и заканчивая там, где лучше бы и не надо. На медкомиссии настоятельно рекомендовали беречь почки. Да и частые боли в суставах особого восторга не вызывали, а чего им болеть? Ты ведь молодой еще, гуляй на гражданке, тоже мне повод для нытья нашел. Сейчас гребут всех без разбору, а ты откосил. Откосил, но серпом по яйцам. А Серого вот забрали. Серый — это даже не Серега, а целый, мать его, Серафим. У Серого была «Ямаха ф310» и кудри, с которыми уметь играть было уже необязательно. У Андрея был выразительный нос с горбинкой и разноцветные глаза, а значит, кривая перегородка и неважное зрение, потому что он был олицетворением закона подлости и равновесия. Вроде бы и не рассадник комплексов, но дышать было тяжело, а в период простуд и подавно, и в темноте он мог запросто сослепу навернуться и сломать себе шею. Наверное, Серый сейчас щеголяет стрижкой под машинку. И учится таки играть на гитаре марки «дрова дембеля». Складовщик, кажется, искренне расстроился — как это так? Непорядок. Не мужик, получается. Андрей не собирался лезть из кожи вон, чтобы приписать «й» к выданному матушкой-природой набору хромосом. — Мети лучше. Августовское солнце нещадно долбило по макушке, но на разгрузке вагонов Андрея бы и вовсе хватил удар, так что пришлось заткнуть фонтан своего интеллигентского остроумия и мести лучше.

***

Промзона манила к себе, как лампа манит глупых мотыльков, сжигая их хрупкие крылышки в пепел. Здесь, на обнесенной сеткой-рабицей территории, в конце восьмидесятых завод хотели строить — один из — но так увлеклись распилом, что бюджет закончился, и стройку пришлось заморозить. А то, что еще не успели растащить, стало пристанищем для местных группировок, идеология которых менялась в зависимости от времени и веяний моды. Мода, как и молодость, оставляла после себя шлейф кустарно слепленных битов и дешевого пойла с нотками хипстерских сигарет. — Привет трудящимся, о! — Влад довольно потер ладони, когда Андрей с маху поставил на выбеленный шлакоблок три бутылки пресловутого «Блейзера» под цвет заката. Влада чаще по фамилии звали, потому что в их компании периодически отсвечивал и другой Влад, а вот Беседин у них был только один. Который вообще хорошо устроился — учился на бюджете в том же универе, из которого вылетел Андрей, на финансиста. Жил с родителями и съезжать пока не собирался, потому что: ну а что? Кормят, поят, знай только на пары ходи и общественной деятельностью занимайся. Иногда он прямым текстом говорил, что Андрей дурак тот еще. Андрей не спорил. Беседин на все тусы приходил со своим крафтовым пивом в размере двух бутылок неизменно. У Андрея на крафтовое пиво не было денег. И так не хотелось возвращаться обратно в коммуналку, потому что там творилось все то же самое, раз за разом — за стеной то дрались, то сношались на запредельном уровне громкости. Или же — не хотелось возвращаться туда трезвым. Глеб вон, хоть и был среди них самым мелким, доигрался — богатенькие родители в больничку сдали, как поняли, что сынуля кроме поваренной соли знает и другие. Теперь самым мелким в компании был Андрей, ну как «мелким» — двадцать лет почти, а возможностей просрано на целый полтинник. Ну, и можно было сказать, что опять повезло — на соль, даже поваренную, денег не было тоже. Так что он смиренно влачил свое существование вчерашнего студента, не желающего возвращаться к матери с покаянием, и в родную провинцию носа не казал. По коротким телефонным разговорам на пару нотаций в минуту родители и не догадывались, что у него все настолько плачевно. Сепарировался — смотри, гордостью не подавись. Хорошая семья, светлая голова, про таких как раз говорят: «способный мальчик, жаль, что спился». А промзона объединяла молодежь из разных сословий, что собиралась на том же месте в тот же час каждый день, как штык. Знакомые лица, новые — недавно вот прибился некий Кирилл, мутный какой-то, со стеклянным взглядом, прямо как у Глеба за пару недель до того, как его упекли в палату. Тоже, наверное, сидит на чем-то. Андрей взял пластиковый стаканчик и присел на шлакоблок, рядом с принесенной тарой. Кирилл разливал, но пока ничего не приносил. Разве что привел еще пару каких-то парней уголовного вида. Кирилл вообще с первого дня все пытался ввинтить в их невинные алкопосиделки какие-то «понятия», и Андрея с Бесединым это напрягало. Как будто их вот-вот сделают шестерками самопровозглашенных «старших». Стремным было и то, что вылезшая невесть откуда шпана, пользуясь трусостью местных, вполне могла объявить бесхозную промзону своей и открыть там филиал «Криминальной России». Кириллу с фамилией как у поэта Андрей с фамилией как отчество проигрывал по всем фронтам. — Общак создать нужно, — а поэты, надо сказать, кончали печально, если кончали вообще. — У кого сколько есть? — Нисколько нету, — в недра стаканчика пробубнил Андрей. — Пей и не охеревай. Тот отпил. Сказал в следующий раз принести крепкую «Охоту». Андрей ответил, что «за твои деньги любой каприз в рамках приличия», но сегодня шутка вызвала только крысиную возню. Обстановка накалилась немного, и дружки Кирилловы смотрели как-то недобро. Но молчали. Им говорить отмашки не было. Беседин засобирался домой, да и Андрею тоже было пора, и он слез с насиженного места, прихватив одну бутылку с собой — на сдачу, раз уж разговор не клеится. После ухода Серого и Глеба компания как-то перестала быть «понимающей», и это откровенно бесило.

***

Ночью в коммуналке никого не расчленили. На радость Андрея, на пути в туалет — общий на все шесть комнат — и обратно ему попался лишь смирный дедок-радиолюбитель из третьей и соседка из «нехорошей» — тетя Оля. Княгиня Ольга, собирающая волосы в высокую прическу с шиньоном. Живущая в аду, да ей бы уже сто раз выгнать нерадивого муженька, пропивающего свою и ее зарплаты. Не пришел еще с ночной смены — а мог и вовсе объявиться хоть через трое суток — а Андрей уже собирался на утреннюю. Тетя Оля была адекватной женщиной, настолько, что так и хотелось ее спросить: «ну чего же Вы так живете? Ведь на заработок швеи можно позволить себе куда лучшую жизнь, и уж точно более спокойную без супруга-балласта». Но потом Андрей оглядывался на то, как живет сам, и ничего не говорил. С физтеха пинками. Тот самый электрик с объявлений на «Авито». Бывший интеллигентный человек. — Доброе утро, Андрюш. — И Вам. Иногда они общались. От чего было еще больнее потом слушать то, как за перегородкой ее бьет муж. Как будто и не знакомы. Андрей однажды пытался влезть, но только сам получил за то, что «сунулся не в свое дело». Ему влепили такой подзатыльник наотмашь, что весь следующий день он ползал по стеночке от того, как сильно перед глазами все плыло. Тетя Оля извинялась. Ее муж грозился в следующий раз размазать по этой самой стеночке обоих. Что-то подсказывало Андрею, что рука бы у него не дрогнула. С этим элементом мог совладать только рослый моложавый вахтовик из четвертой комнаты, который на прошлой неделе уехал работать на Север. На месяц. А еще в двух комнатах после потопа вообще никто не жил. Обещали сделать ремонт, но так и не сделали. Соседка виновато оглянулась по сторонам и плотнее запахнула полы халата. В этот раз обошлось без синяков на видных местах. Андрей поежился. Как бы сдать ублюдка подальше и надолго? Тетя Оля жарила оладьи. На двоих, но ее муж к завтраку так и не пришел, поэтому его порция досталась Андрею. Со сметаной. Обещала с собой на работу положить еще, а то «ты же вчера последние макароны свои доел, я знаю». Он отказываться не стал, хоть и было как-то совестно. — Невеста-то есть уже? Андрей от неожиданности ожидаемого вопроса поперхнулся. — Нет, — пробормотал он. Была бы — он бы бессовестно свалил жить к ней. А сюда даже на одну ночь кого-то приводить было стыдно. Хотя вахтовик вот не чурался. Он тоже вообще-то был тем еще кутежником, но мог усмирить князя-алконавта, и поэтому к нему претензий не было. — А чего так? — допытывалась тетя Оля. — Симпатичный ведь мальчишка, чего робеешь? Толпами бегают небось. Толпами за Андреем бегали только тараканы. — Да у меня… времени нет. Теть Оль, потому что я теперь батрачу с восьми до восьми каждый день, это если халтурки по объявлениям с «Авито» считать, а с девяти до полуночи бухаю всякую химозу, после чего превращаюсь в тыкву. Мне плохо, теть Оль. Ментально и физически. Но — сам виноват, не надо было на учебу забивать. А так, классика — попал в сомнительную компанию и скатился. Потому что вертел Андрей этот физтех на болту шальной молодости, что уже и прощала-то не особо. А он просто хотел поскорее накопить на задаток и первые месяцы жизни в нормальной однушке; да, стоило бросать курить и пить в целях экономии, но на трезвую голову труд казался совсем уж непосильным. — Занятой, — тетя Оля понимающе кивнула головой. — Ты кушай-кушай, вон худенький какой. Заботится вот сейчас, а дай Бог не сегодня вечером у нее в комнате будет очередная драка, и Андрей снова не сможет ничего сделать. От этих мыслей уже кусок в горло не лез. И все так же преследовал запах собственного перегара.

***

На завод нагрянула проверка в белых касочках, так что Андрея особо не шпыняли. От него сегодня требовалось только одно: сидеть в бытовке и не светить нигде своим помятым видом. — С девками гулял? — не унимался складовщик. — Ага. — От я бы тоже… — старик откинулся на спинку стула, мечтательно прикрыв глаза, и задремал прямо так. Андрей усмехнулся и уткнулся во взятую из библиотеки «Не время для драконов».

***

За сегодняшний день Андрею повезло дважды: пожрать нахаляву и отлынить от работы, но в его случае Бог троицу не просто не любил, а открыто презирал. Атмосфера в промзоне царила недружелюбная; Кирилл крепкую «Охоту» так и не принес, Беседин своим крафтовым пивом был готов делиться только с Андреем, а гоповатые Лелек и Болек старательно изображали взглядом «голубую сталь» со стенда «их разыскивает полиция». Допивали оставленный с прошлого раза «Блейзер». У Андрея от ничегонеделания тянуло в пояснице — досиделся на бетоне августовскими ночами. Кирилла все тянуло на приключения. — Скучно без телочек. А до этого почти час страдал, что все они шлюхи конченные, и что все сверстницы вдруг ринулись искать мужчин постарше, побогаче и вообще в Дубаях. — А чем тебе Дюшенька не угодил? — гыгыкнул кто-то из его кентов. Ну, хочешь не хочешь, а такое пресекать нужно было с лету. Как говорится, единожды предложив, будешь и избит, и обоссан. К Андрею в последнее время приглядывались с подозрением, то и дело скользом прося пояснить то за футболку со знаком анархии, то за «не пацанские» шорты в серо-желтую клетку, то за вэнсы с короткими носками. Беседин отращивал волосы и носил джинсы с подворотами, так что их с Андреем считали уже как минимум любовниками. В доказательство чему от Кирилла прозвучало едкое: — Всем районом ебут Дюшеньку, Владик вон подтвердит. В Андрее постоянно боролись два человека: интеллигент по материнской линии и заядлый дотер по призванию. Но стерва-жизнь все расставила по своим местам, и достаточно мощный для своего времени игровой ноут пришлось продать, потому что подкармливая вторую, первая личность грозилась оперативно двинуть кони. И, поскольку интеллигент в кои-то веки вышел в перевес, Андрей великодушно не стал перечислять с кем, как и сколько раз ходила в кино матушка оппонента. Он ограничился лаконично-вежливым: — Отсоси. И нашел приключения, которые искал Кирилл. Беседин, кажется, так и не успел ни подтвердить, ни опровергнуть тезис относительно интимных отношений Андрея и всего района. Андрей же не устоял на ногах от мощного толчка в грудь — толкал Кирилл; а ведь тоже дрищ, и откуда в нем столько силы? — и даже не понял, как с треском ударился головой прямо о стоящий позади него шлакоблок. Успел почувствовать, как белая футболка на плече намокает от крови, и краем глаза увидеть, как она веером летит на шероховатую штукатурку. А потом все вокруг перемешалось, будто вода из-под гуаши, в которую опустили вымазанную черным цветом кисточку.

***

Андрей начал дышать слишком резко и глубоко, до боли в легких; своим стоном напугал какую-то девушку так, что она вскрикнула. Неподалеку мигали сине-красные огни. Кирилл вовсю заливал двум молоденьким полицейским сказку о том, как Андрей упал сам. Он у нас вообще припадочный какой-то был, ага. На шее испуганной девушки в униформе медика болтался стетоскоп. — Как так? — недоумевала она. — Очнулся пациент, — выдохнул один из полицейских. Конечно, очнулся, его же просто вырубили. Но сидящий рядом с ним на асфальте Беседин выглядел так, будто вот-вот отправится к праотцам. У него на стеклах очков были брызги крови. — Ты не дышал, — со всхлипом пояснил он. — И сердце у тебя не билось, Андрюх, это что за херня?! Андрей с трудом приложил ладонь к грудной клетке. Бред какой — да бьется у него сердце, вот же, ну. Неровно немного, но это из-за того, что сознание потерял. Даже кровь еще остыть не успела. Натекло многовато, правда. А потом девушка со скорой на пару с коллегой постарше просветили Андрея, что: — Мы три минуты назад смерть зафиксировали. Быть такого не могло вообще никак. Уж не с его слабым здоровьем и ничтожным везением точно. А полицейские цинично вставляли свои ремарочки, что мол, да, вот уже отпевать тебя собрались, а ты возьми и очухайся. Показания давать будем? Андрей, все так же лежа на асфальте, покачал головой. Тут медичка постарше отмерла и спохватилась, что у него, вообще-то, теперь подозрение на ЧМТ, и начала его тормошить и осматривать, но: — Ранка крошечная совсем. Ничего понять не могу. Андрей чувствовал себя, в принципе, как человек, которого со всей дури приложили башкой о шлакоблок, ни прибавить ни убавить. Увидев, как один из друзей Кирилла невзначай проводит ребром ладони по шее сказал, что да, упал сам, так уж вышло. Беседин посмотрел на него с осуждением, смешанным со скорбью, но вранье его подтвердил. Андрею к голове примотали ватный тампон и хотели было везти в отделение — или в оба поочередно — но он всеми силами запротестовал. Тут за комнату платить нечем, нельзя ему на больничный. И заявление я писать ни на кого не буду, можно мне уже просто домой? Да я тут недалеко живу, пешочком дойду — ко мне в таком виде даже маньяк подойдет разве что посочувствовать. Он на то и рассчитывал — оформлять юных маргиналов что полиции, что скорой было просто в падлу. А так — ну подрались, перепугались, ну «упал» человек, с кем не бывает. На момент прибытия признаки жизни подавал активно, так что взятки гладки. На этой ноте Кирилл с друганами, естественно, ушел по-английски. — Ладно. Валите по домам, — сказали наконец и Андрею с Бесединым. Кровь на шее к этому моменту уже успела засохнуть противной коркой. Вся кожа головы будто стала слишком чувствительной, и Андрея немного мутило, но он не мог понять, от удара или от алкоголя. Беседин вызвался проводить. Идти и правда было недалеко. По дороге они в основном молчали, и каждый пребывал в своем собственном шоке; у Беседина на глазах никогда никого так сильно не били, да Андрею и самому так еще никогда не доставалось. — Это я всех вызвал, и скорую, и ментов, — признался Беседин. — Кирилл с ушлепками своими вообще хотели тело… тебя, то есть, подальше к котловану отнести и документы забрать. И чтобы я молчал. Андрей чувствовал себя так, как будто это все происходит не с ним. Если бы службы так быстро не приехали, Беседина бы легко могли рядом уложить. Пора было завязывать с этим всем. — Че за нелюди. — Он убийца, — сказал Беседин, когда над их грешными макушками погас фонарь. — Он тебя убил. От сочетания слов по коже пробегал морозец. — Врачи могли ошибиться, — Андрею было проще верить в это. Беседин покачал головой. Потом подумал и сказал: — Я рад, что ты вернулся. И начал вызывать такси от подъезда коммуналки до своего дома, потому что, ну. Мама волнуется. — Удачно добраться. Андрей проскользнул за тяжелую металлическую дверь, в свою обитель программы «Мужское/Женское». В туалете было не занято. Андрей наклонился над ванной и, как мог, смыл кровь, но в белую футболку та въелась намертво, и ее пришлось завернуть в темный мусорный пакет, чтобы выбросить завтра утром перед работой. Стучало в затылке, отдавало в виски и шею, но а чего ты хотел? Тебе без пяти минут череп раскололи, радуйся вообще, что ходить можешь. Где-то в углу стрекотал сверчок. Андрей вздохнул, встретившись взглядом с отражением. У себя в комнате допил остатки «Блейзера» из бутылки под кроватью и лег спать. Если князья за стенкой и делили друг друга на составляющие, он в первый раз за все время этого не слышал.

***

В нем действительно как будто ничего не поменялось. Утром Андрей снял повязку и нащупал склеившие волосы коросту. Заживает. Ответил на несколько сообщений от Беседина, что да, в порядке, чувствую себя нормально. Голова болит, но это было бы за гранью фантастики, если бы не болела. «Не ходи туда», писал Беседин. «Просто не ходи». И Андрей ответил: «не пойду», хоть и знал уже, что пойдет, как только станет чуть получше. Если Беседин и медики были правы, и Андрей умер вчера, то кто он теперь? Зомби? Андрей вытянул перед собой бледные дрожащие руки. Признаки разложения, если и были, то только личностного. Заполняющая его гниль, что вот-вот прорвется наружу как плесень в стыках плитки. А в остальном… Есть вот хотелось вполне по-человечески, и вместо чьих-то мозгов сошла бы и продукция марки «Каждый день», так что вариант со зловещими мертвецами пока отпадал. Андрей надеялся, что на смене удастся по-тихому отоспаться в подсобке.

***

Ему повезло.

***

Князья за стенкой снова бушевали. Сегодня разошлись совсем уж сильно, сотрясая всю коммуналку криками. Угрозы не помогали, дедок-радиолюбитель не высовывался из своей комнаты, а вахтовик-спаситель прозябал на Северах. У Андрея болела голова. Ничего не спасало, а о стенки черепа билась одна-единственная мысль: ему нужно было вернуться в промзону. Убедиться, что где-то там, рядом с котлованом не лежит все так же его тело. Посмотреть, кто еще придет. Не ходи, не ходи, не ходи, от Беседина как мантра. Иди, иди, иди, как зов сердца. В стену ударили чем-то или кем-то, и у Андрея внутри все сжалось. Голова заболела сильнее, мозг подавал сигналы бежать, прямо сейчас, посреди ночи, туда, где все началось. Ему сказали — он умер мгновенно. И так же мгновенно — воскрес? Вернулся своей злобной версией, как Черч из книжки Кинга? Отмучился. А в соседней комнате мучительно убивали княгиню Ольгу. Андрей не ждал, что ему откроют, когда стучал в дверь — даже не помнил, как оказался перед ней — а в следующий момент его чуть не пришибло отворившейся створкой. — Ты там совсем охуел? — Андрей старался создать побольше шума, вдыхая алкогольный смрад от стоящего перед ним мужчины. Служил, о чем говорили татуировки на внушительных бицепсах. — Мало получил в тот раз? Помнит ведь, сука. И бутылка в руке. Из стекла, с чем-то паленым и сорокоградусным, не чета слабоалкоголке, которой так старательно травил себя Андрей. За спиной мужа плакала тетя Оля и просила Андрея уйти. Он был в одном шаге от того, чтобы снова струсить, потому что страшно было и так. Это чувствовалось, поэтому никакой прыти от него не ждали — под звон в ушах Андрей за лямки растянутой майки рывком вытащил мужика в коридор, оттолкнул, что было сил, и быстро проскочил за дверь. Клацнула задвижка, а с изнаночной стороны градом посыпались удары. — С женой моей?! Обоих придушу! — В полицию звоните, — Андрей попытался прижать прыгающую дверь спиной, в надежде, что его не накроет ей же прямо здесь. — Бестолку, Андрюш, знаешь ведь. Заставят забрать, даже если напишу заявление. Участковый-то — друг семьи. Тетя Оля уже не плакала, только губы слиплись от крови, и речь была чуть невнятной. Тревожный симптом. — Скорую тогда? Вам в больницу надо. Она только покачала головой. Ситуация из разряда «а вот и Джонни», как вдруг: — Андрюш… А скажи мне как мужчина — я красивая? — Да, — не думая, выпалил он. Мне сейчас точно свернут шею, теть Оль, побойтесь Бога, вон же иконки висят. — А я еще буду кому-нибудь нужна? Тетя Оля вытирала разбитую губу салфеткой, а Андрей опасался, что заработает сотрясение мозга, если хоть на секунду коснется затылком двери. — Да. Конечно будете, да. Будете, теть Оль, какие Ваши годы. Сколько Вам там, сорок два? Так это ж еще даже не ягодка, а завязь. Ваша былая красота вот-вот войдет в зенит, но нам бы тут с Вами до утра дожить, а то кавалер Ваш больно с плеча рубить горазд. Она кивнула, села на не застеленную кровать и уставилась на прошлогодний календарь на стене. В углу комнаты стоял старенький «Зингер» со сборками зажеванным изделием. Здесь было бы уютно, если бы тетя Оля жила одна. Тетя Оля считала иначе. Андрей считал трещины в косяке. Их было примерно шесть с половиной. На смену ударам и угрозам пришли сначала грозные пинки, а потом шаги в сторону выхода. Навоевавшийся князь, настоящий служивший мужик пошел доказывать свое величие среди собутыльников и трепать честь жены по всем подворотням. Княгиня отмерла из своего транса и недоверчиво покосилась на Андрея. — Дверь не открывайте, — сказал он, после чего нерешительно высунулся наружу. Пьяницы нигде не было. — Даже если муж Ваш вернется. Особенно если он вернется. Андрей трясущимися руками отпер замок своей комнаты, как домушник на первом деле, и тут же упал на кровать. До будильника оставалось где-то часа два. От нахлынувшего адреналина сердце колотилось так, что хотелось залиться чем-нибудь покрепче родненькой «блейзухи». Он все ворочался, никак не мог устроиться, а боль в голове поднималась и опускалась, каталась шариками, как ртуть в градуснике. Разбей тонкую стекляшку, и будет катастрофа. Промзона звала и сквозь сон.

***

Андрей почувствовал запах «свежака» еще до того как понял, что произошло. — Ой, Андрюшка, а ты тут готовишь с утра пораньше, да? — Ага, — он гипнотизировал взглядом пельмени в кастрюле, как будто они от этого быстрее сварятся. На обед с собой нужно было что-то брать, рабочий человек как-никак. — А я вот… все думала как тебя отблагодарить за вчерашнее. Он никогда раньше не видел тетю Олю пьяной. Но хмельная чума редко останавливалась, пока не выкосит всю семью. До сонного мозга Андрея не дошел смысл ее слов, а в следующий момент он влетел копчиком в стол, невольно покидая свой пост у плиты. По позвоночнику рассыпались искры, а тетя Оля одной рукой уже игриво распахивала полу махрового халата, другой пытаясь нащупать пояс треников у Андрея под футболкой. Это было минутное помешательство выпившей и отчаявшейся женщины; у Андрея были большие сомнения относительно того, знает ли он вообще, как выстраивать с ними здоровые отношения. В памяти всплыл вчерашний разговор, пока пьяный муж выламывал дверь: а буду ли я нужна еще хоть кому-то? — Вы… все не так поняли… Он чувствовал себя засыпающей в баре девчонкой, к которой тянется нежеланная пара рук. Но пелена вдруг спала, и изначальный настрой тети Оли перекрыла истерика. Жгучая, топящая в беспомощности; она уже не приставала, а только обнимала, рыдая в плечо. — Что же я делаю, дура? Ты ж в сыновья мне годишься, а я… Ничем не лучше своего, ничем не лучше, — они вдвоем опустились на холодный пол. — Прости меня, Андрюш. Я просто думала, что так надо. Андрею было нечего сказать, поэтому он просто слушал. Пельмени разваривались в бесформенную массу, выкипая из кастрюли и норовя залить газ, но его не выпускали из тисков, чтобы встать и выключить конфорку. Тетя Оля трезвела потихоньку, вытирая слезы рукавом халата. Извинялась все больше — «я ж, поди, тебя напугала» — и жалась к нему совсем уже по-другому. На жизнь свою жаловалась, никчемную совсем, что вот — замужество как чемодан без ручки, и только ты, Андрюша, меня понимаешь. Так и причитала, пока бульон с пенным шипением не выплеснулся на плиту, тушá огонь в унисон с зычным: — Ольк! Я дома! Они одновременно отпрянули друг от друга, суетливыми движениями поправляя одежду. Андрей чуть ли не ползком кинулся к плите и выключил газ. Тетя Оля встала в позу NPC в дверном проеме, куда уже просунули мятый веник каких-то цветов, завернутых в газету. А следом вплыл ее муж, подозрительно свеженький после ночных похождений. — Ну давай мириться, ну я же пить брошу, ну ты чего, — и еще куча всякой словесной шелухи. А потом они целовались у Андрея за спиной, совершенно не стесняясь, пока он шумовкой вылавливал на тарелку то, что когда-то было пельменями, и искренне надеялся, что их форма не повлияет на вкус. — Давай, давай, в комнату иди, — проворковал сосед, впихивая жене в руки букет. Она кротко вздохнула и вышла из кухни. Андрей повернулся к самопровозглашенному палачу. — Бить будешь? — панибратски осведомился он. «Выкать» этому быдлу не хотелось. — Ишь ты, догадливый какой, — согласился князь местных наливаек. И пробил Андрею прямой в «солнышко». Великодушно вполсилы, но в глазах от невозможности продышаться потемнело все равно. — …восемь, девять, десять. Нокаут! — на пальцах отсчитывал сосед. Андрей полусидел на полу, привалившись плечом к холодильнику. Внутри все органы, наверное, превратились в слипшийся фарш, прямо как его пельмени. На работу уже опаздывал, подумалось вдруг. Будет ли считаться уважительной причиной то, что сначала его домогалась соседка, а потом сосед оттачивал на нем боксерское мастерство? — Ну ты и сопляк, студент. У меня Олька удары потяжелее выдерживает, — глумливо сообщили сверху. Вот же мразь. Наверное, из всяких там Кириллов с поэтичными фамилиями как раз и вырастают такие неудовлетворенные патриархи. — Даже не смей на бабу мою смотреть, — с утихающей трезвой злобой шипел он. — Я за нее кого угодно порву, понял? — выплюнул это, а потом просто стоял и смотрел, дожидаясь, когда Андрей послушно кивнет, принимая поражение. — Так что забирай свою жратву и уебывай отсюда, пока я добрый. И чтоб сегодня тут не отсвечивал, а то прибью. И походкой танцора «Яблочка» удалился в коридор. Андрей никак не мог подняться, но очень хотел кинуть ему вдогонку кастрюлю, полную пельменного кипятка.

***

На смене было неспокойно. Андрея хотели все и сразу, не давая присесть ни на минуту. Тут принеси, там отнеси, тут выкрути, там постарайся, чтобы ебом не токнуло. На то и разнорабочий — будь готов рвать задницу на Пифагоровы штаны и британский флаг одновременно, и все за копейки. Часть пропьешь, часть отложишь. Однушка сама себя не окупит. Андреем одолевал уже чисто мазохистский, спортивный интерес: а на сколько его еще хватит? Когда он на коленях приползет к родителям за дозой карманных? Как будто он был уже готов. Как будто стоило еще немного потерпеть, ведь все могло быть хуже. — Андрюха! — а после уточнение, каким жеребцовым органом и куда его иметь. — Вон тот ящик еще! Спокойно не давали даже подумать, и пожрать наконец едва ли минутка выдалась. Таскали стройматериалы, очень уж подозрительно похожие на те, которыми пестрела промзона отчуждения. А здешние сталкеры-то не лыком шиты. Андрей невозмутимо выслушал поток ругательств в свой адрес и пошел дальше пинать ящики вместо пресловутых жеребцовых органов.

***

У Андрея в пакете из алкомаркета плескалась бутылка крепкой «Охоты» и еще одна — традиционной «блейзухи», только на этот раз апельсиновой. На горизонте промзоны маячил уже знакомый тройничок. Пока Андрей шел сюда, ответил на шесть сообщений и два звонка от Беседина, обещая, что просто пойдет в коммуналку спать, и «на то место» не сунется. — Физкультпривет, — Андрей поставил бутылки на шлакоблок и, скомкав пакет, засунул его в карман шорт. Тех самых, за которые так и не пояснил. И вообще, он в декабре разменяет третий десяток, пора бы уже начать собирать собственный пакет с пакетами. Хитрая ручонка Кирилла тут же потянулась к «Охоте», но Андрей выхватил пиво прямо у него из-под носа. — Куда, — начал было один из его шакалов. — Анатомически? — Андрей открутил пробку и сделал глоток. На шлакоблоке рядом все так же красовалась уже побуревшая кровавая медуза. Андрей представил себя независимым художником на протесте, выливая пиво на штукатурку с частичками его мозгов; на него смотрели уже молча, и даже с каким-то опасением. Кровь смывалась неохотно, превращаясь в перемешанную с известью и пивом жижу и стекая на асфальт, прямо по контуру уже подсохшей лужи. — Ты че тут устроил? — спросил наконец Кирилл. Андрей допил последний глоток пива, с размаху выбросил бутылку в сторону котлована и сказал: — Поминки. Ну а что, за упокой его невинно убиенной души никто и стопочки не хлопнул. Промзона — место аномальное. Атмосферка здесь давно была такой себе, а теперь тревожное напряжение вносил еще и скоропостижно вернувшийся из мертвых Андрей. Его перфоманс не оценили. — Тут Катюха написала, — один из безымянных друзей так вовремя ткнул Кириллу в лицо экраном телефона. — К себе зовет. Подружки приехали, скучают. Ну вот и сверстницы, которые не ищут побогаче и в Дубаях, а вполне себе угорают по гопоте из Мухосранска. — Ну погнали, че, — да Кирилл бы сейчас и на чтения стихов поэта-однофамильца подорвался с недюжинным энтузиазмом, только б не стоять тут с Андреем один-на-один. Второй раз убивать его не рискнули и оставили в компании купленного на свои кровные бухлишка. Он присел на край шлакоблока, об который его не били головой, и отпил из горла, смотря вслед удаляющимся Ромео помноженным на три. Внутри было как-то тошно. — Че, тебе тоже тут пизды дали, да? — раздалось откуда-то сбоку. Андрей вздрогнул и чуть не разлил на себя выпивку. Предупреждать надо. — Было дело. На следующей неделе обещали дожди, и он надеялся, что они окончательно смоют кровь. Смоют улики. Говорящий явил себя под свет тусклого фонаря. Среднестатистический такой нефор в красной кожанке, волнистые темные волосы чуть выше плеч. С татухами аж на пальцах. Мощный, конечно, у Андрея в драке шансов не было бы вообще. Он очень надеялся, что после утренних… инцидентов его больше не будут пытаться трахнуть или избить. Болели мышцы пресса, которого у него не было и в помине. Хватит с него, правда. — А я вот тринадцать лет назад от шпаны тут нож в печень отхватил, — мрачно усмехнулся нефор, отодвигая полу куртки на манер эксгибициониста или торговца транзисторами из советского фильма. На его черной футболке с логотипом «Нирваны» совершенно точно угадывалось влажное пятно. Справа. — Никто не вечен. Андрей и не думал, что его «белочка» будет выглядеть вот так. Тринадцать лет назад Андрей на первой в жизни школьной линейке рассказывал стишки о том, что ученье — свет, а неученье — тьма под гордые материнские слезы и на пленочную камеру отца. Начало нулевых, Бог ты мой, как давно это было. Он тогда и знать не знал, что в промзоне одного из городов необъятной прикончили панка. А теперь вот тот явился к нему с новостями. Андрей закурил, отставив бутылку. Перепил, однозначно. Плюс последствия от удара. Мертвый панк встал рядом, почти вплотную, но тепла от него не чувствовалось. И вообще ничего практически — как стоять рядом с вывешенной на балкон мокрой простынью. — А мне ведь все эти годы даже потрындеть было не с кем, — признался панк. — Федор, — представился он, но руку протягивать не стал. Все равно бы контакта не вышло. Федор смотрел на сигарету с тихой завистью, и Андрей прицельно выдохнул в него колечко дыма. Пусть хоть пассивно покурит, не жалко. — Андрей, — и тут же добавил: — Мне во-о-н об тот шлакоблок башку размозжили позавчера. Разговор с Федором стелился ровненько так, как паркет «елочкой». — И ты умер? — Так сказали. — И воскрес? — Выходит да. Федор присвистнул. Ну вот, Андрей теперь призраков видит. Сколько их еще таких объявится теперь? И что делать? В детстве Андрей очень боялся смерти, просто ни с чего: что-то где-то услышал, где-то увидел похоронную процессию, и понеслось. А потом случился переходный возраст, и краски жизни разом померкли. Его как будто и сейчас еще потряхивало от недопрожитого пубертата, но единожды пережив смерть, повторять не хотелось. Андрей не подавал виду, что ему страшно до зубовного скрежета. Потому что он сходил с ума. У него химическое отравление, как у тех эмарей после паленой партии, и нужно было срочно бросать пить, курить и жрать быструю лапшу за пятнадцать рублей. От лапши и были все беды, потому что она была с грибами, Андрей все всегда списывал на нее. Засунув полупустую бутылку в пакет из кармана, он слез со шлакоблока и нетвердой походкой устремился к сетке-рабице, где в звеньях была дырка, через которую все и попадали сюда. Периодически ее натягивали заново, но вопрос решался кусачками. Федор пошел следом. — Ты куда? Андрей посмотрел на него с недоумением. — Домой. — Отличненько. Я провожу, — и Федор резво зашагал, обгоняя. Федор вообще для мертвого человека был подозрительно довольным жизнью. За чертову дюжину лет смирился, видимо. По дороге он рассказывал про свою панкушную юность. «Секс Пистолс» с пацанами слушали на батином магнитофоне, перезаписывали друг у друга кассеты с «Нирваной» — ух, Андрюха, тут главное поверх бабкиного Лещенко ничего не записать, а то держись! — Лещенко крутой, — отозвался Андрей. Ему было похер, с чем соглашаться. Он просто хотел, чтобы монументальные события на сегодня закончились. А Федор ностальгировал, как они во дворе «Сектор Газа» на гитаре учились играть, а потом и «КиШ», но это уже для позеров. Или для девчонок. А вот мы, трушные, слушали исключительно местные нишевые группы, о которых знали только сами участники и наши пацаны, потому что бухали вместе. — А ты вот что слушаешь? — Рэп, — Андрей старался слишком громко не шуршать пакетом, когда открывал дверь подъезда. — Щас популярно. Времена-то изменились, ага. — Как хорошо, что я не дожил. И Андрей понял, что его живой сосед по коммуналке куда страшнее мертвого панка. От такого телохранителя он бы не отказался. Федор сказал, что уже «панком в отставке» был, «двадцать семь годочков отроду, как Курту родименькому», когда через промзону срезать хотел. А подрезали его. Такие вот, ровные пацанчики, что на «адике» двигаются. В музыкальном магазине трудился, Андрюх, пришел бы ты ко мне, я б тебе такую гитару посоветовал!.. — Меня Серый играть учил, — сказал Андрей. — «Кузнечика» на одной струне могу. И «Демобилизацию», потому что он после повестки репертуар решил обновить. — А я откосил по плоскостопию, — радостно сообщил Федор. — А у меня только плоскостопие и не нашли, кажется. И то — не факт, что его нет. И как же сильно хотелось спать. Андрей хотел что-то еще добавить про извечную битву с организмом, но, увидев подушку, так и не договорил. Было даже как-то по барабану, что на него спящего будет смотреть почти тридцатилетний мертвый мужик. В конце концов, его сегодня утром чуть не отымела сорокалетняя женщина, и Андрей не решил пока, гордиться ему или плакать. Так что общество Федора воспринималось уже как данное. Совесть есть — выйдет.

***

Совести у Федора не было. — Утро доброе, — поприветствовали Андрея, как только он открыл глаза и приподнялся на локте, чтобы выключить будильник на телефоне. Федору сон был не нужен. — Какие планы на сегодня? — Экзорцизм, — Андрей снова упал лицом в матрас. Его продолжали сверлить взглядом. — Ты так и будешь тут стоять? — придушенно спросил он. — А что? — А то. Мало ли, какие у меня тут утренние ритуалы. Федор драматично закатил глаза и, цокнув языком, вышел.

***

— Ты за старшего теперь, Андрюх, — с тихой скорбью сообщил ему мастер. — Дед Макар вчера ночью умер. Андрей сначала даже не понял, что тот говорит об их бессменном и вечном складмене. Ему было уже за семьдесят, и после смерти Андрей узнал о нем больше, чем при жизни. Его и Макаром-то звали как производное от фамилии — Макаренко. А Андрей все не выкупал, почему тот упорно звал его «зёмой» и очень много распалялся на политические темы. У них все общение сводилось к тому, чтобы постоять на стреме, пока кто-то из них дрыхнет на топчане. Андрей оглянулся по сторонам в поисках еще одного мятежного духа — рядом стоял только Федор с непроницаемым выражением лица — и цинично спросил, скажется ли это «за старшего» на его зарплате. На что ему отрубили на корню, что нет конечно, ты че, оборзел? И тут же сообщили, что надо скинуться по пятьсот рублей на похороны. Андрей пообещал, что принесет завтра, потому что ни живее ни мертвее дед Макар уже не будет. Подождет денек, не обидится. И так придется из отложенных на съем брать. — У тебя в роду психов не было часом? — ненавязчиво поинтересовался мастер. Уже с какой-то жалостью, ну что за блаженного пацана приняли к себе. — Не было, — ответил Андрей. «Я первый», — мысленно добавил он. — Ну и контора у вас тут, — вздохнул Федор. Андрей неопределенно хмыкнул и пошел спать на топчане на свой собственный страх и риск.

***

— Если я вижу мертвых, то почему я вижу только тебя? — Хороший вопрос. Они сидели рядом на топчане в бытовке, где без ворчания складовщика теперь было как-то тихо и пусто. Андрей пил чай из щербатой кружки, поставив другую — Макарову — перед Федором, чтобы почтить память. Его призрак не появлялся, хоть Андрей и с замиранием сердца прислушивался к каждому скрипу. В его «способностях» было что-то не так. Старик, поди, уже вовсю отчитывает ангелочков за перьевые юбки, а то что они вырядились как простигосподи. Не помогла ни молитва, ни заклинания из лагеря: на пиковую даму, на гномика-матершинника, на кровавую Мэри, а больше Андрей никаких не знал. А ведь дед Макар точно бы не побрезговал явиться и прожужжать ему все уши про то, как страну разворовали. Какую? Да все. Все они, Андрюха, мрази конченные, тьфу. Фонового шума не хватало. Когда Андрея вызвали исполнять свой заводской долг, он слезно попросил Федора не ходить за ним, потому что не хотел отвлекаться и разговаривать с воздухом. Федор хоть и был любителем всяческой движухи, сказал, что подождет здесь. Вот ведь привязался. У Андрея и друзей-то почти не было. Беседин вот, и то постольку-поскольку, и ему было такое хрен расскажешь. Общались в основном по переписке теперь, потому что человеком тот был занятым, денно и нощно погруженным в учебу. Серый письма писал редко — а то в роте не так поймут. Это будто было знаком для Андрея, что пора закрывать свою «промзоновскую» главу жизни и как-то выбираться из разрухи. Федор вот говорил: а мы совмещали, крутились-вертелись, что и работа у нас была, и жилье не у мамки с папкой, и на гулянки денег хватало. И пили мы дедов самогон, чистый, как слеза младенца, а не ваш краситель с добавками на техническом спирту. И мода у нас была — во! А вы че, эх. Ни «варенок», ничего, подвороты какие-то. Причесочки вон, по стилю «раз в три месяца за сто рублей», а мы на ирокезы по флакону лака изводили. — Тебе бы зеленый цвет волос подошел, — поделился вдруг Федор. — Или ярко-желтый. Да какой угодно, голубой только… не надо. — Тогда розовый, — подсказал Андрей. Федор посмотрел на него, как на умалишенного и захохотал, ну кадр! Тебя и с натуральным пришибли на ровном месте, а ты — розовый, совсем на здоровье свое насрать, рэпер недоделанный. Но, отсмеявшись, совершенно серьезно сказал: — А ты ведь в душе как мы. — Мертвый? — Панк, — Федор показал «козу» из пальцев. — Протестуешь там, против себя даже. Против соседей твоих. Язык за зубами не держишь совсем, хоть и вломить за это могут. Панком Андрей себя не считал. Но слышать такое от авторитетного Федора было все равно приятно. И в промзону больше не тянуло; не тянуло и в алкомаркет, и после смены он под присмотром призрачного эскорта направился прямиком в коммуналку.

***

Дом-работа, работа-дом, так и неделя прошла — даже откладывать получалось чуть побольше. Федор все крутился рядом, сидел на стуле в углу комнаты, пока Андрей, краснея, смотрел в потолок под соседские стоны. Алкокнязь пока и вправду не пил, замаливая грешки перед женой, а та принимала ухаживания. — Медовый месяц, — зачем-то сказал Андрей. Федор с интересом изучал свои берцы. — Я слышу. Федор с расспросами не лез, а приручал Андрея как le petit prince своего Лиса, чтобы уж точно потом не быть за него в ответе. И, говоря без умолку, все равно не договаривал. Обрывал фразы на половине, менял тему, смаковал походы на концерты и фестивали, и всю эту говнарскую эстетику. — Что тебя тут держит? — спросил Андрей, переворачиваясь на бок и подпирая кулаком голову. — Возле тебя? — В мире живых. Он ведь призрак, верно? И он застрял. В своем времени, возрасте, между измерениями. В воспоминаниях, сокрушаясь, что сейчас все не так. И если Андрей мог хоть как-то повлиять на происходящее, Федор был лишь зрителем из вип-ложа, куда и пиво-то не завезли. Мог бы с дедом Макаром на пару глазеть, но тот в поле зрения так и не появился. В экстрасенсорику Андрей не верил даже сейчас. Их с Федором связывало что-то особенное, неуловимое: оба не вписывались в общество, точнее, общество не желало их вписывать, потому что было настроено против вписок в принципе. Оба вели сомнительный образ жизни. Оба умерли на одном и том же месте. — Мне кажется, я знаю, в чем дело, — Федор вновь откинул свою шутовскую манеру разговора. — Просто не хотелось тебя напрягать, ну и… пугать тоже не хотелось. Страшнее храпа за стенкой была только ядерная война. — Говори. В конце концов, у Андрея был выбор: вникать в историю Федора или нет. — Я был трудным подростком и человеком так себе, — начал Федор, поморщившись. — Много чего накуролесил по мелочи и не очень. А сейчас вот, как совсем один остался ни жив ни мертв толком, понял, что такое бессилие. Бессилие — это когда на твоих глазах женщину бьют, а ты заступаешься, но потом бьют еще и тебя. А потом снова ее. Вот что такое бессилие, Федор, а ведь изначально это был вообще не твой конфликт. Этого Андрей не сказал. Федор сказал, что родителей у него уже нет в живых, и из родственников осталась только старшая сестра, с которой они были в ссоре много лет. — Деньги я у нее украл, Андрюх. Внушительные по тем меркам, на свадьбу отложенные. Свадьбы так и не было по итогу, но уже не из-за денег. А обида осталась, — он с надеждой посмотрел на Андрея. — И вот я думаю, что если извинюсь… — Денег не дам, — Андрей аж подскочил на кровати. Даже знать не хотел, сколько там с процентами и экономической ситуацией за эти годы натикало. — Я еще пятьсот рублей на похороны кладовщика не отработал. Мне реально жрать нечего, тут я пас. — Да не, — Федор грустно улыбнулся. — Что пропито — то пропито. Деньги от тебя она бы и не приняла. А вот извинение — уважь, а? Андрей задумчиво потер подбородок. И как Федор себе это представляет? Заявиться к ней и сказать: «здрасьте, я от брата Вашего, который помер, и с которым вы на ножах»? Даже в мыслях нормально не выглядело. — Ты че. Меня ж там и прикопают. И розовых волос не надо. И голубых. У Андрея наверное на лбу было написано «втащи мне». — Она поймет, — успокоил его Федор. — Ленка, она такая. Ты подумай пока, я не настаиваю прямо сейчас к ней ехать. Просто… Ленке тоже полтос почти, когда-то вот не станет и ее, и что тогда? Перед кем мне извиняться? Так и буду шататься за тобой, как тень отца Гамлета. Это прозвучало как-то угрожающе. Другое дело — общаться с Федором, если б тот был живым. А так, чтобы что-то бесплотное и телесное наблюдало за Андреевым плотским и телесным… это уже отдавало каким-то вуайеризмом. — Ладно, — сдался Андрей. — На выходном к ней сгоняем.

***

Совести у Федора не было — дубль два. Он тактично умолчал, что мягко говоря небогатому Андрею придется раскошелиться еще и на билет на пригородную электричку. Которая уходила в шесть утра. В выходной, когда в такую рань до вокзала можно было добраться только на такси. Дыра в бюджете превращалась в Марианскую впадину. — Я так язву с тобой заработаю, — пробурчал Андрей по телефону. Держал его возле уха всю дорогу, чтобы общаться с Федором при других пассажирах, и его не сдали в дурку. Рядом с ним никто не сидел, потому что рядом с ним сидел Федор. Ну, заяц, погоди. Ехать предстояло два с лишним часа, и Федор все время комментировал пейзаж за окном. Говорил, что сестра Лена переехала вскоре после смерти родителей, потому что не могла оставаться в городе, который отнял у нее всех. На могилку к Федору приезжала иногда, ради приличия. Он знал, потому что так положено. Всевышнего не видел, Петьку-ключника тоже. При упоминаниях своего светлого, как пиво, имени в гробу не ворочался. Все спокойненько в загробном мире, Андрюха, только скука смертная. — Спасибо, — полушепотом произнес Федор. — Рано пока, — отозвался Андрей. Он все спать пытался, но болтливый призрак не давал, и приходилось то и дело отвечать на «звонки». Сидящая за ним бабулька уже заочно окрестила его закладчиком. И откуда только слов таких понабралась. Федор примолк и стал просто любоваться пейзажем. Андрей задремал на каких-то полчаса, а потом ход электрички замедлился, причаливая к станции. — Приехали, — доложил Федор. И сразу же «обрадовал»: — Тут два квартала пешочком. Это недалеко, честно. Обратная электричка была в три. И если Федорова сестричка решит потянуть время, вызвав на Андрея наряд из полиции и санитаров, на нее будет никак не успеть. Мысли о стационаре или пятнадцати сутках сводились к одному: а там будут кормить? Андрей скептично окинул взглядом лесополосу с кирпичной постройкой остановки, но Федор тут же заверил его, что вон та тропинка выведет к жилому кварталу. А там панельки, а там я покажу. Я мертвый, мне врать незачем. — Я уже правда поверить готов, что мы за закладкой ехали, — сказал Андрей. Дождило. Так мерзко и муторно, как из пульверизатора. Ветровка и джинсы тут же стали сырыми от промозглого воздуха. Наверное, и следы от крови на шлакоблоке уже смылись, став местной страшилкой. Андрей вздохнул и попер напролом через колючий травник, затягивающий тропку. Федор байками не развлекал, и «два квартала» превратились в получасовой марш-бросок по лесу. Андрей стремительно терял презентабельный вид, уже боясь, что ему даже не откроют, лишь увидев в глазок. Показавшиеся вдали панельки казались миражом, а ведь еще обратно так же пилить. Федор ищейкой прочесывал дорогу впереди, и Андрей еле поспевал, поднажимая. Домофон был обычным, без кода, и пришлось выбрать квартиру наугад, где ответили — у сестры Федора он, видимо, был выключен — и представиться почтой. Так всегда открывали. Они замерли возле обитой кожей двери на четвертом этаже. — Мы на месте, — кивнул на дверь Федор. — Я волнуюсь, — сказал Андрей и нажал на кнопку звонка. Под стандартную трель Федор ответил: — Я тоже. Андрей надеялся, что ее нет дома, и никто не откроет. Он чуть было не скатился вниз по лестнице, когда дверь приоткрылась на цепочке. — Да? В щели мелькнули до экстремального короткие темные волосы и футболка «Эпидемия». — Ты чего замер? У меня там котлеты пригорают, — Лена открыла дверь уже на полную. У нее были забитые цветной «традишкой» рукава вплоть до пальцев и растянутые тоннелями мочки ушей. — А Вы… похожи, — выдавил Андрей. — На кого? — На Федора. — Та-а-ак, — предупреждающим тоном протянула она. — Если не договоришь сейчас, следующая партия из тебя будет, смекаешь? Андрей кивнул. Котлеты действительно пахли очень аппетитно. Федор из своего эфемерного состояния попытался спасти ситуацию: — Скажи, что она до сих пор ту шутовскую шапку хранит. С бубенцами, — и улыбнулся, смотря на сестру. Сестра Федора смотрела на Андрея, будто прикидывая, сколько из него можно сделать котлет. Андрею ничего не оставалось, как подыграть. — Вы шапку шутовскую храните до сих пор, — он, как мог, выдерживал пристальный взгляд темных глаз. — С бубенцами. Вас Лена зовут. А я Андрей, и я просто хочу, чтобы все поскорее закончилось. Что-то из этого на Лену подействовало, может быть даже отчаянное желание Андрея «чтобы все закончилось», и брать такой грех на душу она не хотела. Поэтому, под задорное шкворчание крикнула: — Ну пригорают же! — и кинулась вглубь квартиры. — Андрей! Проходи, только дверь закрой! Вселенная послала очередное испытание и Андрея на три буквы. Он старался не вспоминать, как сильно вчера ночью болел пустой желудок, что и спать пришлось, сжавшись в комок. Федору-то хорошо, у него ничего не болит, и есть ему не нужно. Андрей стянул вымокшие вэнсы и прошел в комнату. Надеялся, что если будут бить, то не по голове, а если по голове, то не сковородкой, а если и сковородкой, то не горячей. Лена на секунду вынырнула из кухни, приказала ему сесть на диван и ждать. Чего? Да хрен уже знает. На стенах у нее висели плакаты рок-групп и виниловые пластинки с автографами. — Ленка ведь и сама панковала, — пояснил Федор. — А за ней и я подтянулся. А так, она уже лет двадцать татухи бьет, мастер своего дела, скажу я тебе. Давай тебе руки забьем? Розочки-хуезочки там, — предложил он. — Ленка скидку сделает. — Пренепременно, — пробормотал Андрей. Если копить еще и на татухи, то не видать ему вожделенной однушки. Вышедшая из кухни Лена выглядела немного как инквизитор и немного как темная версия Сургановой. — А теперь четко и по фактам, — снова приказала она и села рядом. — А то сейчас лампу принесу и в лицо тебе буду светить для кинематографичности. Если что — и паяльник найду. Да не бойся ты, Господи, — она хлопнула Андрея по плечу. — Не слишком мелкий ли, чтоб Федьку знать? Что вас связывало? — Ничего, — Андрей сцепил руки в замок, чтобы не было видно, как сильно они дрожат. — Просто со мной произошел… несчастный случай там же, где и с ним. — А как узнал? — нахмурилась Лена. — В газетах, вроде, не писали. И выступление наше с шапкой оцифровала я не так давно. — Он сам мне сказал. Федор, плотно сжав губы, дал отмашку, мол, рассказывай, Лена уже в кондиции. Андрей осветил самое основное: то, как очнулся весь в крови после остановки сердца, то, как Федора увидел в первый раз. Какие-то детали из его жизни, чтобы Лена поверила, что он не спятил. Что Федор знает, что она ухаживает за его могилой. И что он бесконечно просит прощения за украденные деньги. — Это он просил тебе передать? — Лена то и дело отворачивалась, сдерживая слезы. Андрей тоже уже едва терпел. — Да. Он не может уйти из-за чувства вины, а ведь тринадцать лет прошло. — Ты видишь его сейчас? — Да, — Андрей быстро протер глаза. — Он Вас слышит. — А я могу… — Лена проследила за взглядом Андрея, но ничего не увидела. — Можете. Главное — поверить. Лена собралась с духом и, торжественно выпрямив спину, отчеканила: — Федька. Ты хоть и заноза та еще — до сих пор — но я не сержусь. К черту деньги. К черту свадьбу. Я за эти годы мно-о-огое поняла, Федь. Иди давай, куда тебе там предначертано. Свидимся однажды. И не нужно было ни карт Таро, ни спиритической доски, ни хрустального шара. Все трое действовали интуитивно, потому что и жили, и умирали в первый раз. Вроде как, что-то сработало. По крайней мере Андрею стало чуть полегче на душе. — Спасибо, Лен, — Федор показал ей «козу». — Панки хой. — Да, Федь, и вот еще: панки хой, — сглатывая слезы, проговорила Лена одновременно с ним. — Андрюха, — Федор с «козой» повернулся и к нему. — Ну точно наш. Молорик. Панкс нот дед. Андрей отсалютовал ему тем же знаком. — Панкс нот дед. Федор широко улыбнулся, и его фигура начала терять насыщенность, постепенно растворяясь в воздухе. Как видимость слоя в фотошопе: сто процентов, пятьдесят, десять, ноль. И вот о нем уже напоминало только то, что Андрей оказался в квартире его сестры. Лена поднялась с дивана и достала с антресолей картонную коробку. — Шапка та, — она, звеня бубенцами, бережно опустилась на диван. — Это мы с ним под «Короля и Шута» музыкальный номер делали в шальной юности. Хоть Федька и гундел на них все время, а все равно ведь слушал, — она вдруг замерла. — У Феди теперь все будет хорошо? И Андрей честно сказал: — Я не знаю. Лена согласно покивала и, стерев с лица грусть мазком полуулыбки, заявила: — А я знаю одно совершенно точно: тебе срочно нужно поесть моих котлет. Андрей был слишком голодным, чтобы быть вежливым. Ему пообещали дать еще котлет с собой в дорогу, вот дома макарошки сваришь и доешь. Макарошки бюджет кое-как позволял. Уже на кухне Лена робко спросила, можно ли его обнять, и Андрей ответил, что да, пожалуйста. Снова захотелось плакать, когда они обнялись, но оба как-то сдержались. Федор бы не хотел, чтобы его оплакивали. Андрей как будто и сам потерял кого-то, прожив историю панкушных брата и сестры, посмотрев одним глазком на их беззаботную загульную молодость. Лена хлопотала возле стола, накладывала пюре в тарелку, видя в Андрее того самого несмышленого братишку, которого было уже не вернуть, но о котором так хотелось заботиться. Андрей это чувствовал. О нем очень давно никто не заботился. Он мельком взглянул на экран телефона, где сегодня не было уведомлений кроме будильника на понедельник, и вздохнул. До электрички оставалось еще два часа.