Сияние Бетельгейзе

Он несется по школьному коридору с такой скоростью, словно от этого зависит судьба человечества. Серьезно, Сэм никогда так не бегал! Ни от вампира, чье клацанье зубов прямо над ухом до сих пор иногда слышится в кошмарах, ни от вендиго, терроризировавшего половину Монтаны на прошедшее Рождество, ни от отца, которому пару лет назад сказал, что плевать он хотел на его «семейный бизнес» и спит и видит, как свалить подальше от всего этого дерьма. Сейчас, когда его едва не заносит на повороте, Сэм остро осознает разницу между пробежками, случившимися за его недолгую, в общем-то, жизнь. Эта — отличается от всех, совершенных ранее. Он не убегает сегодня, не спасается бегством от того, что таит тьма, а бежит навстречу тому, чего так долго ждал, и что способно наконец изменить его жизнь. Если, конечно, вызывают его по той причине, о которой он думает. Если нет — Сэм не знает, что делать. Отец недвусмысленно дал понять, что завтра они снимаются с места, и год он будет заканчивать в другом штате. Наверняка можно как-то уведомить Стенфорд о смене адреса, чтобы в случае чего они направили приглашение туда, вот только есть одна проблема — он понятия не имеет, где они с братом и отцом осядут завтра или через неделю. Может, получится попросить директора Пейджа? Мысль додумать Сэм не успевает — почти врезается лбом в дверь, ведущую в кабинет директора. И все же одергивает себя, несколько раз вдыхает и выдыхает нарочито медленно, успокаивая зашедшееся от волнения сердце, и только спустя несколько бесконечных секунд, проворачивает влево круглую ручку. — Сэм Винчестер, — с порога приветствует его мистер Пейдж, и по одному его довольному виду (ну не каждый же день ученики средненькой сельской школы в Висконсине поступают в один из лучших университетов страны) Сэм понимает: да, это оно! Он выбрасывает руку в ответ на руку, протянутую через стол, от души трясет ее, а потом берет конверт с печатью в виде герба Стенфордского университета, переставая слышать что-либо вообще. Он смотрит и смотрит на стройную секвойю, заключенную в латинскую «S» на конверте, и поверить не может. Кивает иногда в ответ на пылкие речи директора Пейджа, поднимает глаза, улыбается, по губам читая что-то про «гордость школы», «лучшего ученика» и «блестящее будущее», снова смотрит на дерево на логотипе и снова хочет бежать. Потребность развернуться и рвануть в обратную сторону такая острая, что Сэм неловко переминается с ноги на ногу, чуть ли не подпрыгивая от нетерпения. Они с директором стоят довольно далеко от окна, отсюда парковки не видно, но Сэм знает — там внизу, уже стоит отцовская Импала, и ждет обещавший забрать его брат. Наверняка, тот уже вышел из машины и мысленно костерит Сэма на чем свет стоит за опоздание. Так что из кабинета директора он вылетает пулей, на ходу вскрывая письмо и пробегая по нему взглядом. Длиннющий коридор третьего этажа Сэм преодолевает секунд за десять и только возле лестницы притормаживает, позволяя себе размечтаться. Перепрыгивая через ступеньку, он представляет, как расскажет новость Дину — вот прям тут же на парковке все и выложит — и как брат за него порадуется. Потреплет по волосам, протянет длинное «э-э-э» в своем извечном «Сэмми», заменяющем так много других слов. Ведь порадуется же? Порадуется, да? Ну и что, что Дин считает колледж пустой тратой времени, да и старшую школу тоже всегда считал. Для брата уж он найдет несколько ободряющих слов. Уж их-то Сэм все выслушает, впитает в себя без остатка — ни одного мимо ушей не пропустит. На втором этаже он замедляет шаг и больше не пропускает ступенек, спускаясь. Оказавшись на первом, пытается вспомнить, почему решил не рассказывать брату о том, что еще в ноябре отправил документы в Стенфорд, и не может. От лестницы до входной двери по коридору первого этажа идти метров десять, может, чуть больше. Все время, пока Сэм движется к выходу, он пытается убедить себя в том, что новость о подаче документов в колледж и новость о том, что ты поступил — это две большие разницы. Сейчас у Дина нет причин для подколов или дразнилок, только для гордости за младшего брата. И Сэму нужно — на самом деле так сильно нужно — кому-нибудь рассказать! Дин и правда на парковке. Стоит, прислонившись к дверце Импалы, вжав голову в плечи и засунув руки в карманы отцовской куртки. Март в Висконсине холодный, еще вчера шел снег, а сейчас моросит противный мелкий дождь, и тот факт, что Сэм тоже засовывает руки в карман толстовки — прямо со смятым в кулак письмом засовывает, как есть — это не потому, что Дин поднял голову и наконец его заметил, вовсе нет. Просто холодно очень. — Чего так долго? — ворчит брат, когда оба оказываются в машине. — Я чуть в сосульку не превратился. — Ну не превратился же, — небрежно бросает Сэм, пытаясь тем временем незаметно разгладить письмо, комком оттопыривающее карман. Дин все же замечает. Скашивает глаза вправо и вниз, смотрит тем пристальным взглядом, природу которого иной раз Сэм разгадать не в состоянии, и оттого внутри поднимается что-то такое, чему тоже никак не получается дать названия. — Чем это ты там шуршишь? — Ничем. Он пожимает плечами и отворачивается вправо, к окну, совершенно не понимая себя. Письмо, которого все еще касаются подушечки пальцев, заставляет те гореть огнем. Ну ведь несколько минут назад хотел рассказать брату о том, что его приняли. Что же случилось? Когда Дин перестает прожигать его взглядом и трогается с места, обращая все внимание на дорогу, Сэм аккуратно вытаскивает руки из кармана и складывает их на коленях. — Есть, наверное, хочешь, — нарушает молчание Дин минут через пять, и тогда Сэм замечает, что едут они в противоположную от дома сторону, к озеру. — Дома шаром покати, завтра в путь. От упоминания дома, который и домом-то им стать не успел, становится совсем не по себе. Сэм не то чтобы так уж сильно хотел закончить школу здесь, в Алгоме, у которой из плюсов — разве что озеро Мичиган в часе езды от снятой отцом халупы на окраине, но и постоянно переезжать надоело. Нет, на самом деле, Сэму грех жаловаться — они здесь с ноября, и это… вполне сносно. Четыре месяца на одном месте — всяко лучше, чем переезды каждые пару недель. В последнее время отец старается, правда, старается, наверное, во многом из-за того, чтобы он нормально доучился в выпускном классе. Сэм понимает это и сейчас, но уже просто не может остановить себя, когда кривит губы в ехидной усмешке и цедит сквозь зубы. — Разве ж это дом. Так, очередной перевалочный пункт на пути к светлой и недостижимой цели отца. — Сэм, — предостерегающе говорит брат. — Даже не начинай. Проблема в том, что Сэм уже начал. И он не прекращает всю дорогу до забегаловки, куда Дин решил отвезти их поужинать. Снова засовывает руки в карманы, поглаживает толстый конверт с печатью, и с упорством асфальтоукладчика проходится по всему, что считает несправедливым по отношению к себе. Все претензии, все недовольство и необъяснимый иррациональный страх, маскирующийся прямо сейчас под то, что Дин уже несколько лет именует емким «сучить», достаются брату. Все всегда достается брату. И не потому что Сэм боится отца, а потому что Дин — ближе. Спустя полтора часа, три гигантских острых тако и литра колы на двоих сучить не хочется вовсе. У Дина странно-усталый вид, и Сэму приходит в голову, что частично это усталое выражение на его лице составляет грусть. Непривычная мысль, чужая, и не нравится ему до трясучки. Почему брат грустит, да и грустит ли, Сэм не знает — прямо не спросишь же, а потому, когда Дин достает из кармана куртки ключи от машины, он просто перехватывает его руку. — Не хочу домой сейчас. Может, к озеру? Получается, как-то просительно и даже жалко, слишком резво для того, чтобы звучать предложенным со скуки и совершенно точно выпадает из образа человека, который только и делает, что доводит своего старшенького, не соглашаясь ни с чем. А почему Сэм думает о том, как должно звучать то, что он говорит брату, и когда это началось, он понятия не имеет. — Хорошо, — отвечает Дин и отнимает руку тоже как-то слишком резво, — к озеру, так к озеру. Они сидят на набережной, кутаясь в не рассчитанную на мартовские прогулки одежду. Сэма не спасает натянутый на голову капюшон, и он подозревает, что Дина от холодного ветра, набрасывающегося на них со стороны воды, не способен спасти поднятый воротник куртки. Ему хочется дотронуться до потертой кожанки, которая, вероятно, уже должна была задубеть на таком ветру, но он одергивает себя и вместо этого тянет руку вправо и вверх. — Смотри, Дин, видишь? Красное. Дин отрывается от пива, которое купил по дороге, и смотрит в успевшее потемнеть небо, на котором все отчетливее видны звезды. Сэм успевает осознать еще один плюс Алгомы, да и в принципе, всех маленьких, затерянных посреди этой огромной страны, городишек — звезды здесь видно очень хорошо. — Не-а, — непонимающе хмурится брат. — Не вижу ничего красного. — Ну вот же, Дин, — не сдается Сэм и тычет туда, где и так находится его указательный палец. — Ну палец, я твой вижу, допустим. Но красное? Да они там все одного цвета, чего ты лечишь! Сэм вздыхает и двигается к Дину ближе, потому что без прикосновений, похоже, сегодня все же не обойтись. Он отклоняется немного назад, а потом крепко вжимается своей левой щекой в ухо брата. — Закрой левый глаз, — шепчет Сэм и берет правую ладонь Дина в свою, поднимая ее высоко-высоко. — О-о-о, — тут же выдыхает Дин, а потом по щелчку превращается в обычного Дина. — Вообще-то, это оранжевый, умник. Такая реакция более чем устраивает Сэма. Он откидывается спиной на скамейку, не спеша отодвигаться, чувствуя тепло всей своей левой стороной, остающейся прижатой к брату вплотную. — И это все? — Дин поворачивается и смотрит в оба. — А какое-то продолжение полагается после всего? Хорошо, что от холода у Сэма уже красный нос и щеки. — Это Бетельгейзе… — Бетель… что? — …одна из самых ярких звезд Галактики, красный сверхгигант. На пределе своей светимости она сияет ярче Солнца более чем в сто тысяч раз. Март — последний месяц, когда ее можно увидеть вот так запросто в Северном полушарии, поэтому… Решил тебе показать. Дин молчит и продолжает смотреть на него. Сэм смотрит на звезды. За секунду до того, как ему распсиховаться от молчания брата и его же прожигающего взгляда, Дин все же отворачивается и снова отпивает из бутылки. Когда Сэму кажется, что Дин и не скажет ничего, тот хмыкает и говорит куда-то в небесную синь, так, словно обращается к звездам. — Ботаник. Это «ботаник» слышать от брата так привычно. Непривычна интонация. Сэм улавливает в голосе Дина улыбку, различает в одном коротком слове нежность и гордость, даже что-то похожее на восхищение, а еще то, о чем и думать страшно. Когда он все же решается и отводит взгляд от звезд, на лице Дина больше не лежит изматывающей древней печатью усталость. Грусти там тоже нет. Винчестеры покидают город рано утром, оставляя по левую руку тихую недвижимую гладь озера, а справа — занимающийся рассвет. Сэм вертит головой, не зная, куда смотреть: на безлюдный в такой час озерный берег или на солнце, медленно встающее над двускатными крышами одноэтажных белых деревянных домов, какие бывают только там, где поблизости есть вода и пляж. Все же выбирает смотреть влево. Вяло перекатывает в почти пустой голове мысль, что это из-за грусти, которую рождают в нем свидетельства чужой обыкновенной, до странности нормальной, жизни. Такие… вроде, миленьких домишек, палисадников, низких белых заборов, собачьих будок и выкрашенных в веселенькие цвета почтовых ящиков на тонкой длинной ноге. При мысли о последнем прошибает холодным потом, и он запускает руки в карман толстовки, той же, что была на нем вчера. Вцепляясь пальцами в письмо, он смотрит на брата, сидящего слева от него. Тот спит как младенец, и губы Сэма невольно расплываются в улыбке, когда он все же разрешает себе признать, почему повернулся именно в эту сторону. Он бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида, но отец увлечен дорогой. Сэм сам не до конца понимает, зачем на случай ищет оправдания тому, что его голова повернута туда, куда повернута. Там озеро Мичиган — огромное, величественное, прекрасное — и все такое. Вот только сам он смотрит вовсе не на него. Он скользит взглядом по лицу брата, стараясь понять, что не так. А что-то точно не так, и Сэма до дрожи бесит, что он не может раскусить, что именно. Они едут прямо, не делая ни одного поворота вглубь материка много часов, оставляя Су-Фоллс где-то за лесом и сельхоз полями, а потом и далеко позади. Сэм понимает, что это значит, но от молчания у него уже язык к небу прилип, и он весь извелся оттого, что Дин так долго спит, наплевав на то, что ему, Сэму, до одури скучно. — К дяде Бобби, я так понимаю, мы не заедем? — говорит он зеркалу заднего вида. Отец даже не удосуживается перевести туда взгляд. — Нет. Нет так нет. У Бобби, конечно, хорошо. Гораздо лучше, чем в мотеле или очередном чужом доме, взятом взаймы в лучшем случае на несколько месяцев, а в худшем — на несколько дней, но сейчас Сэма больше заботит, что же не так с Диновым лицом. И всю оставшуюся дорогу (пока брат спит — не таясь, а когда бодрствует — скрываясь), он смотрит на него. Сэм понимает, что это было, только в Техасе, спустя неделю, четыре оставленных позади штата и одно зачищенное по пути вампирское гнездо. Отец снимает для них старый скрипучий и чуть ли не ходящий ходуном двухэтажный дом на окраине маленького городка поблизости от городка покрупнее. Ничего нового, Сэм даже названия знать не хочет — упорно игнорирует табличку на въезде и не задает ни одного вопроса. Все, что он знает — здесь семьдесят восемь градусов по Фаренгейту и солнце стоит высоко. Им хватает пары дней, чтобы загореть, ничего специально для этого не делая. Сэм замечает их внезапно, будто по взмаху волшебной палочки, когда Дин ослепительно улыбается, прощаясь с директрисой школы, куда только что устроил Сэма. Еще совсем светлые, редко разбросанные по крыльям носа и щекам, веснушки подпрыгивают с каждой улыбкой брата. Они идут к машине, и Сэму самому хочется подпрыгнуть от необъяснимого беспричинного счастья, комом собирающегося в груди и не дающего ни говорить, ни дышать нормально. Последняя и, пожалуй, главная мысль этого дня приходит уже далеко за полночь, когда он лежит в душной пыльной, еще неприбранной комнате без сна. Преступление! Преступление — заставлять Дина с ноября по март жить в таком месте, как Висконсин, без капли тепла и нормального солнечного света. Но теперь все как надо, все на своих местах, в том числе и крошечные пятнышки, разбросанные тут и там по лицу. Думая о них, Сэм наконец засыпает, убаюканный ощущением правильности решения обосноваться в Техасе. Апрель приносит с собой странное оцепенение и нежелание двигаться. А еще тяжелую влажную жару, как перед грозой, и много-много веснушек на лице брата. Столбик термометра доползает до девяноста, Дин избавляется от самой легкой своей куртки, перелезает из рубашки в футболку, затем в майку, а потом — вовсе избавляется от любого верха. Сэм зарывается в книги, на любое предложение Дина отвечает, что должен наверстывать пропущенное за время переезда и готовиться к выпускным экзаменам, а сам смотрит из окон второго этажа вечерами, как полуголый брат ковыряется в Импале, а теплое закатное солнце напоказ выставляет и вставшие дыбом волоски на его теле, и капли пота, собирающиеся под лопатками, на висках и внизу живота. Когда Сэм понимает, что теперь видит веснушки не только на лице брата, но и там, куда смотреть вот вообще необязательно, он ничком падает на кровать и кричит в подушку. С криком, он надеется, вылетит и тот легион странных неприемлемых мыслей, которые, как крошечные метки на лице и теле, множатся под Техасским солнцем в его голове. Не вылетает. Охотится Сэм мало, разве что как обычно помогает искать информацию в свободное от школы время. Отец то ли не вполне доверяет ему, считая ребенком, то ли пытается защитить от Желтоглазого, чей след теряется в соседнем Нью-Мексико, то ли просто позволяет ему нормально закончить последний год в школе. Сэм не спрашивает Джона о причинах, его устроит любая из них. Единственное, что его не устраивает, так это то, как редко они видятся с Дином, который все чаще сопровождает отца. Возможность побыть с братом выпадает на середину месяца, и, ей-богу, если бы Сэм знал, какой ценой он заполучит Дина — близкого, тихого, покорного, проводящего с ним двадцать четыре на семь Дина — он бы молился о том, чтобы брат ни одного вечера не провел дома, пропадая по барам и случайным подружкам. В один из тихих теплых апрельских вечеров Сэм сидит на кровати и обнимает школьный рюкзак, во внутреннем кармане которого лежит письмо из Стенфорда. Он носит его с собой, потому что так спокойнее — в его учебники не полезут ни отец, ни Дин. На отца, в общем-то, плевать, а вот Дину надо рассказывать, и срочно! Когда Сэм в очередной раз прикидывает варианты, как это лучше сделать, к дому с ревом подъезжает Импала. Если судить по звукам, она сносит забор, и Сэм вскакивает с постели, даже не пытаясь выглянуть в окно. Он понимает, что охота прошла неудачно еще до того, как гремит входная дверь, и Джон изо всех сил кричит его имя. Глядя на Дина, Сэм думает, что «неудачно» — это совершенно неподходящее слово. Дин не стоит на ногах, футболка порвана в клочья и вся в крови, в ней же и джинсы, и лицо, и руки — Сэм впервые видит такое количество крови. Лицо у брата настолько бледное, что кожа походит на тонкую отбеленную бумагу. — Чего стоишь! — снова кричит отец. — На диван его. Сэм отмирает и подскакивает к ним. Наклоняется, подхватывает Дина под коленями, и вдвоем они укладывают его в ворох мешающихся подушек. Он не ждет дальнейших указаний, кидается к аптечке и рядом с братом вытряхивает все ее содержимое. Разрезает футболку, прикладывает к ране полотенце и начинает дышать, когда оно не так уж и быстро пропитывается кровью. На самом деле ран несколько — длинные тонкие, с рваными краями, они тянутся от пупка и выше. Дикое животное — сказал бы обыватель, верфольф — знает Сэм. Еще Сэм знает — видит по характеру травм — что Дина задело почти по касательной, будь тварь к нему поближе, будь брат менее расторопным, потерей крови не отделался бы. Понимание этого заставляет волосы на затылке встать дыбом. Сэм не боится крови, сломанных костей, лихорадки, толстых швейных игл, но за брата все равно страшно до умопомрачения. Трясутся руки, ноги, колотится сердце, еще немного — и он взорвется от этого страха, от этого враз объявшего его всего напряжения. — Ему нужно в больницу, — сквозь отбивающие чечетку зубы цедит Сэм, даже не оборачиваясь к отцу, который и сам держится за бок обеими руками. Ничего, он в сознании, может сидеть, говорить. А значит — подождет. — Ему нужно, чтобы ты его зашил, — парирует Джон, но в следующий миг смягчается, вероятно, решив, что младший сын имеет право на ответы. — У него ничего, кроме раны на животе, поверь мне. Может, пара сломанных ребер и сотрясение. Просто останови кровопотерю, хорошо? — Не хорошо! Сэма продолжает трясти, когда он промывает раны, а затем обмакивает иголку и нитку в спирт и деревянными пальцами делает первый стежок. На втором стежке понимает, что руки у него грязные и кидается на кухню. — Шей его, я сказал! Будь уже мужиком, а не слюнтяем! — кричит отец из гостиной, и он отвечает тем же. — Хватит на меня орать! Я не помыл руки! — Соберись! Сэму хочется подойти к Джону и ударить его. Наверное, только это и удерживает от истерики. Он в красках представляет, как бьет, пока зашивает неподвижно лежащего беспамятного брата. Раз стежок — и у отца с хрустом ломается нос, два — и из него начинает течь кровь, ручейками устремляясь вниз, каплями собираясь на светлой рубашке. На третьем стежке у Сэма не получается придумать, что еще мог бы сделать, и он тупо повторяет имя брата, будто это может чем-то помочь. — Дин, давай, Дин, — шепчет он, завязывая узел и накладывая повязку. — Ну давай же, Дин. Ди-и-ин. Всю ночь он не спит. Сначала обмывает Дина и избавляет от грязной изорванной одежды, устраивает удобнее на подушках, делает инъекцию антибиотика, а глубокой ночью каждые пять минут набирает в шприц без иглы по три миллилитра крепкого сладкого чая и впрыскивает Дину за щеку. Брат глотает через раз-два, но таким количеством жидкости не подавиться. Мысленно Сэм делает себе пометку позже почитать о восполнении крови в организме и обезвоживании подробнее, но пока интуиция подсказывает, что он делает правильно. К четырем часам утра пустеет одна небольшая кружка чая, и он переходит на минералку. Еще через час просыпается от ощущения чужой руки на плече, слышит: «Все будет хорошо, сын, твой брат справится, ты же знаешь», и молчит в ответ. В школу Сэм не идет ни в этот день, ни на следующий. Когда вечером второго дня Дин размыкает сухие потрескавшиеся губы и просит пить, Сэм поит его, приподняв голову, а после утыкается лбом в раскрытую ладонь и плачет. — Сопля, — сипит брат, еле ворочая обескровленными губами, и, вопреки обидному оскорблению, в голосе его, как и в тот мартовский вечер, когда они смотрели на звезды, Сэму слышится восторг вперемешку с любовью. Рука у Дина прохладная, лоб тоже. Сэм проверяет его губами — за градусником он просто не в состоянии встать. Против его воли губы соскальзывают ниже, касаются веснушек на бледном лице, заросших щетиной щек, ямочки на подбородке. Дин не сопротивляется. Наверное, сил нет. Брат идет на поправку быстро. Спустя еще день он способен самостоятельно дойти до туалета, спустя два дня — он впервые просит есть. Сэм уже сходил в местную библиотеку, посидел на форуме и прочитал, что восполнить кровь можно в том числе фруктово-овощными коктейлями. Он пробивает в блендере свеклу, яблоко, грушу с морковкой, добавляет сахар, разбавляет водой и приносит это все Дину. — Надеюсь, там есть виски, я эту бурду только с виски готов вынести, — шутит брат, но Сэма от шутки не отпускает, как позавчера не отпустило от собственных слез. Он все еще — натянутая струна, готовая разорваться в любой момент. У него в глазах стоят слезы, вот-вот прольются на грудь Дину, на которой он днюет и ночует уже с половину недели. Вероятно, у брата срабатывает какой-то условный рефлекс, надрессированный с детства, потому что Сэм по глазам видит — тому теперь тоже не до шуток. — Дин, пей, — просит он жалобно, и Дин пьет. Выпивает весь получившийся литр, глядя в глаза, и Сэм начинает переживать уже оттого, что многовато сделал для первого раза. Еще через три дня Сэм уходит в школу. Жизни Дина больше ничто не угрожает, и его затапливает стыд. За то, что разозлился на отца, за то, что повел себя как истеричка, а особенно за то, как целовал брата, размазывая свои слезы по его руке, а потом — вот же подстава — и лицу тоже. Он продолжает ухаживать за Дином, учиться, готовить еду. Ночами подолгу не может уснуть, ежечасно спускаясь на первый этаж, чтобы проверить спящего брата, а потом сидит на своей постели, сжимая в руках рюкзак с письмом. В одну из таких ночей Сэм уже готов повернуть обратно в спальню, убедившись, что Дин крепко спит, но тут его хватают за запястье. — Саманта, ты бы еще униформу сиделки надела, ну ей-богу, хорош уже меня пасти! Дин расплывается в улыбке, смотря, как Сэм пытается выдернуть руку и не может. — Кто-то пошел на поправку, я смотрю, — говорит Сэм, бросая вялые попытки уйти, и плюхается на диван. — Да давно уже. Правда, Сэм, хватит носиться со мной как с писаной торбой. — А чего ж в комнату не вернешься? — ехидничает Сэм, стреляя глазами в сторону крутой узкой лестницы на второй этаж. Дин возмущается. Возможно, совсем чуточку преувеличенно. — Не, ну ты это, полегче, всему свое время! И тут же добавляет серьезно: — Хочу на улицу, сил моих нет уже тут валяться. Спустя пять минут, какое-то совсем бесконечное в своей ширине крыльцо, семь ступенек вниз в нестриженую траву и серию отборных ругательств, от которых у Сэма вянут уши, они сидят на старой облупленной скамейке под окнами кухни. Дин кутается в свое одеяло, пропахшее лекарствами и потом, а сам он старается не дрожать от холода, опрометчиво выйдя на улицу в одной майке и боксерах. — Что, уже не увидим, да? — спрашивает Дин, когда его дыхание выравнивается после марш-броска от дивана до сада. Сэм не сразу понимает, о чем он. — Ну эту твою Бетель… Сэм удивлен, но он отворачивается и пытается сдержать восторг, рвущийся наружу. Он вообще в последнее время многовато сдерживается, не до конца понимая, почему и зачем. — Не увидим, ага. Теперь только осенью, в сентябре. Дин вздыхает как-то уж слишком раздосадовано для человека, никогда не интересовавшегося астрономией, и закрывает глаза. — Ну расскажи хоть про нее, зубрила. И Сэм рассказывает. У Сэма в голове — покадрово, как на вытащенной из фотоаппарата еще не проявленной пленке — мелькают воспоминания о том, как он прижимался щекой к щеке Дина, глядя в усыпанное звездами небо над Мичиганом; как взял его руку в свою и не хотел отпускать; как расстроился, что брат увидел звезду слишком быстро, и ему все же пришлось разжать ладонь. Это все мешает страшно, но Сэм старается вспомнить то, что знает о Бетельгейзе. Он чувствует себя так, словно проходит собеседование на работу мечты. Отчего-то хочется, чтобы брат проникся этим всем так же, как когда-то проникся он. Рассказ получается рваным, состоящим из сухих фактов и вовсе не захватывающим, но Дину, кажется, нравится. Периодически он одобрительно хмыкает, а на словах Сэма о том, что скоро звезда может взорваться, превратившись в сверхновую, довольно кряхтит, как какой-то старик, радующийся выигрышу в лотерею. Кряхтение становится разочарованным, когда Сэм говорит, что последствий им двоим увидеть точно не суждено. — Погоди-погоди, — перебивает Дин. Он открывает глаза, усаживается поудобнее, прижимая раскрытую ладонь к животу, и смотрит на него во все свои ясные глаза. — Как это не увидим? Я, блин, хочу посмотреть шоу. Сэм чувствует себя, по меньшей мере, университетским профессором с кучей наград в области астрофизики. — Понимаешь… Бетельгейзе от нас на расстоянии примерно шестисот сорока световых лет. В лучшем случае — пятисот, это все очень неточно. Даже если она взорвется прямо сейчас над нашими с тобой головами, мы умрем раньше, чем сможем увидеть последствия этого взрыва. И дети наши этого тоже не увидят. — У тебя будут дети? — Ладонь Дина с живота перемещается на грудь, и он пучит глаза в притворном шоке. — У меня — нет, нафиг надо. Сэм этот его пассаж игнорирует. — Некоторые ученые, посвятившие всю жизнь наблюдениям за Бетельгейзе, считают, что взрыв уже произошел. Только представь себе, Дин! Где-то там, на таком расстоянии от нас, что даже вообразить трудно, могло случиться нечто столь редкое и прекрасное… — Ужасное! — … а мы не можем знать об этом наверняка. Мы ничего не способны сделать, не способны это предотвратить. Только жить, как жили. Сэм замолкает, глядя в небо. Краем глаза он видит, что брат смотрит не туда, где уже часа через четыре взойдет одна из самых ярких и прекрасных звезд всей Галактики, а ему в лицо. Что ж, из-за дневного света они все равно не смогут увидеть ее, сияющую в вышине. Разве что если уедут в Южную Америку прямо сейчас. Сэм уже почти представляет, как они снимаются с места, не сказав ничего отцу, крадут его Импалу и мчат на юг, к границе с Мексикой, потому что надо — очень надо, до сердечного приступа необходимо — еще раз показать брату Бетельгейзе. — Задрот. Оскорбление, произнесенное так тихо, что не прислушиваясь можно и не расслышать, вырывает его из мыслей, в которых они вдвоем на Импале успели уже пересечь Панамский перешеек, и возвращает под начинающее светлеть небо Южного Техаса. — Мой брат дрочит на звезду. Причем в прямом смысле, ха! Ну Сэм, ну выбрал бы Анджелину Джоли, я не знаю. Или кто там сейчас у вас, детей, популярен. И вот тогда Сэм понимает — отпустило, его отпустило. Дин не только не собирается умирать от ужасных ран в животе, он собирается продолжить изводить его ежедневно, как и приличествует любому старшему брату. Сэм не против. Сэм только рад играть в ту же самую игру. — Господи, какой же ты придурок. Я не стану тебе помогать дойти до дивана. — Э-э-э, стоять! Это бесчестная игра. Все-все, звезда так звезда. Бетельгейзе, Шметельгейзе — чудненько! Пусть взрывается. Иди сюда, дай мне руку, живо. Остаток пути до дивана, минуя ступеньки, крыльцо и половину гостиной, они бодро перебрасываются ничего не значащими подколами и тупыми шутками. Только оказавшись на диване, Дин снова ловит его запястье и, не отпуская, долго смотрит в глаза. Когда Сэм уже сам готов открыть рот и сказать что-то — что угодно, у него просто отказывает мозг от недельного недосыпа, напряжения и недопустимых чувств, накрывающих рядом с братом в последнее время — Дин наконец размыкает губы. — Покажешь мне ее в сентябре еще раз? — Покажу, — врет Сэм и тут же сжимает челюсть так крепко, что начинают болеть кости. Правда в том, что ничего он Дину в сентябре не покажет — в сентябре он будет далеко отсюда. Но сейчас сказать об этом невозможно. Не такому Дину. Всю благость момента, все это разделенное на них двоих тихое крохотное счастье смывает волной отвращения к себе — лживому, неправильному, порочному. Сэм снова хочет отнять руку, как часом ранее, и снова Дин держит. Неужели понял, какой его младший брат лжец? — Сэм, — спрашивает брат тихо-тихо, так, как могут интересоваться только самыми важными вещами. — А чего бы ты сейчас больше всего хотел? У Сэма уже ноги трясутся, слезы норовят брызнуть из глаз. О, брат, ты не хочешь знать правды. Сколько раз ему доводилось говорить всякую ерунду в присутствии Дина, потому что это было единственным способом заткнуть самого себя же, не дать себе ляпнуть того, за что потом будет стыдно. Сэм выбирает идти проторенной дорожкой. — Хотел бы велосипед. — Умеешь ты удивить, братишка. Дин уже закрыл глаза и подложил под голову руку, лежит и улыбается каким-то своим мыслям. Открывает рот, и Сэм думает, что ведь съязвит же опять — как пить дать, съязвит. — Спи давай, — припечатывает он по-взрослому строго, сопровождая слова резким подтыканием одеяла сразу по обе стороны от свернувшегося на боку Дина. — Да сплю я, сплю, — бубнит брат. — А ты ко мне больше не смей ходить. Никогда! Расхаживают тут, будят среди ночи. Заставляют слушать свою задротскую фигню про самые далекие звезды. Сэм теряет дар речи, но спустя секунду улыбается, не способный противостоять тому, что сам называет «обаянием Дина». — Тебе понравилось! — Звучит возмущенно, но он и возмущен. — Ты задавал мне вопросы! Дин молчит, только сопит как-то не вполне согласно, и Сэм уже отходит на приличное расстояние от него, ступая тихо, чтобы не потревожить, как слышит вдруг родной голос, вовсе не сонный, и далекий от насмешки, как Бетельгейзе — от Земли. — Спасибо тебе… Сэмми. Что делает с ним это «Сэмми», он никогда никому не расскажет, лучше сдохнет. И он просто вздыхает, стараясь замаскировать под этим громким вздохом всю мешанину чувств внутри, а потом склоняет голову набок и щурит глаза. В доме еще темно, Дин не сможет увидеть этого его выражения лица, но интонацию услышит, точно услышит, а потому Сэм встряхивает успевшими отрасти за зиму волосами и «сучит», как в последний раз. — Я — Сэм.