Сияние Бетельгейзе

— Без обид, Сэм, ладно? Я вернусь дней через пять, самое большее — через неделю. Уж прости, что так получилось. Сэм смотрит на отца во все глаза, ей-богу, он бы и рот открыл, если бы тот не был занят ужином. Пока Джон докидывает в дорожную сумку какие-то вещи, Сэм пытается понять, за что тот может извиняться. И не перед ними обоими — перед ним! Да, отец уезжает, уезжает почти в ночь, что не идеально, конечно, но не невероятно. Он не хочет брать с собой Дина из-за того, что тот все еще восстанавливается после ранения на предыдущей охоте — тоже ничего необычного, они и раньше оставались без него. Так за что же он просит прощения? Сэм хочет спросить прямо, но натыкается на такой счастливый, полный обожания, взгляд брата, что слова застревают в горле. — Ничего, пап, все в порядке, я понимаю, — говорит Сэм, и выражение на лице Дина становится каким-то совсем катарсическим. Сэм усмехается — ну, конечно, его старший брат вечно выступает в роли буфера между ним и отцом, все их конфликты, склоки и просто мелкие перебранки отражаются на Дине, любящем их обоих, гораздо сильнее, чем тот готов признать. Так что Сэму вовсе не трудно сейчас выполнить просьбу отца — покивать и изобразить покладистого младшего сына. Тем более что он все еще понятия не имеет, за что тот решил извиниться. — За что это он передо мной извинялся? — спрашивает он Дина, как только за отцом захлопывается входная дверь. Дин смотрит на него тем взглядом, который Сэма бесит больше всего — как на глупого ребенка. — Ты это серьезно? — улыбается брат, и в закипающий котел Сэмова раздражения падает еще одна капля, заставляя закатить глаза. Эта противная манера обесценить, переспрашивая, вместо того, чтобы по-человечески ответить на заданный вопрос, тоже неимоверно раздражает. Но он-то нормальный адекватный человек, он-то в состоянии показать брату, как с людьми общаться. — Да, Дин, я совершенно серьезно. Дин, конечно, не отвечает, только запихивает в рот побольше мяса и ржет с набитым ртом. — Фу! — кривится Сэм, а сам знает — и минуты не выдержит, подхватит веселое настроение брата, и станет совсем дураком с выпрыгивающим от счастья сердцем. Так оно и выходит, Сэм себя хорошо выучил. Через полчаса они сидят перед телевизором в гостиной, соприкасаясь коленками. Диван до смешного длинный, несуразный такой, и Сэм не знает, почему они сидят так близко. Серьезно, тут хватило бы места еще на троих. Звук у телика на минимуме, и он лениво думает о том, что надо бы прибавить, но тогда будет не слышно мерного убаюкивающего дыхания рядом с собой, и Сэм ничего не делает. Диван в их временном доме не только длинный, в собранном виде он еще и страшно узкий. И Сэм вдруг очухивается от того, как ноет левая рука, на которой лежит Дин. Телевизор работает уже совсем беззвучно, он всматривается в черно-белые кадры, на которых красиво плачет Рита Хэйворт, и пытается вспомнить, в какой же момент уснул. Не может. Он медленно вытягивает руку из-под головы брата, и тот, привыкший спать чутко и просыпающийся от любого шороха, только ведет бровями, перекладывает руку поудобнее, тихо вздыхает и продолжает спать. Сэм не знает, оттого ли Дин так крепко спит, что еще не восстановился окончательно после ранения, или знает, что его младший братишка прикроет его в случае чего. Сэму хочется думать, что второе. Дина больше совсем не беспокоят раны, он перебрался наверх, в их общую спальню, несколько дней назад, мог бы пойти и сейчас. Но Сэму отчего-то не хочется будить брата. Вместо этого он укрывает его одеялом, смотрит с минуту, а потом разворачивается и в одиночестве уходит наверх. Наутро Сэм, просыпается от какого-то странного тонкого звона, доносящегося с первого этажа. Звук знаком с детства. Но спросонья он не может понять, что это. Сэм не напуган, не встревожен, он озадачен — он просто лежит и задается вопросом, что же это такое звенит в их гостиной, чего еще вчера там не было. Устав гадать, он встает с постели, надевает шорты и выходит из комнаты. Внизу, у лестницы стоит Дин и сияет, как новенький десятицентовик прямиком с Монетного двора. Рядом с Дином — велосипед. Не новый, но вполне крепкий, сине-белый, с тонкой треугольной рамой и аккуратными, не больше двадцати шести дюймов в диаметре, колесами. Да что за? Откуда он знает про колеса? Он отродясь в велосипедах не разбирался и никогда не хотел себе велосипед. — Ой, — вырывается у Сэма прежде, чем он успевает оформить мысль во что-то более связное. Ему становится понятно сразу все — и почему пару недель назад, ночью, когда они вышли посмотреть на звезды, Дин спросил его, чего бы он хотел, и за что вчера вечером извинялся отец, уезжая. — С Днем рождения, Сэмми. Брат светится, так что Сэм снисходительно решает сегодня не поправлять его. На самом деле у него внутри разливается такое тепло и счастье, что если не уйдет сейчас же, не спрячется хотя бы за большой чашкой кофе, точно сделает что-нибудь не то. — Я не думаю, что помню, как ездить на велосипеде, — бросает он, огибая Дина и велосипед по дуге, и направляется в кухню. Там на столе уже ждут тосты, яичница и крепкий черный кофе. Сэм не верит своим глазам. Это что, Дин для него сделал? Дин игнорирует тот факт, что ему даже спасибо не сказали, и идет за Сэмом как есть — с велосипедом. Тот при езде позвякивает плохо закрепленным звонком, и Сэму почему-то хочется засмеяться в голос. — Брось, Сэм, невозможно разучиться ездить на велосипеде. А я тебя учил, тебе пять было. Или шесть. Сэм только пожимает плечами, не давая улыбке разрастись, и садится напротив пышащего жаром завтрака. Наконец прячет половину лица за огромной кружкой, на которой угадывается почти выцветшая надпись «Лучшая сестра в мире». В другой день Сэм бы непременно начал душнить, что Дин специально поставил перед ним именно эту кружку, но сейчас как-то не до того. — Так, ладно, — продолжает Дин с тем же задором, который теперь кажется Сэму чуть более напускным, чем нужно, — а ну признавайся, пришелец с планеты Магратея, куда ты дел мою сестру Саманту? Хорошо, я понял, тебе не понравилось, — следом, но уже другим тоном говорит брат. — Ничего, если Джимми не заберет его у меня обратно, продадим. Это вынести уже совершенно невозможно. Сэм отставляет кружку и встает с места. Медленно подходит к Дину, обнимает его и деревенеет, чтобы не сделать ненароком что-то не то. — Не надо ничего отдавать и продавать. Спасибо, Дин, правда. Спасибо! И за велосипед, и за поздравления, и за… завтрак. Сэму кажется, что брат выдыхает, прежде чем хлопает его по спине пару раз и отстраняется. На его лице вновь — выражение человека, который ни разу в жизни ни в чем не сомневался. — Я не заставляю, Сэм, — говорит Дин, и он чувствует острое желание переубедить брата. — Сегодня твой день. Кстати, какие планы? Дай угадаю, собирался читать Эмили Дикинсон с утра до вечера и плакать? Сэм отстраняется, и Дин тут же получает тычок локтем по ребрам. А что? Если брат ведет себя, как обычно, то и он будет. — Придурок. Вообще-то у меня контрольные по геометрии и истории сегодня. Дин продолжает улыбаться, когда Сэм возвращается к завтраку. Он по лицу видит — брат готов снова и снова поддевать его на все лады, но почему-то просто стоит и изредка бездумно трогает звонок на руле, отчего тот едва слышно позвякивает. — Тогда не задерживайся сегодня нигде, — наконец произносит Дин, — поедем кое-куда. — Сначала звонок прикрути. Бесит, — отвечает он. Если Дин никак не реагирует на этот выпад, то это совсем не удивляет Сэма. Ни капельки. Все семь уроков и один перерыв на обед Сэм места себе найти не может. Это, конечно, из-за жары. В кабинетах кондиционеров отродясь не было, а единственный, установленный в столовой, кажется, приказал долго жить. Сэм пять минут возит вилкой по тарелке, выводя узоры по сероватому и комковатому картофельному пюре, а потом решает, что если сейчас же не отыщет чего-то холодного, то двинет кони. Он выуживает из кармана монетку и опускает ее в автомат с напитками. Бутылка воды с грохотом выкатывается в окошко выдачи, и он хватает ее, тут же прижимая ко лбу. Бутылка теплая, как воспоминания о сегодняшнем утре. Сэм стонет, не отрывая руки ото лба. В пятнадцать часов ровно Сэм выходит из школы, упорно игнорируя тот факт, что учительница истории грозилась не поставить ничего выше «С» тем, кто не останется на практическое занятие, но его это, признаться честно, волнует не слишком сильно. Брат сказал ему не задерживаться, и он не задерживается. Дин уже на парковке. Стоит, прислонившись к водительской дверце — и зачем только вышел под это палящее солнце. Двигаясь в сторону брата, он вспоминает десятки, нет — сотни подобных этому дней, когда Дин вот так ждал его у школы. Каждый день ждал, не переставая приезжать даже тогда, когда Сэм вырос и стал способен самостоятельно добираться до дома. Дождливый слякотный Вашингтон в ноябре, заснеженная даже в мае Монтана, продуваемый всеми ветрами Вайоминг, влажная душная Луизиана, великолепный Нью-Йорк, жаркий как ад Арканзас, цветущая Флорида и шумная, вечно празднующая что-то, Калифорния… Сэм составляет в уме карту таких непохожих друг на друга штатов и городов и понимает, что все из них объединяет одно — в каждом с ним рядом был Дин. Отец — нет, у того свои маршруты и цели, свои точки на карте, требующие соединения, но брат… да, брат — всегда рядом. — Ну и куда мы поедем? — спрашивает Сэм, поравнявшись с машиной. Дин пожимает плечами. — Сначала до дома, там на велики пересядем. Велики? Во множественном числе, серьезно? Им что, по десять и шесть, а сейчас то лето, когда старший брат вздумал учить младшего кататься на велосипеде? Сэм молчит, а сам, кидая школьный рюкзак на заднее сиденье импалы, снова не может не улыбаться, вспоминая свои ободранные локти и коленки, но вместе с ними — до нутра пробирающее ощущение восторга и собственной всесильности. За время пути до одинокого старого дома, в котором они в который раз предоставлены отцом сами себе и друг другу, Сэм и Дин не обмениваются ни словом, ни взглядом. Брат не шутит привычно, не орет свой классический рок — да вообще не включает музыку — и если бы Сэма попросили сказать, почему, он бы ответил, что Дин нервничает. Вот только есть один нюанс — Дин никогда не нервничает. Возле дома Сэм видит два велосипеда и кивает, когда брат говорит, что второй одолжил у Джимми. Кто такой этот Джимми, Сэм понятия не имеет, но спрашивать вроде бы и не нужно, и он только кивает, прежде чем взобраться на свой велосипед и покатить за Дином. Да, пожалуй, брат был прав — единожды научившись, разучиться ездить на велосипеде невозможно, а вот до чертиков устать, не проехав и половину пути — это да, запросто. Запоздало нагоняет опасение за брата, которому, наверное, не стоило садиться на велик так скоро. — Эй, Дин, — кричит он, и брат перестает крутить педали, позволяя себя догнать. — Тебе не рановато на велосипеде ездить с дырками-то в животе? Дин оскорбляется так натурально, что Сэму какое-то мгновение кажется, что он и правда что-то не то сказал. — Какие дырки? Царапины! Если не в силах проехать тринадцать миль, можем развернуться. Только скажи, Сэмми. Одно твое слово. Говоря это, Дин улыбается так, словно в лотерею выиграл вот только что. Весь пышет счастьем, солнечным светом, теплом. Загорелый, как фотомодель из рекламы купальников, красивый невозможно, с веснушками этими своими… Нет, если бы он не до конца выздоровел, вряд ли выглядел бы сейчас вот так. — Рожа треснет, если будешь так лыбиться, — только и говорит Сэм вслух, смущаясь впечатления, которое на него производит старший брат. Дин хохочет и снова вырывается вперед. На то, чтобы добраться до места, куда так хотел привезти его Дин, уходит час. Сэм не слабак, далеко не слабак и не девчонка, как иногда любит поддразнить его брат, но крутить педали на двухсотградусной (ладно, девяностоградусной) жаре? Уже спустя полчаса езды он жалеет, что согласился, но попросить повернуть обратно, конечно же, не может — не после слов Дина. В итоге спустя час он бросает велосипед и сам валится в траву, как только спешивается брат. Краем глаза Сэм успевает увидеть кромку воды за высокой зеленой травой и далекий противоположный берег с рядами плакучих ив, но все это вдруг делает крен и — бам! — исчезает из виду, оставляя вместо себя только огромное небо, у которого ни конца, ни края, ни облачка. Дин валится рядом. Локоть задевает локоть, в ушах все еще гудит от звонка, так и проболтавшегося на руле всю дорогу. Сэм то закрывает глаза, то разлепляет их, ожидая, пока перестанет так бешено стучать сердце. Где-то справа от них тоже растет ива, большая со свисающими до земли ветками. Передвинуться бы туда, но они продолжают лежать под солнцем, не имея сил встать и уйти туда, где темно и прохладно. Солнце высоко, небо — низко. Нависает над ним, давит на грудь, мешая вдохнуть в полную силу. Спину, руки и ноги щекочут сухие травинки, посылая по всему телу мурашки, не то будоражащие, не то убаюкивающие. И он зажат между этой сухой, нагретой огромным огненным шаром, землей и этим болезненно-синим небом, зажат так, что ни пошевелиться, ни единым звуком не описать всего того, что летним маревом оседает на сердце, в легких — внутри. — Ужасная жара, — выдыхает Сэм, вспоминая о том, что обладает способностью говорить. — Скажи спасибо, что мы не в Аризоне. Там сейчас больше сотки. Кому надо говорить спасибо, Сэм не в курсе, так что он снова молчит. — Пойдем купаться, — предлагает Дин и садится, одним плавным движением стягивая с себя футболку, а следом и штаны. Сэм приподнимается на локтях, смотрит. Вдруг в мозг стреляет мысль, что сейчас, в этот прекрасный день, когда Дин в хорошем настроении, и когда у него преимущество в виде собственного Дня рождения, стоит рассказать о Стенфорде. Это смущает. Мешает скинуть одежду, как хочется, и пойти туда, где легкий ветер оставляет едва заметную рябь на воде. Сэм неопределенно машет рукой, и Дин уходит один. Пить хочется страшно. Сэм лежит еще какое-то время, вдыхая горький аромат трав, смешанный с запахом летнего зноя и пыли, доносящимся со стороны проселочной дороги, по которой нет-нет, да проедет редкий автомобиль, а потом поднимается и идет к Динову велосипеду, рядом с которым лежит рюкзак. В рюкзаке — чипсы, куски пиццы в отдельных боксах из местной закусочной, половина пирога оттуда же и… одна, две, четыре… восемь бутылок пива? — Серьезно, Дин? Мать твою, ты серьезно? — орет Сэм так, что Дин вытягивает над водой шею, как какая-нибудь выдра, выслеживающая добычу. — Пиво? На такой-то жаре? Надо, блин, воду пить. Сэм трясет в воздухе запотевшей бутылкой, и Дин вдалеке закатывает глаза и разводит руки в стороны. Он готов поклясться, что прежде чем заговорить в голос, Дин одними губами произносит «ну и душнила». — Если хочешь водички, иди попей отсюда. Сэм рычит и все же берет бутылку из рюкзака, прикладывает ее ко лбу — наконец-то, холодная — и валится обратно в траву, предварительно небрежно раскинув прихваченное братом покрывало в тени ивы. Заставить себя присоединиться к брату в озере почему-то не получается. Разгоряченная кожа так и требует, чтобы ее охладили чистой озерной водой, но он медлит. К тому моменту, как Дин возвращается, Сэм уже чуточку пьян. Совсем немного — достаточно для того, чтобы попадающие на него холодные капли озерной воды, стекающие с брата, распаляли похлеще техасского солнца. Он скажет Дину, обязательно скажет. Еще одна бутылка ему и парочку — брату, и он расскажет, как оно все было, и как будет. Не с концами же он уезжает, Дин поймет. К концу второй бутылки Сэм забывает, что хотел воды, а не пива. Начиная третью, он с набитым пиццей ртом журит Дина, что тот мог бы и получше подготовиться, например, захватить ему плавки. Делает это он, впрочем, без особого энтузиазма — так, чтобы просто что-то сказать. Не за праздничный же пикник брата благодарить, в конце-то концов. Надо держать лицо, вредная заноза в заднице он или кто! Дин смотрит на него и смотрит. Со смесью удерживаемого веселья, решимости и обещания. В глубине родных зеленых глаз плещется что-то, что Сэм мог бы описать, как испуг. Вот только есть один нюанс — Дин никогда и ничего не боится. Сэм смотрит в ответ — на веснушки, рассыпанные по щекам, потемневшие с тех пор, как брат начал выходить на улицу после самого тяжелого на памяти Сэма ранения; на румянец, раскрасивший щеки; на растрепанный ежик мокрых волос. — Спасибо, Дин, — все же шепчет он, и тот почему-то подсаживается ближе. А потом Сэм крадет у самого себя все шансы избежать разговора. — Я должен тебе что-то сказать. Дин удивляет его. — Я тоже хочу кое-что сказать. Это почему-то пугает. Пугает так, что Сэм вскакивает и отшатывается назад, даже не осознав, чего так боится. — Но сначала — моя очередь искупаться. Сбрасывая шорты и футболку, Сэм видит, как с лица брата одна за одной пропадают эмоции. Пропадают веселость, извечная его самоуверенность, бравада — постепенно, как свет в кинотеатре после сеанса выключается. Ряд за рядом, от экрана до кинобудки — щелк, щелк, щелк. Сэм отворачивается и идет к воде, не желая видеть, как потухнет последняя лампочка, но все же понимает, что именно успел увидеть на лице Дина до того, как перестал смотреть — страх. Вода в озере теплая, как напитки из неисправного холодильника в школьной столовке, но все же приносит облегчение. Сэм заходит в озеро по грудь, продираясь сквозь высокую прибрежную траву. Вдалеке, на противоположном берегу, людей гораздо больше, и теперь он рад, что они сделали крюк и приехали туда, где сейчас находятся только вдвоем. Что же ты хочешь сказать мне, брат? Он глубоко вдыхает, закидывает руки назад и ложится на воду с под завязку заполненными воздухом легкими. На небе по-прежнему ни облачка. Сейчас цвет у неба такой, словно у художника, его рисовавшего, синей краски было совсем мало, а вот белой — в избытке. Солнце давно клонится к Западу, и его блекнущий теплый свет не мешает Сэму смотреть прямиком в эту молочную, с легким вкраплением сини, белизну. Где-то там, в сотнях световых лет от этого города, озера и от них двоих, восходит звезда, которую он, не моргнув глазом, пообещал показать Дину еще раз, в сентябре. Что же ты хочешь сказать, мне брат? — А я поступил в Стенфорд, и в сентябре меня здесь не будет, — тихо говорит Сэм сам себе и уходит под воду, потратив на эту фразу весь воздух. Когда выныривает и встряхивает головой, Дин уже на ногах, готовый как всегда спасать, защищать, прикрывать. Сэм машет ему рукой и дает понять, что сейчас выйдет. О, что же ты хочешь сказать мне, брат? На берегу, не удосужившись даже вытереться, Сэм опускается на покрывало рядом с Дином и открывает рот. Остатки решимости тают, как шоколадная глазурь на мороженом в жаркий полдень, и он выпаливает совсем не то, что хотел. — Сначала ты. Дин вздыхает коротко, но не спорит. Кивает и поднимает глаза. Ей-богу, Сэм никогда не видел своего старшего брата таким. Дин медлит, сомневается, боится, и все эти эмоции, обычно чуждые его сильному, бесстрашному, изобретательному и дерзкому Дину, видеть на лице брата настолько непривычно, что Сэм волей неволей задумывается, а не собирается ли Дин сказать ему нечто настолько невероятное, что умереть не встать! Вот какова вероятность, к примеру, что Дин и сам взял и поступил в Стенфорд, и мысленно уже пакует вещички втайне от них с отцом. Вот смеху-то будет. Мысль такая нелепая, что не засмеяться не получается. Нервный смешок вылетает изо рта сам собой в ту же секунду, как его губ касаются чужие губы. Дина перетряхивает так, будто он мокрые пальцы в раскуроченную розетку сунул. Сэм еще понять ничего не успевает, а брат уже возвышается над ним, готовый, как обычно, сначала делать, а потом думать и говорить. Что ж, Сэм адепт диаметрально противоположного подхода, но один раз, так и быть, сделает, как брат учил. Чтобы не дать Дину сбежать, он подскакивает и обхватывает его руками, решив во что бы то ни стало удержать, а уж поговорить они и позже смогут. — Сэм, пусти, — задушенно просит Дин, но черта с два он его послушает. — Не пущу. Куда же я тебя теперь пущу? Теперь… После того, как брат поцеловал его, сделал то, о чем Сэм так долго мечтал, но старательно загонял в самый дальний угол подсознания эти пустые, несбыточные и такие неправильные желания. Так получается, что не пустые и несбыточные? А если на двоих разделить, то не такие уж и неправильные? У Сэма в голове как будто какую-то потайную дверь с петель срывает. Не в силах справиться с потоком мыслей, эмоций и ощущений, он ослабляет кольцо из рук, и Дин делает попытку вырваться, удивленный и взбешенный тем, что все равно не выходит. — Что, вырос твой младший братишка? — скалится Сэм и тут же сам пугается того, как звучит и что творит с ним эта простая, в общем-то, фраза. А потом мир переворачивается с ног на голову второй раз за сегодня, и он обнаруживает себя вновь лежащим в траве. Дин, зараза такая, выставляет подножку, и они оба валятся вниз. — Ну чего ты, Дин, ну чего? — тут же начинает шептать Сэм, обхватывая лицо брата ладонями. — Не убегай. Не оставляй меня. Поцелуй меня снова, я так этого хотел, Дин, я мечтал об этом месяцами, признаться даже себе не мог! А ты? Ты, Дин, когда впервые все про себя понял, когда впервые захотел сделать это? Долго решался? Милый мой, хороший, спасибо, спасибо, спасибо… Наверное, второй раз Дин целует его только для того, чтобы он заткнулся и перестал пороть чушь, которая сама срывается с языка. Сэму все равно — он отвечает. Раскрывает рот, ловит эти горячие жадные губы своими, сжимает руки на плечах, ведет по голой, мокрой от пота, спине и всем телом движется в такт их языкам и губам. Когда Дин замедляется и перестает целовать так горячо, а дышать так часто, на Сэма сходит четкое ощущение, что еще чуть-чуть и все закончится. Дин все же отстранится, Сэм это позволит, потом они оба страшно, до смерти смутятся, перестанут смотреть друг другу в глаза, поднимут велосипеды, упакуют недоеденную пиццу и покрывало обратно в рюкзак и уедут отсюда, чтобы больше никогда не вернуться. Сэм не хочет, чтобы было так. Он сдвигает одну руку Дину на поясницу, другой обхватывает затылок и, сжав коленками его бедра, подается вверх, а потом вправо, аккуратно переворачивая их. — Это неправильно, Сэм. Хорошая попытка, но нет — хрена с два он его отпустит, плевать на правильность! — Я тебя не отпущу, даже не надейся, — шепчет он брату в губы, и тот кусает в ответ, снова зажигаясь то ли злостью, то ли раздражением. Ничего. Злость — это хорошо, злость — это не страх. На самом деле, Сэм не представляет, что делать дальше, он никогда не заходил мысленно так далеко, но внезапно Дин протискивает между ними руку и накрывает его член прямо через белье. — Да черт с тобой, — зло шипит брат и начинает двигать рукой по влажной от озерной воды ткани. Вот теперь и Сэм знает, что делать — толкается в ответ — спасибо, блин, лучшему старшему брату на свете. Он закусывает губу, чтобы не расхохотаться истерически — хватит и одного раза на сегодня, когда Дин подумал, что брат смеется над его поцелуем. А потом Дин вдруг пробирается рукой в трусы, и Сэм захлебывается уже не от попыток сдержать нервный смех. Он стонет и подается вперед, вновь накрывая Дина всем собой, расставляя по обеим сторонам от головы руки, и целуя, куда придется. Дин ласкает его медленно, не так, как он сам привык — лишь бы быстрее кончить и не успеть подумать чего-то не того. Сэм запрокидывает голову и немного отстраняется назад, чтобы не придавить Дину живот. Коленки внезапно разъезжаются в стороны на промокшем от натекшей с них обоих воды покрывале, и Сэм стонет, осознавая наконец, чего бы он действительно хотел. Раздвинуть перед Дином ноги — вот чего. Впустить в себя, отдаться, принять, позволить… Удивиться этому откровению не получается, доведенный до края медленными, почти ленивыми движениями твердой руки на своем члене, он вмиг оказывается скинутым с этого воображаемого обрыва образами из собственной головы. Сэм со стоном кончает Дину на грудь и тут же валится на бок. Смотрит, как Дин запускает испачканную спермой руку себе в плавки и двигает ей не в пример быстрее, чем когда ласкал его. Тогда он приподнимается на локте и легонько касается свободной рукой подбородка брата, поворачивая к себе — гляди, Дин, в глаза мне гляди, когда делаешь это с собой. И Дин слушается. Впивается в Сэма взглядом так, что еще немного, и у него снова встанет. Впрочем, длится это недолго. Спустя несколько движений рукой Дин стукается затылком об землю, замирает и шипит сквозь зубы то ли от боли, то ли от чего-то еще. Сэм нависает над ним, таким прекрасным в этой послеоргазменной неге, щедро сдобренной стыдом, и сцеловывает с губ короткие надсадные выдохи. Хочется снова — кожей к коже, как можно ближе, и он позволяет себе это. Устраивает голову на груди, а ладонь кладет Дину на живот, находя поджившие посветлевшие шрамы. Те бугрятся под пальцами, и Сэм в который раз ругает себя за то, что плохо сработал тогда. — Сэм, — полувопросительно начинает Дин, когда он почти засыпает, убаюканный пришедшим под вечер северным ветром и размеренным движением грудной клетки под головой. — А ты-то сам что мне хотел сказать? Дремота сходит с него разом. — Не помню. — Сэм не медлит с ответом, что еще тут скажешь, и Дин крепче обнимает его одной рукой. — Ну и ладно, — отвечает. — Помнишь, когда маленькие были, отец всегда говорил, что если забыл, значит, что-то не очень важное было. — Угу, помню. Дин не двигается, но Сэму кажется, что он макушкой ощущает улыбку брата. Господи, он раньше и представить не мог, что одновременно может быть настолько хорошо и настолько паршиво. Домой Дин приезжает другим человеком. Когда Сэм догоняет его, уже пристегивающего велосипед к крыльцу, на брате буквально нет лица. Сэм не знает, какая причина хуже — то, что Дину все же стало плохо от их длительной поездки или то, что брат передумал и теперь жалеет о том, что между ними произошло. — Дин? — зовет Сэм, но тот, даже не подняв на него взгляда, скрывается в доме. Да что он там надумал себе за час обратного пути! Он вдыхает и выдыхает, считает до тридцати и тоже заходит в дом. Дин уже сидит перед телевизором с пачкой чипсов в руках, и пялится в серый экран. Сэм решает, что не будет какое-то время его трогать. Он разбирает Динов рюкзак, развешивает во дворе плед, долго принимает душ, читает и делает кучу всего того, что может помочь не вешаться на брата ежеминутно. Уже лежа в постели, перечитав все, что можно, и пытаясь честно считать овец, а не ждать, пока в комнату придет Дин, Сэм понимает, что все равно не сумел выбросить из головы воспоминания о губах Дина и его руках — вряд ли теперь когда-то сможет. Он откидывает одеяло в сторону и спускается вниз. Телевизор выключен, а Дин спит на диване, как делал, когда из-за ранения не мог подниматься по лестнице. — Серьезно, Дин, так мы к этому вернулись? — бубнит себе под нос Сэм, и оказывается, что Дин и не спит вовсе. Брат открывает глаза, которые теперь горят каким-то, понятным одному ему, вызовом. — Почему не спишь? — Тебя ждал. Сэм подходит ближе и опускается на колени рядом с диваном, задевая рукой чужую руку. — Я сегодня здесь, — ворчит Дин и ворочается, подбираясь так, чтобы ни коленки, ни локтя не оставить в открытом доступе. — Жалеешь, да? Сэм не знает, как продолжить разговор, как сформулировать вопрос правильно, так, чтобы наиболее полно узнать, что же творится в этой голове. Дин мотает головой в разные стороны, долго мотает — нет, не жалеет. И молчит. Сам, наверное, себя понять не может, даром, что старший, даром, что всегда всему находил объяснение. Времена изменились. Сэму хочется сказать что-то такое, что заставит брата перестать сомневаться, винить себя, нервничать — или что он там еще делает. Но ничего кроме дурацкой фразы, которая самого бесит до дрожи, в голову не приходит. — Все будет нормально. Все нормально, Дин. Сэм берет руки Дина в свои, и сердце его чуть не проделывает дыру в груди, потому что Дин их не отнимает. Он не отнимает рук! Просто вновь мотает головой. — Ничего не нормально, Сэмми. Но это ладно, пусть так. Когда у нас нормально-то было? Просто… просто… — Что, Дин, что? — он пытается поймать взгляд, старается уловить изменения в голосе, все, что угодно, лишь бы понять, что теперь между ними. — Просто дай мне… дай мне… сегодня поспать здесь. «Дай мне время», — слышит Сэм в словах брата. По горькой иронии, времени у Сэма как раз и нет. Спустя два дня не меняется совершенно ничего. Дин спит на диване, много молчит, готовит столько, что и втроем не съесть, пьет и не знает, чем занять руки — импалу-то забрал отец. Сэм сходит с ума от жары, ходит за Дином хвостом, стараясь все же держаться на расстоянии, и прикладывает все силы, чтобы не сдохнуть от желания. Теперь, когда он знает, как под пальцами ощущается горячая кожа Дина, как он целуется и как до боли стискивает в своих сильных руках, перестать думать о нем не получается ни на минуту. Сэм разрывается между жизненной необходимостью видеть Дина, быть рядом с Дином, и уединиться, чтобы хоть ненадолго снять напряжение. С наступлением выходных становится совсем невмоготу. В школе, с ее годовыми тестами и подготовкой к выпускному, получается забыться хоть на пару часов, сейчас же Сэм натурально дуреет от свалившегося на него свободного времени, которое — вот подстава! — хотелось бы потратить с куда большей пользой, чем простое наблюдение за тем, как брат готовит им ужин и сверлит взглядом телевизор. — Все, готово, — говорит Дин и вытирает испачканные в жиру пальцы об свои старые рваные джинсы. — Можешь есть. — А ты? — спрашивает Сэм, прослеживая взглядом за братом, который уже поднимается по лестнице. — А я… Это все что говорит Дин. На втором этаже, еще не успев скрыться за поворотом в сторону спален, он останавливается и пожимает плечами как-то судорожно, а потом поднимет правую руку и рваным коротким жестом приглаживает волосы. Дин нервничает. Сэм все же делит пожаренный братом стейк надвое и раскладывает по тарелкам. Отмечая, как шумит наверху вода, он нарезает салат, варит кофе и решает без Дина не есть. Дин появляется спустя минут пятнадцать, свежевымытым, переодетым, с небрежно уложенными волосами и пахнет так, будто искупался в чане с одеколоном. О, Сэм хотел бы не знать, куда и зачем идет брат вот в таком виде. Но он знает. — Я это… — начинает он, и у Сэма внутри все падает. Сам он встает. — Дин? — Ужинай, в общем, без меня. Я скоро. — Дин, нет. Нет, блин, ты не можешь! — Не могу что? — Дин заводится с полоборота. — Не могу поиграть в бильярд и выпить пива? — М-м-м, а с каких это пор надо так духами обливаться, чтобы пива выпить? — язвит Сэм и тут же тянет рукой в сторону холодильника. — У нас тоже есть пиво. Прошу к столу! Дин этот комментарий игнорирует. В своей голове он все еще отвечает на вопрос, что он не может. Сэм думает, что он пытался сформулировать ответ все эти два дня, прошедшие с их велосипедной прогулки. Наконец у Дина получается. — Я, блин, не могу брата своего младшего хотеть. Не могу представлять, как его на вот этом самом столе… Сэм не дает закончить. Подлетает стрелой к стоящему у входной двери Дину и впечатывает его в деревянный косяк. — Конечно, можешь, Дин. Конечно, можешь. И на столе, и на диване, и на полу, и на… Он распахивает рубашку Дина, не зная, какую поверхность назвать следующей, забирается обеими руками за пояс джинсов и утыкается губами в резко пахнущую одеколоном шею. Опять, вот опять на ум не приходит ни одного связного предложения! Ей-богу, к следующему утру он напишет трехстраничное эссе обо всем, что вертится на языке и никак не хочет становиться осмысленными сочетаниями слов вблизи брата. — Дин… Дин, не отталкивай меня, я не вынесу. После всего… Дин, пожалуйста, не беги… — Сэмми. Сэм… — только и говорит брат, а потом запускает руки ему в штаны, и реальный мир вокруг них словно перестает существовать. Остаются только блуждающие по телу ладони, шумное горячее дыхание и это извечное его «Сэм». В общем-то, как оно всегда и бывает, остаются только Сэм и только Дин. Дин и Сэм. Сэм и Дин. Иногда — Ди, совсем как в детстве, когда еще не все звуки давались, иногда — Сэмми, чтобы позлить. На все лады, во всех состояниях и ситуациях, заменяя известные человечеству и пока еще не придуманные никем слова. Сколько раз каждый из них произносил имя другого, когда сказать было больше нечего. Сколько раз это случалось, когда сказать хотелось слишком много. Дин, прижатый им к двери, напирает как-то совершенно неожиданно, резко. А потом еще раз. Сэм распахивает глаза и видит, что у Дина они тоже — размером со старый медный доллар. Резкое осознание, что напирает на него не брат — напирает тот, кто стоит за дверью — бьет в грудину, и Сэм валится назад, приземляясь задницей на ковер. Отец стоит в дверном проеме, а в руке у него — взведенный револьвер. — И что это у вас тут происходит, а, парни? — Ничего, порядок, — тут же находится Сэм, вставая, пока Дин осознает себя соляным столбом без капли эмоций и способности говорить. — Встали слишком близко к двери, ты нас и толкнул. А чего так рано? Джон смотрит недоверчиво, обводит взглядом гостиную, кухню, цепляется им за накрытый стол и игнорирует вопрос сына. — М-м-м, стейки. Отцовская сумка с глухим стуком падает на дощатый пол, револьвер опускается вниз, а сам он проходит дальше, к столу и как есть, в куртке, весь вымазанный в эктоплазме, садится и начинает есть. Дин и Сэм стоят, словно ждут какой-то отмашки. — Так как вы тут без меня, парни? — спрашивает Джон, ненадолго поворачиваясь в сторону сыновей, и тут же снова обращаясь всем телом к тарелке с едой, предназначенной вовсе не для него. — Все в порядке, сэр, без происшествий, — рапортует Дин, и у Сэма зубы сводит от этой солдатской выправки в голосе, от этой готовности даже в такой момент вести себя так, как приучили. — Куда-то собрался? — В бар. Так… думал поиграть в бильярд, может, заработаю нам лишнюю сотню. Отец хмыкает — тоже понимает, что в таком виде старший сын отнюдь не в бильярд играет. Дин мнется, и Сэм ни глазам, ни ушам не верит. Неужели уйдет? После всего. Отец кивает, не отрываясь от ужина. Дин все же уходит. Сэм… а что Сэм? Он садится напротив Джона, подцепляет вилкой кусок остывшего мяса, которое успел нарезать до того, как ринулся лапать старшего брата, и механически отправляет в рот. Он жует и жует, а вкуса не чувствует все равно, хватает солонку, трясет ее над тарелкой так яростно, что спустя какое-то время замечает на себе усталый и непонимающий взгляд отца. Тарелка вся в соли, мясо — в соли, стол — тоже в соли, вот только какие бы демоны не таились внутри него, это не способно помочь. Сразу после ужина отец валится спать тут же, в гостиной. Даже в душ не идет, только скидывает грязную одежду да плещет себе в лицо водой из-под крана на кухне. Сэм сидит на лестнице и гадает, сколько придется ждать Дина. Оказывается, Дина ждать вовсе не нужно — брат неслышно открывает дверь и заходит домой спустя минут десять после того, как первый этаж наполняется мерным, но отнюдь не тихим храпом Джона Винчестера. Сэму так радостно от того, что он видит в глубине глядящих спокойно и нежно глаз брата, что хочется плакать или вскочить и танцевать, по-дурацки кривляясь. Плевать, что отец приехал раньше, чем обещал, плевать, что чуть не застукал их, что прервал и что теперь у них совсем не будет времени друг для друга. Главное — и теперь Сэм это знает — Дин хочет того же, чего и он.