Я не тот, кто их похоронил

«Ты ведь никогда не забудешь, правда?

Как сестра опустилась на колени,

пока ты кусал и кусал её руку,

её ногу,

а пузыри вокруг закрутились розовым,

и отец, полный отвращения,

оторвал тебя от неё.

Просто посмотри на себя,

о, только взгляни —

до сих пор дрожишь в углу.

Октябрь пролетает, словно вор в ночи. Дни сливаются в один непрерывный поток: двойные смены, ледяные души, и Кас… да, Кас. А Дин устал. Очень устал. Но почему-то первый снег в этом году не навевает ему прежнего ужаса. Не теперь, когда рядом есть кто-то, кто искренне радуется этому. Они гуляли под вечер, формально, в основном, чтобы показать Касу город, пока первые снежинки начали кружить над провинцией. Небо было тяжёлым, пурпурным, словно предвещало грозу. Дин сгорбился, подтянув кожаную куртку к ушам. Кас же, наоборот, шёл прямо, подняв ладони, пытаясь поймать снежинки. Ребяческое изумление Каса от крупных мокрых хлопьев вызвало у Дина улыбку. Чувство, незнакомое ему — будто грудь распирало от неожиданной лёгкости. Снег не успевал оставаться на тротуарах, но Дин сумел собрать горсть и слепить крошечный снежок, которым швырнул в ничего не подозревающего Каса. Он объяснил, что ранний влажный снег — лучший для таких забав, пока холод не сделает его сухим и рассыпчатым. Когда они закончили, Дин промёрз до костей, но впервые не хотел срочно бежать домой. Снег уже перестал падать, и Дин догадывался, что к утру его и вовсе не будет. Перед уходом Кас пригласил Дина на осенний фестиваль сбора урожая на следующий день. Это мероприятие, которое в их городе устраивают в ноябре и которое, как помнил Дин, было даже забавным. Но Дин чувствовал себя там слишком уязвимым, слишком открытым. Он знал, что его там не ждут. Он не мог вытерпеть ощущение чужих глаз, словно смотрящих ему в затылок. Тем не менее, он надеялся, что присутствие Каса защитит его. Чужак, который приехал писать лёгкую статью о городке. Кто же не захочет, чтобы он написал что-то хорошее и привлёк больше людей в местные магазины? Но Дин понимал, что и этого будет мало. Изгой и приезжий — сомнительная компания. Поэтому, к сожалению, Дину пришлось отказаться. К счастью, у него была смена в баре, и работа стала приемлемой отговоркой. Он видел, что Кас видит его насквозь, но тот не настаивал. Проблема была в том, что Дин был до конца выжат. Такой усталости, от которой не спасает даже сон. И эти городские праздники всегда вызывали в баре худшее у клиентов — они становились буйнее обычного, разогревшись с самого утра алкогольными сидрами с фестиваля. — Винчестер, — плевался один из парней на табурете, — давай ещё пива. Всё как обычно. Ничего нового. Дин, видимо, двигался слишком медленно, потому что услышал, как мужчина начал орать, чтобы он был быстрее. Как будто плотина вот-вот треснет, Дин сжал стакан сильнее, наблюдая, как пена медленно поднимается к краю. Он не мог заставить пиво литься быстрее, так уж сложилось.  Мужчина был недоволен, но у Дина были и другие клиенты. Поэтому он не удивился, когда через двадцать минут услышал ту же жалобу. Потом ещё раз. Этот парень был настолько пьян, что по правилам бара и самого Дина следовало бы отказать ему. Это было правильно. Но он никогда не был хорош в отказах. Лишь когда в бар вошёл Элкинс, чтобы проверить кассу и забрать деньги за прилавок, Дин смог собраться и ответить посетителю. — Извини, дружище, больше не могу. Мужчина, покрасневший и весь в поту, швырнул кружку на стойку: — Да ни за что! — Давай, чувак, я не могу наливать сверх нормы. Иди домой, — тихо сказал Дин, пытаясь успокоить мужчину и не привлекать лишнего внимания. Но этого было мало. Посетитель встал и с шумом опрокинул табурет, рыча: — Ты, должно быть, хочешь отказать мне, да? Ты уверен? Дыхание Дина прервалось. Он хотел бы, чтобы этот город не был настолько одержим тем, чтобы превращать каждый день в ад. Ну, честно говоря, большинство его игнорировали, но кое-кто, а вернее те, кто ближе к утрате, продолжали показывать открытую враждебность. Дин старался сдерживать гнев, когда мужчина повернулся и продолжил пьяные выпады. Все остальные в баре замолчали, затаив дыхание и наблюдая за этим так называемым развлечением. Дин приподнял крышку бара и подошёл к мужчине, пытаясь вывести его из заведения. — Похоже, алкоголь совсем разъел тебе мозг, потому я говорю: уходи, — выдавил Дин, в котором страх и злость смешались в непонятную смесь. Он успел положить руку мужчине на плечо, как получил аккурат в челюсть. Не сказать, что не ожидал, всё же он оставил безопасное пространство за барной стойкой. — Это всё, на что ты способен? — насмехаясь, произнёс Дин, похоже, не умея вовремя заткнуться. Проблема была в том, что в это время года он всегда чувствовал, будто заслуживает всё то, что с ним происходит. Дин нанёс удар, но мужчина поднял колено к его груди. Дин упал на колени от боли. Никто вокруг не протянул руки, чтобы остановить это. Ещё один удар ногой и снова по лицу. Пьяные выпады неуклюжи, но достаточны, чтобы попасть Дину в уязвимые места. Его беспощадно избивают, и всё ради чего? За отказ наливать? Это просто нелепо. У Дина течёт кровь из губы, и он чувствует треск в рёбрах, когда слышит, как из служебного помещения выбегает Элкинс, где он считал деньги, и кричит, что с него хватит. В итоге он выгоняет из бара и мужчину, и Дина, говорит, что досидит смену за него, но урежет зарплату своему бармену. Наверное, думает, что Дин начал драку. Дин сразу идёт спать, сворачивается под одеялом и погружается в безмятежный, без сновидений сон.  

***

Автобус и так отвратительный, но ещё хуже, когда Дин уверен, что одно из рёбер как минимум треснуло, а под глазом синяк. Не говоря уже о множестве синяков и царапин. Охранники в тюрьме почти не обращают внимания, когда пускают Дина в комнату для свиданий. Его отец наконец вышел из изолятора и теперь может принимать посетителей. Дин не может сказать, желает ли он найти повод не видеться с ним ещё месяц. Он садится, ожидая, что отец заметит его синяк. Вместо этого Джон оценивающе смотрит на него сверху вниз и отворачивается, выбирая не говорить первым. — Слышал, ты попал в неприятности, потому что некоторое время к тебе не пускали, — начинает Дин, пытаясь вернуть разговор к нормальному руслу. — Просто изолятор, ничего, с чем я не справлюсь. Эти ребята сажают за любую мелочь, — пожимает плечами Джон. Не зная, что сказать, Дин поддерживает разговор ни о чём, наблюдая, как отец пытается подобрать слова. — Знаешь, Дин, ты всегда был очень предан мне. В этот момент Дин оживляется. — Я вижу это: ты всё время навещаешь меня, приносишь вещи. Хотя я никогда не просил, ты действительно стараешься. Даже со всем тем, что можешь предложить. Дин ждёт удара, наслаждаясь светом. — Так что знай — когда я прошу, значит, я тебе доверяю. Мне нужно, чтобы ты занял мне больше денег, чем обычно. Пару сотен, как минимум. Я бы не просил, если бы не думал, что ты сможешь. Неизбежный удар. — Пару сотен? Зачем, пап? Для чего? — Дин понижает голос. — У тебя проблемы? — Со мной всё в порядке, сынок. Слушай, мне просто нужны деньги на счету, чтобы кое-кто отстал. Ничего страшного. Я знаю, что ты меня выручишь. Дин думает о холодных душах в этот месяц. О том, что кожаная куртка не спасает от зимнего холода. О тонком матрасе на футоне и дырявых носках. О том, что вся лишняя копейка либо уходит Сэму, либо Джону. Что, отправляя Джону ещё деньги, он теряет последние свои сбережения, которые могли бы облегчить ему жизнь. Но потом Джон встаёт, и Дин сразу же поднимается вместе с ним. Джон наклоняется и быстро, но крепко обнимает Дина. Казалось, прошли годы с тех пор, как кто-то, да ещё и Джон, делал это. Конечно, больно — рёбра ведь повреждены, но Джон не мог этого знать. И уж точно Дин не собирается отступать первым. Руки у него висят безвольными, мозг будто перезагружается, а Дин смотрит, как отец отстраняется и хлопает его по плечу. — Вот мой парень, — говорит Джон с лёгкой улыбкой, после чего идёт к охраннику у стены, чтобы его увели обратно. Дин уносит это чувство с собой, до автобусной остановки, во время ожидания и самой поездки. Что нужно, чтобы Дин поверил, что Джон всё ещё доверяет ему, что тот всё ещё хочет, чтобы он был рядом? Видимо, пары тёплых слов и объятий ему достаточно. Дин крепко сжимает себя в объятиях, морщится от боли и смотрит в окно. Он чувствует себя невероятно одиноким. Хотел бы понять, правда ли то, что сказал Джон о преданности, и хорошо ли это вообще. Вспоминает взгляд отвращения на лице Джона, когда тот увидел его синяки. Если для того, чтобы сохранить мир и защитить семью, нужно это — Дин готов. Когда он выходит из автобуса, он лишь на мгновение заходит домой, чтобы быстро перекусить сыром и достать из шкафа банку с сбережениями. В банке перед ним встаёт прямой выбор. Конверт, отложенный для Сэма — это просто. Его часть чаевых переводится напрямую брату. Но для себя, вместо того чтобы положить всю сумму на сбережения, он снимает часть денег. Забирает наличные, переходит улицу и идёт на почту, покупая денежный перевод больше обычного. Записывает данные Джона, включая те длинные номера, по которым его идентифицирует государство. Когда всё закончено, он теряет значительную часть своих накоплений.

***

Дин почти забывает о синяке на лице, хотя странно говорить так, когда время от времени он морщится от боли. К счастью, в баре во время его смены почти никого нет. Лишь несколько постоянных посетителей смотрят будничный футбольный матч по старенькому телевизору Panasonic в углу. Он рассчитывает, что его в основном будут игнорировать, кроме случаев, когда нужно будет налить пива. Но он не ожидал, что войдёт Кастиэль с пластиковым пакетом в одной руке и скомканной тканью в другой. — Привет, Дин, я не был уверен, успеешь ли ты поужинать, поэтому принес тебе сендвич… Кастиэль резко замолкает, когда, наконец, замечает синяк. Он, наверное, считает это отвратительным — взрослый человек, ввязавшийся в драку и не сумевший постоять за себя. Это заставляет Дина чувствовать себя глупо, он мечтает стать невидимым. — О боже, что с тобой случилось? — Да ничего, просто подрался кое с кем, вот и всё. Кастиэль не садится на своё обычное место, а остаётся стоять. Кладёт принесённые вещи на бар. Дин узнаёт бумагу из деликатесной лавки. — Ты… ты в порядке? Тебе больно? Дин пытается уйти от темы: — Что это у тебя? — говорит он, указывая на принесённые вещи. Отвлечённый, Кастиэль протягивает пакет вперёд: — Это для тебя, сендвич, — не отводя взгляда от Дина, — такой же, какой ты заказывал ранее. А ещё я заметил, когда недавно шёл снег, что у тебя нет перчаток. Не припомню, чтобы ты их носил, поэтому купил тебе пару. Наконец, Кастиэль замолкает и отводит взгляд, развернув ткань. Приглядевшись, Дин понимает, что думал это просто тряпка, а на самом деле это аккуратные вязаные крючком перчатки. Их приглушённый зелёный цвет прекрасно сочетается с его кожаной курткой. — О… э… спасибо, приятель, — смущённо говорит Дин. Ему действительно неловко принимать перчатки, почему-то кажется, что это слишком. Кастиэль приносит ему еду и подарки, словно он его девушка или что-то в этом роде. Это сжимается внутри комом. — Эти перчатки сделал кто-то из этих мест, из соседнего города, кажется, — говорит Кас так, будто это самая простая вещь на свете. — У них был свой стенд на фестивале. Дин не знает, что ответить. Для Каса купить вещь для него значит, что Кас думал о Дине. А это полностью противоречит всему, что Дин знает о себе самом: что люди не думают о нём дольше, чем нужно, чтобы получить что-то, будь то напиток, пачка сигарет или деньги. До того как Кас приехал в город, Дин знал только две эмоции — гнев и вину. Они сидели в нём, как нож в ножнах. Привычно. Как дома. С появлением Каса он не знает, что делать со всеми этими новыми, лишними чувствами. Это как незнакомая мышца, которой он не умеет пользоваться. Он давно не практиковался, чтобы научиться благодарно принимать доброту. Звучит глупо, но Дин уверен: показать гнев куда проще, чем любовь. Это ранит его, будто удар ножом в грудь. Несмотря на всю свою отчаянную жажду близости и тепла всю жизнь, он не знает, как принять это. Он очень хочет сказать Касу, как много значит, что кто-то действительно его увидел. Что кто-то действительно заметил его, захотел помочь. Кто-то, кто навещал его на работе, чтобы скрасить одиночество, думал о его голоде и отсутствии защиты от холода. Кто видел его синяки и хотел узнать, больно ли ему. Но как бы сильно он ни хотел сказать это, выложить всё на стол,  внутри него есть ещё более сильный голос, который давит это вниз. Говорит не говорить ни слова. Что открытость — слабость, которой воспользуются. Что никому не интересно, что чувствует Дин. Что не важно, что он думает. От этого болит голова. Вместо этого Дин наклоняется над барной стойкой и касается перчаток. — Они мягкие, — неловко замечает он. Он поднимает взгляд на Каса, который снова смотрит на него. Невыразимо, как всегда непостижимый. Но теперь они так близко. Кас поднимает руку к лицу Дина. Дин молится, чтобы Кас не заметил, как он вздрогнул, и он окаменевает. Но это не удар. Это мягкие, нежные кончики пальцев на его скулах и подбородке. Кас осторожно наклоняет голову Дина, осматривая его при тусклом свете над баром. Дин чувствует себя, словно насекомое, приколотое булавкой. — Кто это с тобой сделал? — напряжённо спрашивает Кас. Его рука всё ещё нежно скользит по синяку, когда Дин резко отдёргивает её, осознавая, что они всё ещё в баре. Не одни. Это слишком опасно. — Оставь это, — говорит Дин, возможно, слишком жёстко, чем он хотел. То, что делает Кас — социальное самоубийство. Сближаться с ним, показывать заботу и беспокойство опасно. Он должен видеть синяки и понимать, что Дин — не тот, с кем стоит связываться. Кас просто смотрит на Дина, наконец читабельный, с ошеломлённым выражением на лице. — Я просто… просто хочу знать, ты в порядке. — Всё нормально, — выплёскивает Дин самым неубедительным тоном на свете. Кас, кажется, оценивает ситуацию. Его лицо мгновенно холодеет так резко, что у Дина появляется хлыстовая боль в шее. — Что плохого в том, чтобы спросить? Дин вздыхает. Очевидно, он позволил Касу слишком приблизиться. До того, как тот начал беспокоиться о нём. И это, возможно, приятно. Но Кас не будет здесь вечно. — Мне не нужно, чтобы ты обо мне волновался. Я отлично обходился без таких, как ты, много лет, - Дину нужно порвать связи. Окончательно и бесповоротно. — Так что просто вернись к своей тупой книжке и оставь меня в покое. Дин ждёт вспышку ярости. Ещё гнева. Ожидает, что Кас сорвётся и станет с ним спорить. Вместо этого Кас молчит. Говорит так тихо, что Дину приходится напрягать слух, чтобы услышать его сквозь шум болельщиков, которые кричат в углу, радуясь хорошей игре. — Тогда, наверное, больше не о чем говорить. Кастиэль направляется к выходу, но оборачивается в последний раз: — Спокойной ночи, Дин. Чёрт. Почему-то это полностью выводит Дина из строя. Он не знает, что сказать в ответ. Смотрит, как дверь за Касом закрывается, и только тогда чувствует, что может снова дышать. Перчатки и сэндвич всё ещё лежат на барной стойке. Дин так и хочет бросить их через весь бар. Он, наверное, только что разрушил единственное хорошее, что у него было. Всё потому, что монстр внутри него вырвался на свободу, взял управление и загнал Дина куда подальше. Как будто этот монстр питается его страданиями. Лучше быть одному, чем рисковать всем. Так что, чёрт с ним. Дин и так сломан. Он не знает, что делает, и уж точно не хочет тянуть за собой кого-то ещё, пока пытается разобраться с самим собой.

***

Июль 2001 года Дин знал, что этот день рано или поздно наступит. Знал давно,  задолго до того, как Сэм вообще пошёл в школу. Ещё тогда, когда он подслушал, как учительница сказала Джону, что Сэм для первоклассника очень развит и, возможно, стоит проверить, можно ли ему пропустить класс. Это хоть как-то смягчало удар, когда Джон узнал, что Дин снова получил наказание за нарушение дисциплины на обеде. Но всё это  в прошлом. А сейчас именно тот день, когда Сэм уезжает в колледж. Он идёт на какую-то подготовительную программу за несколько недель до начала занятий, потому что он настоящий ботаник. Дин сидит на заднем сиденье грузовика Бобби и слушает, как Сэм с восторгом рассказывает про будущие предметы и прочую информацию из множества брошюр и бумаг, которые он получил после зачисления. У Дина в животе крутится неприятное ощущение. До аэропорта ещё несколько часов, но ему кажется, что эта поездка слишком быстрая. Когда они подъезжают к терминалу, на сердце у Дина ложится тяжесть, которая точит изнутри. Он пытается успокоить себя мыслью, что Сэм умный и у него всё будет хорошо. Дин обходит грузовик, чтобы снять с него переполненную сумку Сэма и, тяжело вздохнув, закидывает её на плечо. — Чёрт, Сэм, что ты тут таскаешь? Камни что ли? — пытается пошутить Дин. — Я сам могу, — ворчит Сэм, закидывая тяжёлый рюкзак на плечи. — Не-не, спокойно, Сэм, дай я донесу это до стойки регистрации. Над головой взлетает самолёт. Дин внутренне вздрагивает, ведь скоро это будет Сэм, улетающий слишком далеко, чтобы дотянуться рукой. Уже не через комнату, не по лестнице вниз. Теперь, чтобы увидеть брата, придётся приложить усилия, и он не уверен, что те усилия будут взаимными. Но винить Сэма он не может — парень уезжает из этого проклятого городка. Его новый город — красивый, блестящий и полный новых возможностей. Кому тут вообще хочется возвращаться? Оставив сумку, троица проходит через металлодетекторы и направляется к выходу на посадку. Посадка вот-вот начнётся. Время уходит. Дин наблюдает, как Сэм благодарит Бобби, обнимает его, а затем поворачивается к нему. — Дин… — Я… э-э… просто береги себя, — запинается Дин. — Конечно, — говорит Сэм, подтягивая лямки рюкзака. Он нервно дергает их, словно ученик средней школы в первый день. Чёрт, он ведь всё ещё ребёнок. — И ты всегда можешь вернуться. Я оплачу билет. На Рождество или ещё когда, — с трудом говорит Дин. — Да. Я… я просто… спасибо, ты знаешь, за всё. Я понимаю, что у нас были трудные времена, но ты всегда был рядом, когда мне было нужно. Теперь я это вижу. Комок в горле у Дина становится почти невыносимым. — Я просто не знаю, смогу ли вернуться, — продолжает Сэм. Дин понимает, что Сэм говорит о городке, а не о нём. Время уходит. Экипаж уже начинает подготовку к посадке. Дин не может потерять Сэма. Он не должен сказать ничего, что могло бы разрушить их отношения. Ему нужно, чтобы Сэм отвечал на звонки, чтобы он возвращался. — Я знаю. Просто пообещай, что не забудешь меня, когда начнёшь тусоваться с этими калифорнийскими заучками. — Не забуду! — восклицает Сэм, словно стал младше на несколько лет. К удивлению Дина, он бросается к нему и крепко обнимает. — Я позвоню, как только приземлюсь. Дин крепко держит брата. Он не знает, как отпускать что-то в жизни. Сэм, будучи настоящим Винчестером, избавляет Дина от неловкости, делая вид, что не видит слёз, выступающих у Дина на глазах. Они остаются, пока Дин не видит, как самолёт Сэма катится по взлётной полосе. — Пошли, сынок, у нас долгая дорога назад, — говорит Бобби, похлопывая Дина по плечу. Дин молчит всю дорогу, лишь смотрит в окно, а из динамиков тихо звучит софт-рок.