Я не тот, кто их похоронил

«Может быть, Бог пытался превратить тебя в мусорный бак,

чтобы тебя подхватили гидравлические захваты грузовика

и с грохотом опустошили. Может быть,  в фруктовый лёд,

чтобы ты стал приторно-сладким и упал на асфальт.

Может быть, в двустворчатого моллюска с гениталиями вместо лица,

чтобы тебя сбрызнули Табаско и проглотили целиком,

или, к Его славе,

ты создал бы жемчужину.

Как Дин мог забыть, пусть и за какие-то несколько недель знакомства с Кастиэлем, что жизнь — дерьмо? Прошло всего несколько дней с той ночи в баре, когда он видел Каса в последний раз. Если честно, все часы слились в одно и то же. Он идёт на работу, возвращается с работы, забывает купить продукты, но каким-то чудом помнит оплатить электричество. Это какое-то бесконечное, вязкое ничто. Глупо, конечно, Кас был в его жизни совсем немного, а он уже скучает по нему. Дин знает, что может просто взять телефон и набрать номер Кастиэля. Протянуть руку через ту пропасть, которую сам же и поджёг. Если бы он только не был таким резким, таким быстрым в своём отталкивании. Он хочет, чтобы Кас снова был рядом. Впервые за долгое время он чувствует в себе желание бороться за то, что действительно хочет. Но этого недостаточно, чтобы преодолеть ту раздавливающую тяжесть, что приковывает его к старому продавленному дивану. И вместо этого он просто лежит в квартире, в пустых часах перед следующей сменой. Он раскрывает телефон, чтобы проверить, что пропустил, пока спал. Сердце замирает — один пропущенный звонок и голосовое сообщение. Но это всего лишь Бобби. Чёрт. В этом хаосе он почти забыл, что должен был ему позвонить. Он нажимает кнопку прослушивания. Резкий голос Бобби доносится из дребезжащего динамика — тот говорит, что может подкинуть ему работу в автомастерской, если Дину это нужно. Привезли несколько битых машин, и пригодились бы умелые руки, чтобы понять, что не все еще потеряно. Бобби добавляет, что давно от него  ничего не слышал. Дин ещё глубже вжимается в матрас, ломаясь под тяжестью вины. Он должен был позвонить, должен был согласиться на эту работу, должен был поехать. Синяки хоть немного и побледнели — но всё ещё не сошли. Он не может показаться Бобби таким. Бобби, который сам живёт на окраине и не раз испытывал на себе всю «винчестеровскую» долю. Но Бобби всегда был чужаком, ещё с тех пор, как Дин узнал его в детстве. Разница в том, что Бобби никогда не заботило, что думают о нём в этом городе.  Дин мечтает быть таким же. Он прослушивает все голосовые автоответчика до конца, потом кладёт трубку. Позвонит позже. Он не хочет снова тащить Бобби в свой беспорядок. Он садится, оглядывает свою квартиру. С дальнего угла, прижавшись к стене, он видит почти всё кроме ванной. Ничего в этой комнате не говорит, что она его. Ни постеров, ни фотографий. Пластинки спрятаны в ящике в шкафу. Единственное, что хоть как-то говорит о нём — пара книг, сложенных в стопку возле самодельной тумбочки. Сверху лежит новая. Полузабытая в тумане смен и сна. Он поднимает мягкую обложку. Толстая, но не выглядит слишком длинной. Может, чтение книги Кастиэля — это лучшее, что он может сделать сейчас. Он уже на первой четверти, когда его накрывает. Главный герой, о котором он читает, влюблён в своего лучшего друга. Эта книга — та самая, которую Кастиэль боялся дать ему прочесть, которую опубликовал под вымышленным именем, потому что его семья никогда бы не одобрила… В ней парень любит парня. И несмотря на всю погружённость в барную жизнь, несмотря на то, что он сам знает, как и где искать такое, Дина сбивает с ног сама мысль о том, что Кастиэль пишет квир-книги потому, что он сам, возможно… может быть… Книга падает из его рук на пол. И тяжесть тела вновь тянет его вниз. Он думает: может быть…может быть, это значило больше. Он поправляет себя. Значило. В прошедшем времени. Потому что Дин всё испортил, ещё до того, как понял, что у него был шанс. Но это уже неважно. Кас всё равно не собирался оставаться надолго. Да, они проводили время вместе, но ничего больше, это просто делает его новым знакомым, который может показать, где тут что. Дин знает — Кас просто выбрал не того. Он закрывает глаза и пытается отдохнуть, зная, что скоро ему снова спускаться вниз, в этот чёртов бар, где всё началось и всё закончилось. Между тем, как он закрывает бар после двух ночи и встает ни свет ни заря, чтобы к шести быть на заправке, Дин валится с ног. Ноги свинцовые, глаза зудят от усталости и каждый раз, когда он моргает, веки почти не открываются. К счастью, смена сегодня выдалась тихой. Он идёт домой. Ледяной ноябрьский ветер режет лицо, будто тысячи иголок впиваются в кожу. Кажется, он идёт уже вечность, а до квартиры всё ещё далеко. Он поднимает взгляд, и его затуманенный мозг вдруг осознаёт: он вообще не там. Он оказался на другом конце города. Вот дурак. Он понимает, что всего в квартале отсюда находится его старый дом. Тот самый, в котором он рос. Теперь там живёт какая-то другая семья, и этот дом стал их. Он резко разворачивается на каблуках и переходит улицу, в обратную сторону. Раньше всё было проще. Когда он был ребёнком, валялся на ковре в гостиной, а мама кормила малыша. Чёрт, он бы даже согласился вернуться в то «между»: в те годы после смерти матери, но до… до того случая и всего, что случилось в старшей школе. Тогда было плохо, да, но у него всё ещё было ради чего жить. Он глубже засовывает руки в карманы, плечи почти касаются ушей. Думает о том, как холодно стало в последние дни и только потом понимает, что он вообще без куртки. Почему он её не взял? Почему вообще пошёл туда, куда ему идти было незачем? Голова как вата, бессонница последних дней сказывается. Он не помнит, что делал вчера. Или позавчера. Ведь не должно было быть вот так. Он должен был уехать, как Сэм. Не должен был позволить Джону убедить его, что он нужен здесь. А ведь он старался. Господи, как он старался быть хорошим после всего. Не лез в драки. Терпел всё, что в него бросали. Никогда не отвечал родителям, даже когда их слова резали по-живому. Разве этого было недостаточно? Разве он был настолько плох, что никто не захотел бы его принять — несмотря на всё, что сделал Джон? Но ведь они знали. Гораздо больше, чем Дин готов был признать. Даже себе. Потому что он тоже виноват. Он — часть того, что случилось той ночью. К чёрту Джона. К чёрту этот город. К чёрту самого себя. Внезапно, не в силах больше сдерживать злость, он пинает первое, что попадается под ногу — металлическую урну, прикрученную к асфальту. Удар отдаёт вверх по ноге, пронизывая и без того дрожащую от холода плоть. Он пинает её ещё раз — уже представляя на её месте Джона. А потом разворачивается и со всей силы бьёт кулаком наотмашь. Хрупкое дерево трескается, щепки вонзаются ему в кожу. Больно — но это так приятно, что он повторяет. Кулак теперь в крови, кожа стерта до мяса. Он разворачивается и бьёт по урне ещё раз. На этот раз воображая, что это он сам. И вся ярость уходит. Всё, что у него было. Он делает несколько шагов и опускается на промёрзшую металлическую скамью. Он бы и лёг, но посреди сиденья — эта одна единственная чёртова перекладина, чтобы никто не мог растянуться. Он обнимает себя, будто это может как-то согреть, в одной только фланелевой рубашке. Ему ещё добираться до квартиры, но внезапно он хочет остаться здесь навсегда. Он не против замёрзнуть. Он дрожит всё сильнее. Говорит себе, что пора вставать, но не двигается. — Дин? Он поднимает взгляд и видит того, кого больше всего боялся сейчас встретить… и одновременно того, кого всем сердцем хотел бы видеть рядом. Кас смотрит на него из окна своей машины. — Что ты здесь делаешь? Дин только смеётся, как пьяный или безумный. Он не знает, что сказать. И ничего, что могло бы сейчас иметь смысл. Он наблюдает, как Кас выходит из машины, оставляя двигатель заведённым и дверь распахнутой, и подходит к нему. Кас опускается на колени, прямо на грязный тротуар, и поднимает взгляд на Дина. Но тот не может встретиться с ним глазами. Он лишь чувствует, как Кас смотрит на него целиком, и видит выцветшие синяки, изношенную рубашку, окровавленные костяшки пальцев. Ему бы стоило просто встать и уйти. Оставить этого идиота. — Дин, ты… у тебя даже нет куртки. Пожалуйста, просто пойдём со мной, погреешься, — тихо и сбивчиво просит Кас. Дин, у которого не осталось сил спорить, просто подчиняется. Позволяет Касу усадить себя на пассажирское сиденье. В кабине слишком жарко, как в бане. — П-прости… — наконец выдавливает он. Голос — тонкий, дрожащий. Он не знает, что ещё сказать, поэтому повторяет: — Прости… Прости… Кас мельком смотрит на него и снова возвращает взгляд на дорогу. — Всё будет хорошо, Дин. Просто согрейся. — Я не… — Дин захлёбывается, — Я не хотел… В баре, я… Ты просто… Ты не знал. Ты слишком добрый. Я не заслуживаю… ты должен это понимать. Он сам понимает, что говорит бессмыслицу. Видит, как хмурится Кас, даже со стороны. Он пытается сделать глубокий вдох, собрать мысли, но в голове всё несётся вихрем, как после удара молнии, и каждая искра гаснет слишком быстро. — Просто расслабься, Дин. Всё хорошо, — говорит Кас, кладя ладонь ему на бедро. Не отводит глаз от дороги. Дин чувствует эту ладонь сквозь джинсы, словно он обжёгся о плиту. — Ничего не хорошо! — резко выкрикивает он. — Разве ты не видишь? Никогда уже не будет хорошо! Это всё я. Всё — моя вина. Эти дети… они не должны были умирать! Это должен был быть я! Он не понимает, что с ним происходит. Словно всё, что он годами сдерживал внутри, вырывается наружу. Он, должно быть, кажется Касу психом. Не удивится, если тот сейчас отвезёт его прямиком в ближайшую психиатрическую больницу. Но вместо этого Кас просто оставляет ладонь на его бедре и сворачивает с дороги на просёлочный путь. В машине становится тихо. Слышно только, как сбивчиво дышит Дин. Кожа горит и зудит, когда начинает отогреваться. И вдруг дорога выходит к маленькой стоянке и полю, что спускается к реке. — Ты про тех старшеклассников, которые погибли в аварии десять лет назад? — спокойно спрашивает Кас. Несмотря на все усилия дышать ровно, именно эта фраза заставляет Дина вовсе перестать дышать. — К-кто тебе… Кто тебе сказал? — спрашивает он обвиняюще. — Никто, — спокойно отвечает Кас. — Я нашёл упоминания в старых газетах, когда работал в библиотеке. Об этом долго писали. — Т-так ты… ты ведь даже не… — Не понимаю только одного, — перебивает его Кас, — почему ты чувствуешь вину, если это твой отец устроил ту аварию? Дин захлёбывается в собственном стыде. Он не может. Не в силах. — Ты ничего не понимаешь, — наконец выдавливает он, поднимая взгляд на Каса. — Все ненавидели моего отца за то, что он сделал. Но ему было плевать. И он исчез. А ненавидеть остались нас с Сэмом. Но Сэм — ребёнок, так что вся ненависть досталась мне. Слишком поздно он замечает слёзы, текущие по щекам. — Расскажи мне, — мягко просит Кас. — Я хочу услышать твою историю. Дин, наконец, вдыхает по-настоящему глубоко. Это не то, о чём он когда-либо говорил, разве что Сэму, в темноте, в доме Бобби, в тот самый первый год. Но он пытается. — Я тогда был просто пацаном. А мой отец… он иногда пил. Ты не понимаешь, когда он такой — ты не можешь его остановить. А в тот день в городе был матч. Школьная команда выиграла, и все праздновали. Вся чёртова округа была там. А он… он пил весь день, а потом просто вышел из дома. Я пытался, но не смог его остановить. Слёз больше нет. Всё уже выплакано за эти годы. А Кас всё ближе, всё ближе к нему. Его ладонь по-прежнему лежит на бедре Дина — горячая, живая. Теперь они совсем рядом, и Дин шепчет: — Я правда хотел его остановить, чувак… Но он… он просто исчез, а потом — стук в дверь, копы, и нас с Сэмом везут в участок на заднем сиденье, как будто мы — преступники. Он глотает. Краем глаза видит, как Кас смотрит ему в глаза.  Он вспоминает, как раньше был жив. По-настоящему. У него была жизнь — друзья, увлечения, девушка, будущее. Но если бы он тогда знал, что знает теперь — он бы сказал, что родился мёртвым. Так в чём смысл? Всё было, а теперь он пуст. На его месте должны были быть те дети. Тогда бы это хотя бы было справедливо. Люди, у которых была жизнь, не должны умирать. А он… он бы это заслужил. Но он не знает, как сказать это Касу — не звуча при этом как человек, которому пора в психушку. Он и так должен быть благодарен, что Кас до сих пор рядом. Что подобрал его до того, как он замёрз насмерть, что выслушал весь этот бред. — Это не твоя вина, Дин, — шепчет Кас в ответ. — Люди просто не знают, куда деть свою злость. Но она никогда не должна была быть направлена на тебя. И уж тем более не так долго. — Я знаю, — выдыхает Дин. И ему бы хотелось, чтобы эти слова стали отпущением грехов. — Но у меня нет сил это остановить. Он смотрит на Кастиэля. Долго. А потом говорит: — Моему отцу… всё равно. То, что случилось, для него просто… обстоятельства. Но кто-то же должен за это расплачиваться. В семье так. Дети мертвы. А я остался. Кас только тяжело вздыхает. Как будто чувствует, что Дин до сих пор чего-то не сказал. И Дин молится, чтобы он не копал дальше. Он и так весь вывернут — бессонница, холод, перегруз чувств и эта бесконечная травля.  — Я знаю, что едва тебя знаю, — говорит Кас, — но ты куда сильнее, чем тебе кажется. И… очень добрый. И мне это нравится. У Дина краснеют щёки. Он не привык к комплиментам, сказанным просто так. — Ну… ты тоже ничего, — усмехается Дин, а потом, посерьёзнев, добавляет: — Ты вообще единственный, кто обращается со мной… как с человеком. Они всё ещё сидят лицом к лицу. Кас смотрит прямо в него, как будто заглядывает внутрь. В салоне едва уловимое изменение: напряжение уходит, а дрожь от холода сменяется чем-то другим. Теплом, ожиданием. Вдруг Дин вспоминает те книги, что нашёл. И в нём просыпается уверенность — тихая, но устойчивая. Он почти угадывает, как Кас придвигается ближе, убирая последние сантиметры между ними. — Прости, если я всё неправильно понял… но можно я тебя поцелую, Дин? Дин резко кивает. Не может говорить. Не может отвести взгляд. Кас наклоняется и мягко касается его губ. Поцелуй лёгкий, как прикосновение ветра, и такой же быстрый, будто Кас сам не до конца был в нём уверен. — Эм… — выдыхает Дин, теряясь в словах. — Это было… нормально? — Да, чувак. Всё окей. Можем, эм… можем ещё раз. Кас улыбается и снова тянется к нему. И снова поцелуй — короткий, осторожный, будто пробует. Но теперь, когда он отстраняется, Дин уже тянется вперёд, становится на колени на сиденье, прижимается ближе. Его ладони ложатся на щёки Каса, и он целует его — дольше, глубже. И это ощущается… так естественно. Словно они делают это не впервые, а как будто всю жизнь только так и было. Потом всё становится… логичным. Настолько логичным, насколько это вообще возможно. Пустынная дорога, середина дня, все на работе, в городе никого. Человек, который спас его от холода. Который сидит рядом и держит его взгляд. Это не просто естественно. Это так как и должно быть.  Дин целует Каса снова, потом губами скользит по его щеке, вниз, к шее, оставляя там тёплые следы. — Позволь мне отсосать тебе, — шепчет он тем самым голосом, который он приберегает для ночей в барах по соседству, тёмных углов и переулков. Но вместо ожидаемого согласия — тишина. Потом Кас мягко, но решительно поднимает его лицо, глядя в глаза. И у Дина падает сердце — вот оно, всё не так. — Я… извини, я… я не занимаюсь этим, — тихо говорит Кас. В этих словах нет отторжения, но есть граница, твёрдая и неизменная. — Я имею в виду… — торопливо продолжает он, — мне просто не нравится… ну, случайный секс. Мне нужно… время. Я так устроен. Мне важно узнать человека. Дин никогда не видел его таким смущённым. Даже те самые воздушные кавычки будто заставили его покраснеть. Казалось, он сам не привык к этим словам, к самому контексту — трах в кабине грузовика, днём, на обочине. Дин не уверен, что до конца понял, что именно Кас пытается объяснить. Но он знает точно: если Кас чего-то не хочет — этого не будет. И точка. Это не значит, что Дину не больно. Не из-за отказа, к этому он давно привык. А потому что, в очередной раз, втянул в свой бардак другого человека. Того, кто этого не заслужил. — Понял. Больше такого не будет, — тихо говорит он, убирая руки, создавая между ними дистанцию. — Я хотел сказать… блин, я совсем профан в таких разговорах, — Кас вздыхает, подвигаясь ближе, заполняя ту самую пустоту, — Дин, ты мне нравишься. Мне нравится быть с тобой. Мне интересно узнавать тебя. Просто… я не могу вот так сразу. Прости. Мне нужно время. Дин снова не может дышать. В который уже раз в этой машине. Кас хочет узнать его. Кас нуждается в этом. — Можно… — говорит Кас осторожно, — сводить тебя куда-нибудь? Ну, здесь, поблизости. Завтра, например? — Д-да. Я бы… мне бы это понравилось, — отвечает Дин. Глупо, неловко, но честно. Кас улыбается. Улыбается широко, искренне, и от этой улыбки что-то мягко сжимается у Дина в груди. — Мне бы это тоже очень понравилось, — отвечает он и переводит рычаг коробки передач в «задний ход», разворачивая машину обратно в сторону города. Перед тем как они доезжают до дома, Дин, не в силах сдержаться, наклоняется ближе и дарит Касу ещё один поцелуй — короткий, но тёплый, словно обещание.