Я не тот, кто их похоронил

«Сегодня ночью я говорю с тобой, отец, хотя

В этом тихом Среднем Западе снова всё безмолвно —

Лишь ветер, тонкий, как запястье,

Будит холод —

Возможно, это всё, что осталось от нас с тобой.

Когда я ушёл из дома в семнадцать,

Я ушёл навсегда.

Бледный туман звёзд тянется без конца,

Как смех, что обрел

свою последнюю, беззвучную форму

На чёрном небе.

Он означает всё,

Чего не может сказать.

Посмотри — там пусто,

И холодно.

Достаточно холодно,

Чтобы примирить

Даже отца.

Даже сына.»

С тех пор, как Дин отправил Джону большую часть своих сбережений, он его не видел. Но, как по часам, пришло время для очередного, хоть и неофициального, визита к отцу. После смены на заправке Дин ждёт автобус под ледяным дождём. Тот опаздывает всего на двадцать минут, но Дин всё равно бежит по улице к остановке, стараясь не промокнуть ещё сильнее. Он проводит рукой по мокрым волосам и пытается вытереть их перчатками, которые ему подарил Кас, используя их как полотенце. Он быстро проходит охрану и направляется в комнату для посетителей. За стойкой сидит незнакомая женщина. Не Нэнси, как обычно. Дин расписывается в журнале и садится на пластиковый стул, прикрученный к полу. Ожидание тянется вечность; он просто сидит, пытаясь вернуть тепло в своё окоченевшее тело. И вспоминает, каким было всё в самом начале, когда он впервые приехал на свидание к Джону. ЯНВАРЬ 1997 Джон всё ещё был под следствием, судья явно не торопился из-за праздников или чего-то в этом духе. Пока что его держали в тюрьме поближе к одному из крупных городов. Бобби, получив временное право опеки, смог организовать для Дина и Сэма свидание ближе к концу января. Они ехали туда два часа: Сэм на заднем сиденье, раздражённый до предела. Он не хотел ехать. Дин весь на взводе — он не видел отца уже несколько недель. Его ноги затекли, и когда он вылезает из машины, то пытается стряхнуть с себя это покалывающее ощущение. Сэм всё ещё не сдвинулся с места, и Дин открывает заднюю дверь. — Давай, Сэмми, мы приехали. Сэм пинает переднее сиденье, и Дин внутренне съёживается. — Да ну, я туда не пойду, и ты меня не заставишь. — Он скрещивает руки и хмурится. — Чёрт побери, Сэм, ты же замёрзнешь тут. Серьёзно, Бобби вёз нас сюда два часа. Давай, выйди из машины, пойдём уже. Дин оглядывается — Бобби стоит позади, неловко, с руками в карманах. Он всегда держится в стороне, когда дело касается Джона и Сэма. Говорит, что не хочет вмешиваться. И Дин чувствует, что у него-то выбора нет, вмешиваться приходится. Когда ничего не срабатывает, Дин переходит к гневу. — Сэм. Вылезай из машины. Сейчас же. — Мне всё равно. Лучше замёрзнуть, чем видеть этого ублюдка. Дин должен был догадаться, что злость на Сэма не действует так, как на него самого. Он пробует иначе: просит. — Пожалуйста. Скоро мой день рождения. Ну можешь ты хотя бы сегодня подыграть? Он видит, как Сэм понемногу сдаёт, и выдыхает. — Ладно. Но я с ним не разговариваю. Этого достаточно. Сэму необязательно хотеть видеть Джона — главное, что он пришёл. Джон всё равно будет рад, что его сыновья здесь. Он захочет, чтобы они были вместе, особенно на день рождения Дина. Дин тащит своё нервное напряжение через всю охрану и в зал ожидания. Сэм злится: охранник забрал у него потрёпанный экземпляр Хоббита, который тот читал, и теперь он сидит с видом глубокого раздумья, глядя на информационную брошюру. У Дина всё внутри переворачивается, слюна набирается во рту, он резко встаёт, чтобы отвлечься, и начинает шарить глазами по залу. В углу, возле двери в туалет, он замечает фонтанчик с водой и направляется туда. Он склоняется, пьёт, медленно, и вдруг слышит, как произносят их фамилию. Дин выпрямляется слишком резко, обливая футболку, пока спешит обратно. Он пытается её вытереть, пока они идут за охранником по коридору в небольшую комнату с несколькими столами. Их усаживают, и спустя пару минут появляется Джон, сопровождаемый охранником. Он кивает Бобби. В комнате повисает неловкая тишина — никто не знает, с чего начать в такой ситуации. Дин пытается её разрезать: — Ну, как ты там, пап? — Нормально, — отвечает Джон. — Только жратва — дерьмо. Он не особо заинтересован в разговоре. Вместо этого он поворачивается к Сэму, который, подперев подбородок рукой, уставился в часы на стене, считая минуты до конца их короткого пятнадцатиминутного свидания. — Ну что, Сэм, как учёба? Тренируешь бег на милю к началу сезона? — спрашивает Джон. Дин слышит, как Сэм начинает стонать, и тут же толкает его локтем, пока отец ещё ничего не услышал. — Я в этом году не буду бегать, — отрезает Сэм. — Так что нет. — И почему это? — Джон стучит пальцами по столу. Дину хочется, чтобы Сэм на этот раз просто соврал. Они видятся так редко — зачем опять ссориться? — Потому что я и раньше не хотел. А сейчас тебя рядом нет, чтобы заставить, вот и всё. Чёрт. Дин мечтает провалиться сквозь землю. Их отцу, по сути, плевать на их учёбу, интерес он проявлял только, если дело касалось спорта. Хотя Дин-то знает: Сэму нравится бегать. Просто соревнования — это было не про него. Джон откидывается на спинку стула, словно отгораживается расстоянием от своих детей. — Я не воспитывал вас как слабаков, — говорит он. — Ага, — Сэм вскидывает руки, — так уж ты заботился о нас с Дином, правда. Ты даже не спросил, почему он больше не занимается борьбой. Нет. Дин думает, что провалиться сквозь землю — этого недостаточно. Ему нужно, чтобы всё взорвалось и схлопнулось, чтобы не осталось ничего, кроме пепла. — Вот как, — рычит Джон. — Значит, ты, Сэм, решил, что теперь можешь делать, что хочешь, просто потому что меня нет рядом? — Я… я… нет… это не… — заикается Дин. — Это он… я не… — Неважно, — перебивает Джон. — Мне плевать на причины. Для тебя, похоже, уже поздно. А вот ты, Сэмми, начнёшь отрабатывать упущенное время. Я ожидаю, что ты будешь бегать и тренироваться до начала сезона. Джон даже не спросил, почему Дина не взяли обратно в команду по борьбе. Почему после того, как ему сказали, что ему больше не место за общим столом с товарищами, он едва мог переносить взгляды в зале. Почему, когда он перестал ходить на тренировки, никто даже не поинтересовался, где он. Через месяц соревнования — им, по сути, он и не был нужен. — Есть, сэр, — отвечает Дин, лишь бы поскорее закончить этот разговор. Перейти к чему-нибудь другому, менее взрывоопасному. И тут, на удивление Дина, вмешивается Бобби: — У твоего сына скоро день рождения, Джон. У тебя есть что сказать? Облегчение оказалось недолгим. Джон смотрит на Сэма, прищурившись. У Дина горят щеки. Почему все так стремятся сделать этот день его днём? Бобби кашляет и слегка кивает в сторону Дина, съёжившегося рядом. — Ну что, семнадцать тебе? — Нет… эм… восемнадцать. Завтра. Улыбка Джона, как у букмекера, обобравшего очередного дурака до нитки. — Восемнадцать, да? Знаешь, что это значит? Дин подаётся вперёд, вдруг надеясь, что отец впервые скажет что-то важное. — Что, пап? — Что теперь ты мужчина. А мужчина должен знать, что к чему. Так что я буду ждать от тебя большего, сын. Пора брать на себя ответственность за семью. Ты же это понимаешь? Господи. Чёрт. Конечно, Дин понимает. Кто, как не он? И всё же надеялся хоть на что-то. Сэм фыркает рядом. Но Дин знает: для Джона важнее всего — верность. А Сэм её ему давно не даёт. Отказался от отца ещё задолго до всего этого. Может, город и ненавидит их семью, может, все хотят забыть, что Джон и его дети вообще существуют, но Дин не даст этому разрушить то, что для него всегда было важнее всего. Семья — превыше всего. И это чувство, и вина, и груз — всё это он несёт в себе. И только притворяется, что когда-нибудь его вызовут в суд, и он предстанет перед присяжными, и попросит у них прощения и за то, кем стал, и за то, как старался. Но пока — время посещения окончилось. По дороге обратно Дин сидит опустошённый. Он ничего не ждал… и всё же чувствует, будто изнутри его вычерпали до дна. Он сам не понимает, где заканчивается его слепая преданность отцу и начинается глухое, съедающее чувство вины просто за то, что он жив. Сэм мурлычет что-то себе под нос на заднем сиденье, уткнувшись в книжку, а Бобби сосредоточенно глядит на трассу. *** Дина выдёргивает из воспоминаний офицер, стоящий прямо перед ним. Он не спал, клянётся. Просто… завис. — Мистер Винчестер, подойдите, пожалуйста, к стойке регистрации. Чёрт. Наверное, он что-то нарушил. Пропустил посещение. Или ещё что. Он тащится к стойке, где по выражению лица сотрудницы становится ясно: она зовёт его уже не в первый раз. — Мистер Винчестер, — начинает она с раздражением, — мне жаль, но Джон Винчестер сегодня отказался от посещения. Дин замирает. — Нет, нет, это какая-то ошибка. Вы точно сказали ему, кто пришёл? — Осуждённым сообщают, кто именно их навещает. Простите, но мы ничем не можем помочь. Он не понимает. Ну да, у него там случился срыв, но откуда бы Джону об этом знать? В последний раз всё было… нормально. Дин же отправил деньги, которые отцу были так нужны. Что ещё? Он выходит из здания и, опустив голову, направляется по узкой дороге к трассе, где останавливается автобус. Поднимает воротник куртки, чтобы хоть как-то укрыться от ветра. Дождь закончился, теперь пошёл мокрый снег. Настолько сырой, что даже не ложится на землю. Так тупо. Дин мечтает вытащить Джона за шиворот и спросить, что он, блядь, опять сделал не так. Было бы куда проще всё исправить, если бы не приходилось продираться через всю эту махину, чтобы просто поговорить с ним. Ну и ладно. Стоя на остановке, Дин вдруг ощущает, как его накрывает дежавю. Последний раз он говорил с Сэмом как раз здесь, прошло уже несколько недель. Он скучает по брату так сильно, что от боли сжимается грудь. Достаёт раскладушку и набирает номер — на этот раз с твёрдым намерением добиться внятного ответа: приедет Сэм на Рождество или нет. Может, он уговорит Бобби пустить их обоих в ту самую гостевую комнату, что они делили когда-то. Может, сам приготовит ужин для троих. Может, Кас всё ещё будет рядом. Может, захочет присоединиться. Гудки. Голосовая почта. Дин со злостью захлопывает телефон. Онемение, которое тянулось с самого утра, сменяется беспокойной энергией — свербящей, зовущей вырваться наружу. Она буквально подталкивает доехать до соседнего города, напиться, потрахаться с кем-нибудь без имени в грязных кабинках туалета, просто чтобы почувствовать хоть что-то. Но у него есть кое-что лучше этой грязи. В миллион раз. Дин снова открывает телефон и набирает номер Каса. Тот берёт трубку на втором гудке. И, услышав вопрос, спокойно отвечает: «Конечно».  Конечно, Дин может прийти и заставить его смотреть «Стар Трек», как обещал. Теперь Дину не терпится. Он с трудом усаживается на месте. Движение — необходимость, желание — всё зовёт бежать до самого города. Но он терпеливо ждёт, как положено. Автобус приходит вовремя, в точку. На удивление в автобусе жарко, будто он компенсируют холод на утреннем рейсе. За окнами снег, который всё ещё не ложится. От перепада температур стекло запотевает. Дин стирает влагу на уровне глаз и смотрит, как за окном проплывают плоские поля. Поздней зимой солнце начинает клониться к горизонту уже до ужина. Это делает Дина ещё более уставшим, чем он есть на самом деле. Когда он наконец добирается до съёмного жилья Каса, ночь уже полностью вступила в свои права. Кас встречает его у двери, и, как и несколько дней назад, Дин разувается и снимает куртку. — Ты голоден? — спрашивает Кас, пока Дин перебирает пару DVD-дисков, которые прихватил у себя по дороге. — Эм… не знаю, а ты? — отвечает Дин, размышляя, стоит ли показывать Касу «Звёздный путь» по порядку или сразу включить любимую часть. Кас стоит рядом, молча наблюдая за ним. Кажется, он приходит к какому-то решению и поворачивается к кухне: — У меня вроде была замороженная пицца. Пойду включу духовку. Дин включает телевизор, настраивает DVD-плеер и вставляет четвёртый фильм. Меню диска сначала проводит их по условно-анимированному Сан-Франциско, а потом перекидывает на мостик корабля под сигнал тревоги. Они успевают досмотреть часть фильма, прежде чем Кас выходит, чтобы достать пиццу из духовки, и возвращается с доской, на которой уже разложены куски. И Кас достаточно мил, чтобы не сказать ни слова о том, что Дин съел явно больше своей части. Доев последний кусок, Дин придвигается ближе, прижимаясь к Касу всем телом. Ну, они ведь договорились, что всё по-дружески, но это не значит, что сидеть нужно на противоположных концах дивана. Он просыпается под звуки титров и чувствует, как Кас трёт его плечо. Поднимает голову с его плеча, радуясь, что, похоже, не сделал ничего глупого вроде того, что не напускал слюней на футболку парня. — Блин, я заснул до самого интересного. Почему не разбудил? Кас смотрит на него: — Ты выглядел уставшим, когда пришёл. Тебе нужен был сон. Ты вообще сколько спишь в последнее время? Дин только пожимает плечами — усталость всё ещё накрывает с головой. — Идём в постель. Ты слишком вымотан, чтобы добираться домой. И… я хочу, чтобы ты остался. Дин следует за Касом наверх: — Я не подготовился, — шутит он, протирая глаза. Плюхается на кровать, наблюдая, как Кас двигается по комнате. Слишком холодно, чтобы спать просто в боксерах. Он снова трет глаза и открывает их — перед ним Кас с клетчатыми пижамными штанами. Но вместо того чтобы подняться, как должен бы, Дин закрывает глаза и бесформенно падает обратно, наполовину лежа на кровати, ноги всё ещё стоят на полу. Он потягивается, и футболка задирается, обнажая полоску кожи. — Слишком устал. Просто оставь меня тут, — хнычет Дин, потому что может. — Дай помочь, — говорит Кас и встаёт между его ног. Он тянется к пуговице джинсов, но не трогает её, ожидает. Дин поднимает взгляд и просто кивает. Теперь Кас действительно расстёгивает пуговицу и медленно стягивает молнию. Берётся за пояс, сдвигает джинсы вниз, лёгким постукиванием по бёдрам заставляя Дина помочь хоть немного. Когда джинсы спущены до колен, Кас опускается на колени и аккуратно снимает их полностью. Кожа Дина покрывается мурашками от прохладного воздуха. Но Кас не тянет и тут же надевает пижаму, в обратном порядке. А Дин уже почти вырубился. — Приподнимись, — говорит Кас твёрдо, подтягивая его за руки. Снимает с Дина футболку и надевает мягкую, чистую, с длинным рукавом. Дин, сонный и будто снова в том вечере, когда впервые надел одежду Каса, поднимает взгляд.  Кас наклоняется, кладёт ладони на щёки Дина и поднимает его лицо для поцелуя. — Ты слишком устал, чтобы что-то делать… но должен признаться, это невероятно приятно. — Ага, — шепчет Дин. Кровать уже  застелена, поэтому Касу легко уложить его правильно: голова на подушке, ноги внизу. Дин чувствует, как на него ложится одно одеяло, затем другое — тёплое, уютное. — Завтра, — шепчет Кас, — я искуплю вину за скромный ужин и приготовлю полноценный завтрак. — Звучит неплохо, — бормочет Дин, и кажется, засыпает ещё до того, как Кас выключает свет. *** Проснувшись, он не сразу понимает, где находится. Он совсем не привык просыпаться, обнимая чьё-то тёплое тело. Его нога закинута на Каса, и теперь Кас лежит, а его нога между ног Дина. Он внезапно осознаёт, что у него стоит. Член прямо-таки прижат к бедру Каса. Дин резко отдёргивается. Кас сидит и читает книгу, а судя по часам рядом, утро ещё раннее. Господи, насколько же он был вымотан, раз свалился в кровать, и Касу пришлось укладывать его как ребёнка. Хотя, это не самое срочное, за что стоит извиняться. — И-извини, эм… — мямлит Дин, натягивая одеяло к талии. — Я… я пойду… в ванную. Он садится, уже планируя, как добраться до санузла и не опозориться окончательно. Чёрт, мало того, что Кас на днях отказал ему в сексе так теперь ещё и увидит, каким жалким Дин может быть. Не может даже с собой совладать. — Дин, подожди. Он замирает. Поворачивается к Касу, но в глаза так и не смотрит. — Просто… — осторожно продолжает Кас, — оставайся. Ты можешь… заняться этим здесь. Если хочешь. — Заняться этим? — Ты можешь прикоснуться к себе… здесь, в моей постели. Если тебе так будет комфортно. Дин замирает, внимая словам. Потом всё же встречается с глазами Каса и ухмыляется: — Чёрт, Кас. Даже не знал, что ты у нас такой извращенец. Кас хотя бы смущён слегка. Но это не мешает Дину опустить руку вниз и нащупать свой член под одеялом — лёгкое сжатие, и он глухо выдыхает. Раз уж Кас смотрит, он может и шоу устроить. — Ты точно уверен? В прошлый раз ты же не хотел, чтобы я что-то делал, — спрашивает Дин, едва сдерживая себя, но он бы остановился, если бы Кас попросил. Взгляд Каса не теряет своей силы, но становится мягче: — Это очень трогательно с твоей стороны. Но я обещаю, так всё в порядке. С тобой я чувствую… Дин ждёт окончания фразы, но, понимая, что она не прозвучит, медленно проводит рукой вверх по себе — вернее, по пижаме Каса. Затем просовывает руку под пояс и касается себя напрямую. Он чувствует, как Кас смотрит, тяжело, будто взгляд — это ещё одно прикосновение. Эта мысль пронзает его, и он невольно подаётся вперёд, толкаясь в ладонь. — Дин, — хрипло говорит Кас. — Покажи мне. Дин всхлипывает — от желания, от того, как Кас смотрит на него, не сводит глаз. Он продолжает дрочить, пряча лицо и  сгорая от осознания: одно дело фантазировать о том, как это возбуждающе, другое дело действительно лежать рядом с парнем, которого едва начал узнавать, и мастурбировать под его пристальным взглядом. И черт возьми, как же он хочет, чтобы тот смотрел. — Л-ладно, ладно. Только дай мне… — выдыхает Дин, скидывая одеяло до колен и достаёт член. — Что… эм… что ты хочешь видеть? — Я просто хочу видеть, как тебе хорошо. Делай то, что нравится. Дин обхватывает себя рукой. Немного суховато, но это даже приятно — шероховатость трения по оголённой коже. Он говорит Касу об этом, пытается озвучить ощущения. Но вдруг Кас берёт его за запястье, подносит к себе и медленно выпускает на ладонь струйку слюны. У Дина дёргается член от этого зрелища. Кас направляет его руку обратно, подносит к самому Дину. Если он думает, что у Дина вообще осталась слюна после такого — то сильно ошибается. Дин пытается собрать хоть что-то, капля скатывается по подбородку, но Кас просто улыбается и аккуратно вытирает её пальцем. Теперь, когда стало чуть влажнее, движения становятся быстрее, легче. Этого уже хватает, чтобы предэякулят начал помогать, оставляя дорожку, по которой скользит рука. Он смотрит на Каса. Тот смотрит в ответ — сосредоточенно, внимательно, с какой-то непоколебимой серьёзностью. И это так возбуждает. Всё должно было быть наоборот: Дин собирался устроить представление, а вместо этого оказался на «анатомическом столе» будто насекомое, приколотое к доске. Дин облизывает губы. Он представляет, как Кас это запоминает. Как потом, когда они дойдут до секса, будет использовать всё против него: медленно, дразняще. Терпеливо. Сначала пальцами. Дин замедляет движения, мучает себя. Думает о том, как Кас разминает его, как входит в него — медленно, мощно, заставляя задыхаться. Думает о том, как тело прогибается в матрас, как стон рвётся с губ. Он ускоряется, не в силах больше сдерживаться. Всё становится слишком — дыхание сбивается, он закрывает лицо рукой, чтобы не выдать себя голосом. — Расскажи мне, о чём ты думаешь, — шепчет Кас, не желая разрушать момент. — С-слишком неловко, — лепечет Дин из-за руки. — Нет, не будет. Скажи мне, — просит Кас мягко, но с нажимом. Дин отрывает руку от лица, опускает её ниже, на яички, слегка надавливая. — Думаю… ах… о тебе. О твоих… пальцах. — И что с ними? Дин стонет, рука скользит быстрее, напряжение внизу живота растёт. — Внутри меня, — выдыхает он. — Правда? Ты бы этого хотел, да? Я не буду торопиться. Я заставлю тебя почувствовать всё. Кас наклоняется, и кожа его плеча касается руки Дина. Он прижимается губами к нежному месту под ухом. Дин уже еле дышит, пульс грохочет в висках, рука не останавливается. А Кас, кажется, всё замечает. Даже когда занят засосом на шее Дина.  — Ты кончишь для меня? — спрашивает он почти нежно. Господи. Для человека, который говорил, что не особо хочет секса, у него отвратительно сладкий рот. Дин задыхается, когда оргазм накрывает, сперма бьёт по ладони, по животу. Он не останавливается, продолжает двигать рукой, дрожа от перенапряжения. Его трясёт. Сложно поверить, что Кас почти не касался его — а ощущается как лучший секс за долгое время. Может, потому что это не было с кем попало, не было грязью в туалете. Дин не знает, что сказать, просто смотрит на Каса, лицо в сантиметрах от него. Кас целует его — не страстно, не требовательно, а просто с благодарностью. Как будто рад быть здесь, рядом. — Ты такой красивый, когда кончаешь, — шепчет он. — Иисусе, Кас… Нельзя говорить такое, — Дин краснеет до ушей. — Я тут, блин, полностью голый, чувак. — Это не меняет того, как я тебя вижу, — спокойно отвечает Кас и уходит в ванную. Дин морщится, ощутив, как уходит тепло его тела. Наверное, Кас не из тех, кто остаётся. Не любит всё это «после». И ладно. Дин справится. Но Кас возвращается с тёплым влажным полотенцем и аккуратно вытирает его, затем натягивает пижамные штаны обратно. Всё быстро, просто. Потом он тянется за свитшотом — утро прохладное. — Куда ты? — спрашивает Дин, зевая, стараясь скрыть нотку растерянности. Он всё ещё сонный, почти проваливается обратно в тепло одеял. Последнее, чего ему хотелось бы сейчас — показаться слишком прилипчивым. — Разве не очевидно? Я иду готовить тебе тот самый завтрак в постель, который обещал. Дин не ожидал, что тот был серьёзен. Он вообще не помнит, чтобы кто-то готовил для него, если только он сам за это не заплатил. По крайней мере, не с тех пор, как жил у Бобби. И всё же он помнит: Кас же говорил, что готовит так себе. — Я… я могу помочь тебе, если что, — предлагает он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Я знаю, милый. Но я справлюсь. Просто спи дальше. Я разбужу тебя, когда всё будет готово. Дин и правда устаёт. Раннее утро, постель ещё хранит тепло, запах Каса  слишком уютный, чтобы бороться с сонной негой. В конце концов, он даже не успевает решить, как поступить — уже полуспит, и Кас целует его в лоб перед тем, как выйти из комнаты.