Я не тот, кто их похоронил

Я люблю называть вещи своими именами. Раньше единственное, что меня интересовало, — это любовь: как она захватывает тебя, как пугает, как уничтожает и в то же время возвращает к жизни. Тогда я ещё не знала, что на самом деле меня занимала вовсе не любовь, а собственные страдания. Мне казалось, что именно страдание делает всё по-настоящему, придаёт вкус. Забавно: я называла это любовью, а всё это время это была лишь боль.

Они очнулись лишь спустя несколько часов на диване. Кас, такой же сонный и одурманенный, тихо повёл Дина наверх, в спальню. Ни о какой пижаме он даже не подумал, просто уложил его и заключил в свои объятия, словно боялся отпустить. Дин не ожидал, что проспит куда дольше обычного. Он резко поднимается, растерянно оглядываясь, будто на миг потеряв почву под ногами. С усилием протирает глаза и внезапно осознаёт: он в постели Каса. И уже чертовски опоздал. Тело всё ещё липкое, неприятно тяжёлое от вчерашнего. Где его одежда? Он торопливо шарит вокруг, пытаясь хоть немного привести мысли в порядок. Душ был бы спасением, смыл бы всю эту затянувшуюся ночь, но времени нет. Ему остаётся лишь рвануть в дорогу, ведь от дома Каса до остановки идти ещё дальше. Похоже, он шумит слишком громко, потому что в следующий момент слышит голос Каса, зовущий его из постели, полный недоумения. Тот выглядит удивительно трогательно — волосы растрепались и торчат во все стороны, на лице лёгкая тень нахмуренности. Слои фланели, одеяло, тёплая кожа. Чёрт, Дин готов был бы снова забраться к нему и забыть о существовании всего мира. Но вместо этого он чувствует себя неловко, болезненно осознавая, что стоит нагой, взъерошенный и явно не в себе. Он торопливо прикрывается, сам не понимая зачем. Кас, будто уловив это, откидывает край одеяла, приглашая его обратно. — Дин, что ты делаешь? Ещё же рано. Дин смеётся в ответ. Красные цифры на часах Каса беспощадно показывают далеко за полдень. Да и легли они вчера довольно рано. Часы сна — роскошь, которая Дину обычно не достаётся. Он подходит к кровати и садится на край, рядом с Касом, игнорируя приоткрытое одеяло. — Надо идти. Я опаздываю, — Дин запускает пальцы в волосы Каса, приглаживая непослушные пряди. Он не уверен, позволительно ли такое, но Кас его не отстраняет. Всё это кажется таким новым — прикасаться к кому-то так просто, без лишних слов. Его пальцы будто не умеют этого. Если Кас и считает его неловким, неуклюжим — он об этом не говорит. — Опаздываешь? На работу? По Дину видно: Кас всё ещё не до конца проснулся, всё ещё пытается понять, что вообще происходит. Он уже говорил себе, что это чертовски мило? Дин опускает взгляд, чувствует, как в животе неприятно сжимается. — Надо к отцу сходить. Кас заметно замирает, словно прикидывая что-то про себя. — Понимаю… и ты опаздываешь к нему? — Надо успеть на автобус. Он не так часто ходит, а мне ещё добираться до остановки, времени в обрез, — отвечает Дин, убирая руку из ладони Каса и опуская её на колени. — Где моя одежда? Мне пора. Кас накрывает его ладонь там, где она лежит. — Я мог бы… я отвезу тебя. — До остановки? — уточняет Дин. — Нет. В тюрьму. Я отвезу тебя. — Кас, ну ты чего, — Дин нахмурившись встаёт, — не обязан ты этого делать. — Нет, — отвечает Кас с лёгкой улыбкой, — но я могу. И я хочу. Дин переминается с ноги на ногу, стараясь не слишком остро ощущать, что он всё ещё голый. Он не привык быть раздетым в ситуации, когда никто даже не пытается… ну, сделать шаг дальше. Почему-то от этого ему хочется двинуть кулаком в стену. Звучит безумно, он это понимает. Просто внутри всё копится, распирает от нервной энергии. Хочется, чтобы всё было нормально — привычно. Но именно сейчас он словно видит, насколько же всё у него внутри перекошено, просто стоя здесь. И от этого становится неловко, не по себе, словно почву у него выбили из-под ног. А потом он смотрит вниз — туда, где Кас всё ещё сидит на кровати, похожий на щенка, которого только что пнули, и ждёт его ответа. — Может быть, — задумчиво произносит Дин. — Я весь грязный, мне бы душ принять. — С этим я тоже могу помочь, — улыбается Кас, наконец выбираясь из постели и направляясь к своей ванной. Дин не удерживается от беглого взгляда на его обнажённое тело. Слышит, как включается вода, и затем голос Каса зовёт его. Спросив, присоединится ли он. Дин спешит в ванную, не желая дать ему повод усомниться. Напор воды оказался на удивление хорошим. Но лучше всего было то, что вода действительно горячая. Дин с облегчением выдыхает, прячась под струями, прикрыв глаза. И вдруг снова остро осознаёт, что в душе он не один,  когда чувствует, как к его спине прижимается влажное, тёплое тело Каса. Дин тянется к шампуню на полке перед собой, но внезапно флакон вырывают из его рук, невидимая сила за спиной перехватывает инициативу. — Я сам могу вымыть волосы, — жалуется Дин. — Знаю, что можешь, — говорит Кас, целуя Дина в затылок плеча, — но я сказал, что хочу помочь. Дин ощущает, как пальцы массируют его кожу головы с ароматным мылом с чайным деревом, и невольно стонет. Кас слегка запрокидывает ему голову под струю воды, чтобы смыть пену, затем тянется за бутылкой геля для тела и мочалкой. Дин пытается взять мочалку из протянутых рук Каса, но тот снова мягко останавливает его. — Дай мне, — настаивает Кас, и грубая махровая ткань скользит по спине Дина. Они почти не разговаривают, Дин просто позволяет Касу провести по коже мочалкой. Это приятно, словно лёгкий массаж. Мочалка скользит по груди, мягко касаясь тех мест, где прошлой ночью Кас оставил свой след. Странное настроение, с которым он проснулся, так и не прошло, несмотря на заботу, которую он сейчас получает. Он вроде бы здесь, но всё вокруг расплывчато. Сегодня он совсем не хочет идти к отцу. Хотелось бы просто остаться здесь, в душе Каса, навсегда. Внезапное пробуждение, резкая смена планов — всё ещё ощущается как лёгкий удар хлыстом по нервам. Кас, кажется, замечает его подавленность, но не говорит об этом — просто продолжает скользить руками по телу Дина. Наконец, когда Дин почти полностью очищен, он решает отплатить тем же Касу. Волосы у него длиннее, чем у Дина, и, проводя пальцами по прядям, Дин невольно задумывается, как было бы, если бы он отрастил свои чуть длиннее. Он всегда об этом мечтал, но гораздо проще просто коротко подстричь их в своей ванной, когда они становятся слишком длинными. Душ здесь довольно маленький, и Дину приходится осторожно поворачивать Каса, чтобы тот оказался под струёй воды. Принимать душ с кем-то вроде бы забавно, пока сам не остаёшься вне потока, и вода не кажется холодной. Дин прижимается к Касу, ощущая, как мыло скользит по тёплому телу. Он возбудился наполовину, он всего лишь человек, но учитывая их ограниченное время и отсутствие желания переходить границы, он понимает: просто быть здесь с Касом уже приятно. Они смывают пену, и Кас прижимает Дина к стене ванной, обвивая полотенцем, прежде чем наклониться и поцеловать его — быстро, но мягко. А потом, как верный пёс, растирает полотенцем его голову и плечи. Точно так же быстро, как был поцелуй, но чуть грубее. Это слегка успокаивает Дина. Нет выбора, кроме как просто принять эту заботу, и в этом есть странная, тихая радость. Затем Кас тянет его обратно в комнату, чтобы достать одежду из комода. — Скоро у меня будет весь мой твой гардероб, — с лёгкой насмешкой произносит Дин. — Я был бы рад видеть тебя в каждой своей вещи, если это значит, что у тебя будет что надеть, — спокойно отвечает Кас. — Правда, должен признаться, у меня не так много приличных вещей. Дин глотает, чуть слышно. — Правда? У тебя есть привычка одевать меня в свои вещи? Кас слегка смущается, перебирая ящики. — Нет, у меня нет привычки одевать тебя в свои вещи. Не успев доказать чего-либо, Кас преподносит Дину стопку свежей одежды так, словно вручает королю сундук с золотом. Всё ещё завернутый только в полотенце, Кас наблюдает, как Дин натягивает выцветшие боксеры, свободные джинсы и, наконец, простую чёрную футболку. — Сфотографируй хотя бы, оставишь на память, — шутит Дин. — Можно? — спрашивает Кас. Лицо Дина мгновенно краснеет. — О, э-э… ладно, — бормочет он. — Только не знаю, зачем тебе это. Кас улыбается, снимает своё полотенце и натягивает одежду, которую сам выбрал для себя. Дин отворачивается, когда Кас отвечает: — Может быть позже, когда у нас не будет спешки. Ага. Потому что за последние пятнадцать минут Дин каким-то образом забыл, что на самом деле он не проведёт день с Касом, а собирается к отцу. — Ладно, — отвечает Дин, стараясь не дать отчаянию сегодняшнего дня смешаться с чувствами к Касу. С мыслью о том, как идея того, что Кас хочет его сфотографировать, жжёт изнутри. Это чувство чем-то похоже на то, что он испытывает, когда носит вещи этого мужчины. Думки о том, как Кас будет трахать его в различных позах, в своей одежде и без неё, исключительно для удовольствия Каса, заводят его снова и снова. — На улице холодно, этого хватит? — спрашивает Кас. Дин смотрит туда, где мужчина открыл дверцу шкафа и вытащил тёмно-серый свитер. Это не то, что обычно носит Дин, но он всё же натягивает его. Если это то, что Кас выбрал для него, пусть будет так. Когда он продевает голову в отверстие для шеи, видит, что Кас стоит немного в стороне, наблюдает. — Да, идеально. Дин вздрагивает, ощущая себя словно куклой для переодевания в руках Каса. Они выходят к пикапу, но Кас настаивает, чтобы Дин взял банан на быструю трапезу. Банан слегка раздавленный, хоть и очевидно, очень спелый, но вызывает у Дина лёгкое отвращение, однако взгляд Каса с водительского сиденья, когда Дин делает первый укус, как-то это компенсирует. Слишком быстро они подъезжают к главному входу. Дин нервно грызет ноготь и не сводит глаз с зеркала на пассажирской стороне, будто вступает с ним в молчаливое состязание. — Э-э, спасибо, Кас. За то, что подвёз… и за одежду. — Конечно, в любое время, — отвечает Кас, и Дин чувствует, что он говорит это искренне, даже если «в любое время» — это всего лишь промежуток между сейчас и тем моментом, когда Кас уйдёт навсегда. — Ладно, я, наверное, пойду. Надеюсь увидимся потом? — О, — Кас хмурится, — я собирался подождать тебя. Если только ты не хочешь, чтобы я этого не делал? — Чёрт, я не подумал… может, мой визит займёт некоторое время… Кас прищуривается и смотрит на часы на радио. — Сколько времени? Дин ерзает на пассажирском сиденье. — Не знаю… обычно приходится какое-то время проходить контроль и возвращаться обратно. Я его по-настоящему вижу всего минут двадцать, если он хочет остаться на всё время визита. Так что, наверное, примерно час? — снова нервно грызёт ноготь. — Может, и дольше. Не могу сказать точно.  — Всё в порядке, — спокойно отвечает Кас, кладя руку Дину на бедро, — я взял с собой рабочую сумку, так что смогу заняться делами, пока жду. Странная мысль. Кто вообще захочет ждать Дина? Это вызывает у него лёгкую тревогу и чувство растерянности. — Ты уверен? Мне правда проще самому на автобусе вернуться. Делал это, наверное, сто раз. Кас кивает. — Да, я уверен, Дин. Я буду здесь, когда ты выйдешь. Обещаю.  После этих слов у Дина не остаётся выбора, кроме как поверить Касу. Всё нормально, в худшем случае, если Кас действительно не останется, он просто сядет на автобус, как планировал. Или дойдёт пешком. Сейчас на улице холоднее, чем в прошлый раз, так что он не уверен, насколько далеко смог бы дойти. Дин выходит из пикапа и идет к входу. Он плотнее оборачивает вокруг себя куртку, а свитер Каса под ним даёт долгожданное тепло. Дин шустро скользит через охрану и очень быстро оказывается внутри. В столовой в стиле кафетерия Дин снимает кожаную куртку и кладёт её на спинку стула, под пристальным взглядом Джона. — Это какой-то новый образ для тебя, необычно, — замечает Джон, с трудом скрывая насмешку в словах. — О, э-э… — Дин сбивается, опуская взгляд на свой — нет, на свитер Каса, — наверное, потому что зима. — Понятно, — отвечает Джон, откидываясь на спинку стула и поглядывая на другой стол с посетителями в дальнем углу. Дин смотрит на него, внимательно, изучая в те несколько секунд, что у него есть. Видит, как измождённо Джон выглядит, насколько вымотан. — Так почему в прошлый раз ты не хотел меня видеть? — не может сдержаться Дин. — Сынок, не надо, — грозно отвечает Джон, — зачем тебе портить этот момент разговорами о прошлом? Дин замирает. Разве не в прошлом всё это всегда и заключалось? — Я просто… — Дин не знает, как закончить предложение. Он и сам точно не понимает, чего хотел добиться своим вопросом. Чтоб Джон признал, что специально игнорировал визит того единственного, кто всё ещё достаточно глуп, чтобы тратить на него своё время? Джон смеётся так, словно Дин в курсе шутки: — Ты слишком переживаешь из-за того, что уже произошло. Ты можешь просто расслабиться хоть на минуту? У Дина в голове гудит. Пальцы сжимаются в кулак на краю стола. Он автоматически выпрямляется, хотя ещё недавно сутулился в стуле. — Да, конечно, пап, — сквозь сжатые зубы отвечает Дин, — я могу расслабиться. Джон закатывает глаза: — Иисусе, Дин, это не приказ. Тогда почему это ощущается именно так? Дин одет не так. Ведёт себя не так. Недостаточно расслаблен. Никогда не такой, какой нужен Джону. Всё труднее и труднее помнить, зачем он вообще здесь остаётся. Вместо этого он заставляет себя расслабиться, откидывается на спинку стула, широко расставив ноги. — Хорошо, — замечает Джон, — теперь мы можем разговаривать как нормальные люди. Дин снова ощущает это гудение, и дело не только в голове — оно пробегает по позвоночнику и расползается по конечностям. Он понятия не имеет, что когда-либо считалось «нормальным» между ними. — Так о чём ты хочешь поговорить? На это Джон, похоже, теряется в догадках, так что Дин продолжает: — Помнишь, мы ездили на озеро, когда я был ребёнком, с мамой? Это застает Джона врасплох, Дин чувствует это. Лицо его меняется — из горечи в тёплую улыбку, словно он вспоминает тот момент. — Да, — тихо отвечает Джон, — мы возили тебя туда, когда погода была хорошая. Мэри это место любила, всегда хотела находиться у воды. Его тёплое выражение лица сменяется раздражением, когда он смотрит на Дина, сужая глаза. — А почему спрашиваешь? — Не знаю… просто вспомнил. Вспомнил, как мы там были с ней. Дин опускает взгляд на стол, не понимая, зачем вообще задал этот вопрос. У него есть физическое доказательство — фотографии. Возможно, он надеялся, что Джон сможет дать что-то, чего снимок передать не может, например, тёплое воспоминание, вытянутое из неподвижного кадра. Джон наклоняется вперёд, закрывая лицо руками. — Я всегда хотел отвезти её куда-то лучше, чем на это маленькое озеро. Хотел показать океан… как видишь, так и не получилось. Становится немного грустно, когда Дин действительно задумывается об этом. Джон потратил почти половину своей жизни, то скорбя о покойной жене, то отбывая наказание за то, что отнял жизни других. За эти годы многое изменилось — войны, музыка, технологии… даже город другой. А Джон сидит здесь, гниёт на месте, словно уже мёртвый. Ничего не меняется. — Я никогда не был у океана, — говорит Дин, не особо обдумывая свои слова, проронившиеся будто из пустоты или по зову сердца. — Знаешь, — Джон снова откидывается назад, лицо обманчиво спокойное, — я всегда думал, что ты… черт, наверное, надеялся, что со временем ты вырастешь. Пойдёшь дальше. Создашь семью. Поедешь на океан или куда-нибудь ещё. — Вырасти? — переспросил Дин, сбитый с толку. — Я понимаю, что нахожусь здесь. Как уже говорил, рад, что ты хочешь меня навестить — семья прежде всего. Но тебе нужно идти дальше. Разве ты не хочешь чего-то действительно достичь? Этот грызущий, жужжащий комок в животе, который вот-вот должен был поглотить Дина, теперь становится невыносимым. Он хочет бороться, хочет спорить с отцом, что никогда не сможет двигаться дальше, пока жив. Что его жизнь навсегда искалечена его собственными поступками, совершёнными вместе с Джоном. Всё бесконечно, нет выхода. Есть только раскаяние. Но он этого не говорит. Вместо этого он говорит «ладно». Говорит «я вырасту». Говорит «я пойду дальше». И ни слова из сказанного не имеет в виду. Остаток визита Дин проводит на автопилоте. Слушает, как отец рассказывает историю о парне, которого зарезали в душе, смеётся там, где, как ему кажется, отец ожидает смеха. Теребит пряжу на подоле свитера, пока говорит отцу, что скоро придёт снова. Когда он выходит на улицу, холодный ветер почти не ощущается. Он чуть не забывает, что Кас должен быть там. Начинает идти к автобусной остановке, но видит двухцветный пикап, стоящий у дороги. Кас поднимает голову, видя, как Дин идёт к нему, и машет рукой. Несмотря на злость, Дин не хлопает дверью машины. Вместо этого он скрещивает руки на груди в защитной позе и смотрит в окно. — Как визит? — спрашивает Кас. — Отлично, — рявкает Дин, ещё сильнее оседая на сиденье. Радио тихо играет софт-рок, Дин едва различает тёплые тембры Tracy Chapman в песне Fast Car. Кас полностью выключает радио. — Похоже, что всё прошло не так уж гладко. — Просто едь, — отвечает Дин. И Кас, к его чести, выезжает с территории тюрьмы и направляется обратно в город. Дин ощущает лёгкую боль в лопатке. Понимает, насколько он сгорблен и напряжён, но не может заставить себя расслабиться. В салоне слишком тихо, поэтому Дин наклоняется вперёд и включает радио снова. Песня, которая играла, уже заканчивалась, переходя в рекламные паузы. Раздражённый, Дин снова резко выключает его. Всё, чего Дин хочет — это укутаться в одеяло на своём футоне и никогда оттуда не выходить. Он вспоминает первый раз, когда Кас подобрал его после прогулки от тюрьмы. Тогда тишина была слишком тяжёлой, чтобы быть комфортной. Она снова угрожает его переполнить. И, как и тогда, Кас сворачивает с основной дороги, выбирая живописный путь обратно в город. Вероятно, он не догадывается, как долго Дин пытался избегать этой дороги. Руки сжаты так сильно, что Дин чувствует, как ногти впиваются в ладони. Он не замечает, насколько сильно трясётся, пока не пытается стереть пот со лба и не может удержать руки достаточно неподвижно, чтобы не выглядеть полным ничтожеством. Лишь когда они проезжают кресты у обочины, Кас наконец поворачивает к нему взгляд. — О, Дин, мне так… мне очень жаль… я не… я забыл. И в этом вся суть, не так ли? Дин сам хотел бы забыть. — Всё нормально, — бормочет он. — Нет, Дин, это не нормально, — продолжает Кас, мчась по дороге, словно пытается убежать как можно быстрее, — если это так сильно на тебя влияет, значит, это не нормально. Дин оцепенело кивает, не до конца понимая, с чем именно соглашается. Больше не хочет спорить. Где-то на периферии сознания он чувствует, как Кас сворачивает на обочину чуть за городом. Дин хочет выскочить и бежать. Он уже даже не уверен, куда ему идти. — Это всё моя вина, — говорит Дин, не в силах держать это в себе, — я причина, по которой эти дети умерли. — Я знаю, что ты так думаешь, Дин, — отвечает Кас, — но это была вина твоего отца, и только его. И я понимаю, что ты живёшь с этим каждый день, но ты не можешь отбывать его тюремное наказание за него, как бы ни пытался. — Нет, — резко отрезает Дин, — ты не понимаешь. Это моя вина. Он отказывается смотреть на Каса, хотя чувствует, как тот не отрывает от него взгляд. Вот оно, этот момент, когда Кас узнает, какой на самом деле монстр Дин. И он не станет винить Каса, если тот уйдёт после того, как узнает правду. — За рулём был твой отец, а не ты. — А если бы это был я! — Дин закипает. — Кас, ты должен меня выслушать. Я понимаю, что ты пытаешься сделать, но ты бы не сидел здесь, если бы знал, что произошло той ночью. — Тогда расскажи мне. Дин хмыкает тёмным смехом: — Тебе не понравится то, что ты услышишь. Он чувствует, как Кас слегка смещается на сиденье, подсаживаясь ближе. Как будто хочет протянуть руку и коснуться, но не может. Дин смягчается: — И я бы понял, чувак, я бы понял, если бы ты больше никогда не захотел со мной разговаривать. — Дин, — умоляет Кас. И Дин сдаётся, ещё больше вжавшись в сиденье пикапа. — Мой старик… Я тебе говорил… он любил выпить. Думаю, почти все в городе об этом знали. Не знаю, знали ли они, насколько всё стало плохо. После мамы… он стал другим. Намного быстрее впадал в приступы ярости. Я не мог ничего сделать правильно, и он никогда не давал мне это забыть. Дин делает глубокий вдох, прежде чем продолжить: — И да, он пару раз попался за вождением в нетрезвом виде, когда я был ребёнком, но для города он был просто пьяницей, который едва удерживался на работе. Они думали, что раз Сэмми и я приходили в школу в чистой одежде и сытные, значит, всё идёт нормально. Он ощущает, что едва ли складывает слова в осмысленное целое, но поднимает взгляд на Каса, который, кажется, слушает внимательно. — Думаю, они не знали, что это я, или знали и им было всё равно. Но когда я пошёл в старшую школу, всё стало только хуже. Он не трогал Сэма, я бы не позволил, но… не знаю. Я сказал слишком много неправильного. Не сделал то, что должен был. В тот день… когда он… да… в тот день он уже был довольно пьян на футбольном матче. Как я уже сказал, все там были, так что видели его. Видели, как я принёс ему пиво, наверное. Он уже был зол на меня за то, что я сказал Сэму, что ему не обязательно идти на игру с нами. Я отвёз нас домой, и должно было на этом всё закончиться. Но я, наверное, не мог оставить всё как есть. И я должен был выдержать, в конце концов, это не первый раз, когда он меня избивал. Дин резко делает вдох, чувствует лёгкое головокружение. В следующий момент он замечает, что Кас схватил его за руку, аккуратно разводит пальцы и мягко проводит большим пальцем по его ладони. Это помогает. — Было достаточно плохо, что я пролил его пиво на трибунах, когда все это видели. Или то, что он вынужден был отчитать меня на парковке после игры на глазах у всех, кто уходил. Но настоящим ударом было то, что я отпустил Сэма — пустил к одному из его друзей домой играть в видеоигры вместо того, чтобы он пошел на игру с нами. Я не должен был позволять ему уходить туда, где не могу за ним присматривать. Дин цепляется за руку Каса, словно за спасательный круг. — Я пытался всё исправить. Сделать так, чтобы он меньше злился. Но он сказал, что собирается идти за Сэмом. Я не мог позволить ему уйти. Он не слушал, когда я пытался сказать, что Сэм, наверное, уже возвращается. Мать того ребёнка должна была привезти Сэма вечером. Я пытался остановить отца, честно пытался. Но он просто не хотел с этим смириться. Я не мог оставить его одного, поэтому сел в машину. Не думал о том, что это опасно. Я… я не мог оставить его одного. Обычно я умею его успокоить, знаешь — пусть вымещает злость на мне. Но на этот раз я только раззадоривал его ещё сильнее. В конце концов он резко затормозил и сказал мне вылезти к чёрту и идти домой пешком. А я… я просто ушёл. Дин понимает, что плачет, по тому, как слёзы стекают по его лицу. Вдруг он думает только о том, что совсем промочит свитер Каса. — Я возвращаюсь домой, а Сэм спрашивает, какого чёрта вообще происходит. Через час они стучат в дверь. Они знали, что я там был, наверное, думали, что я специально оставил Джона, чтобы тот поехал домой сам. Я не хотел… Чёрт, Кас, ты должен поверить мне — я не хотел, чтобы это случилось. Дин глубоко втягивает воздух. — Хуже всего… когда они постучали в дверь… дело было не в том, что я думал, что мне скажут, что отец мёртв, а в том, что я почувствовал облегчение от мысли, что, возможно, он действительно мёртв. — Дин, — наконец произносит Кас, словно потерявшись в словах.  И именно поэтому Дин будет ощущать вину всю жизнь. Он должен был стараться больше. Должен был бросить ключи от машины в поле, чтобы Джон искал их всю ночь. Никогда не должен был отпускать Сэма к другу. Должен был быть лучше, сильнее, умнее — чем и кем угодно, чтобы знать, что делать в ту ночь. Но Дин всё равно продолжает: — Это моя вина, что он разозлился. Я всё испортил. Я отпустил Сэма. Я отпустил Джона. Я был причиной, по которой всё это случилось. И город это знает. Я чертовски облегчённо вздохнул, когда он уехал. Но потом я почувствовал такую чертову вину за то, что желал его смерти. А то, что было потом, было ещё хуже. Я проклял этих детей, себя, всё это было на мне. И Джон вовсе не испытывает никакой вины. Он знает, что это моя вина тоже. Вот почему я здесь. Вот почему я остался. Потому что на самом деле я должен быть мёртвым или в той тюремной камере. И я буду ощущать вину за это вечно. Он знает, что Кас ничем не сможет это исправить. Ничем не сможет вылечить. Лучше будет, если Кас просто уйдёт сейчас. Он не заслуживает вариться в этой пустоте, как Дин, только потому что у него какой-то дурацкий интерес. В машине тихо, слышно только резкое, тяжёлое дыхание Дина. Кажется, будто он не может полностью вдохнуть. Кас сжимает его руку сильнее, дважды крепко, словно пытаясь привлечь внимание Дина. Тот сомневается, что его мозг вообще получает достаточно кислорода, чтобы это заметить. Он поражён, когда Кас перелезает к нему на пассажирское и садится к нему на колени. Бёдра плотно сжаты с обеих сторон. Не может быть удобно, учитывая, как он сгорбился в тесном салоне. — Дин, — снова говорит Кас, поднимая Динову руку, которую тот всё ещё держал, к своему животу. — Дорогой, мне нужно, чтобы ты дышал со мной. Давай, просто попробуй. Дин чувствует живот Каса под своей рукой, медленно поднимающийся и опускающийся. Глубокий вдох и выдох. Снова. Дин пытается подстроиться. Трудно, ему кажется, что он вот-вот потеряет сознание. Со временем ему удаётся частично синхронизироваться: вдох у него немного резче, выдох обрывается раньше, чем у Каса, но хотя бы ритм замедлился. Наконец Дин смотрит Касу в глаза. Ужасаясь тому, что он там увидит. Там нет ненависти, но есть грусть. Ему не хочется, чтобы Кас был грустным. — Твой отец, — начинает Кас, схватив Дина за подбородок, — единственный, кто виноват в своих поступках. Ты был всего лишь ребёнком. Я знаю, ты думаешь, что мог его остановить, но не мог. Произошло что-то плохое, Дин, но ты не можешь всё время возвращаться, чтобы исправить это… Дин пытается вывернуться из захвата, не в силах смотреть в лицо Касу, но тот лишь сжимает его подбородок крепче. — Ты думаешь, что можешь изменить то, что произошло, но нет. Я знаю, что ты ещё не веришь в это, но пойми одно… - Кас наклоняется ещё ближе, нежно целуя Дина. — Я никогда не буду винить тебя за поступки твоего отца. Виноват только он, не ты. Дин понимает, что всё не так просто. Он знает, что все его чувства переплетены внутри него, словно узел, который формировался с самого рождения, а может даже раньше. До прихода Каса Дин и не подозревал, что он хочет распутать всё это. Что он вообще хочет попробовать. Он был слишком занят борьбой за выживание, чтобы понять, что можно вытащить себя из этого хаоса. Но Кас пришёл и нежно потянул за один конец, немного ослабив верёвку. Дин не исправлен. Он не стал лучше. Он хочет попробовать, но чем больше он старается, тем больше понимает, насколько всё сломано. Раньше было проще, когда он не знал, что может стать лучше, потому что теперь он видит, как далеко линия финиша отсюда. Как тогда утром, сидя на кровати Каса и не зная, можно ли прикоснуться, когда всё, чего он хотел — это залезть во внутренний мир Каса. У нормальных людей нет сомнений, позволено ли им любить так сильно, как Дин хочет. Но он хочет попробовать. Поэтому он сжимает Каса в крепком объятии, прячет лицо в его груди и позволяет себя любить. Узел начинает распутываться.