Я не тот, кто их похоронил

«Если не чердак — значит, машина. Если не машина — значит, сон. Если не мальчик — его одежда. Если не жив — положи телефон. Потому что год — это круг, по которому мы бесконечно идём. То есть вот так мы танцевали: одни в спящих телах. То есть вот так мы любили: нож на языке превращался в язык».

Тридцать минут ожидания, пока в тюрьме наконец не вывели Джона Винчестера к телефону. Конечно, Дин понимает, что всё это время ушло на то, чтобы подогнать отца к кабинке, но ему всё равно кажется, что тот просто тянул резину. Разговор выходит коротким. Дин говорит Джону, что думал о его словах — о том, чтобы двигаться дальше. Говорит, что, наверное, пройдёт немало времени, прежде чем он решится приехать снова. Ему больно это произносить; приходится сглатывать ком в горле, прежде чем признаться. Долгое, измученное молчание на том конце провода ясно даёт понять Дину: Джон не может найти в себе сил спорить. Фактически он уже вычеркнул сына, будто ему всё равно приедет Дин или нет. В конце концов, Джон ловко переворачивает всё так, словно это вообще была его идея. Перед тем как повесить трубку, он говорит Дину, что тому будет полезно немного отдохнуть от него. Что-то болезненно сжимается у Дина в животе, когда он это слышит. Ему вдруг хочется оказаться в их старом доме: готовить ужин для Сэма, пока тот сидит за кухонным столом и решает задачи по математике. В те тихие вечера, когда отца не было, и единственной тревогой было то, когда он вернётся. Иногда даже было легче, когда после очередного скандала Джон уходил, а потом возвращался, поджав хвост, делая вид, будто ничего не случилось. Эти несколько дней или недель перед новым кругом ада были для Дина самыми близкими к ощущению мира. Теперь эта тишина кажется фальшивой — она не даёт покоя и отдаёт пустотой. Это ощущается как предательство, как будто его бросили. Из-за этого Дин начинает тянуться к тому, что, возможно, и не было таким уж хорошим изначально.

***

Дин в продуктовом магазине. Берёт закуски к намеченному киновечеру с Касом, когда видит её. Она выглядит старше, чем Дину запомнилось по новостям, похоронам, всему остальному. Она поднимает глаза от ящиков с фруктами ровно в тот момент, когда Дин поворачивает за угол. Он отшатывается назад, вжимаясь в полку с консервами, словно надеется раствориться в стене. Его грудь тяжело вздымается, будто он только что пробежал марафон. Он сильнее прижимает к себе корзину и зажмуривается, как будто это может сделать его невидимым. Но как ни избегай встреч, увы, город слишком мал. Ему просто везло все эти годы: он сидел тихо, почти не выходил из дома, кроме работы и редких закупок. Удача кончается в тот момент, когда миссис Рурк оказывается прямо перед ним. В последний раз, когда Дин видел её, она была в ярости, требовала объяснить, почему он остался жив, а её дочь — нет. Теперь же она выглядит маленькой и слишком уставшей, чтобы злиться. Во всяком случае, Дин на это надеется. — Дин, — говорит она мягко. — Я подумала, что это ты. Дин опускает корзину, держит её только левой рукой, а правую запускает за голову. Он не знает, что сказать, просто неловко смотрит на неё, пытаясь выдавить из себя слова. Несколько раз его челюсть открывается и захлопывается впустую. — Я просто… я надеялась поговорить с тобой минутку. Если у тебя есть время. Дин сглатывает вязкий ком: — Д-да, конечно, миссис Рурк. Мгновенно всплывает воспоминание из средней школы: однажды он позвонил её дочери, Лайле, якобы спросить что-то по домашке. Но трубку сняла мать, и Дину пришлось мямлить невнятные объяснения, прежде чем повесить. Его шестиклассная влюблённость рухнула в тот же миг. Дин сомневается, что женщина напротив это помнит, ведь у неё есть куда более тяжёлые воспоминания. — Я знаю, что… — она запинается, будто теряет решимость, но потом снова собирается. — Когда всё случилось, я наговорила ужасных вещей про твою семью. Знаю, многие тогда так делали. Но я хочу… — Миссис Рурк, в-вам не обязательно… — мягко возражает Дин. — Обязательно, — отвечает она. — Лайла была моим единственным ребёнком, и я так любила её. Когда она умерла, моё сердце разбилось. И это не изменит ничто… Дин морщится, ожидая метафорической (и, надеется, только словесной) пощёчины. Он прикусывает губу, удерживая её от дрожи этой болью. — Но я знаю, что и тебе больно, — продолжает она. — Я иногда вижу тебя в городе. Ты ходишь, как призрак. Даже когда думаешь, что никто не смотрит, потому что никому нет дела. А ты выглядишь… будто уже умер. Я потеряла дочь в ту ночь. Но ты жив… В глазах миссис Рурк появляются слёзы, слова выходят с трудом, комками. Дину уже не хочется прятаться между полок, потому что он мечтает провалиться сквозь землю. Загнанный в угол, он сдерживает каждое своё желание вырваться, сорваться. Но вдруг она кладёт руку ему на грудь, прямо туда, где бешено колотится сердце, будто не замечая, как дрожит его тело. — Ты был всего лишь ребёнком… — Пожалуйста, — хрипло просит Дин, глядя, как она плачет открыто, без стыда. — Просто скажите уже, что хотите. Посетители магазина, будто чувствуя что-то важное, обходят их стороной. Вдруг никому стала не нужна банка зелёной фасоли, которой полно именно в этом ряду. — Ты был всего лишь ребёнком, — повторяет она. — И я знаю, что город подвёл тебя и брата. Мы позволили твоему отцу сойти с рук слишком многое. Нам проще было назвать его городским пьяницей, чем что-то сказать. Я знаю, кое-кто до сих пор издевается над тобой, но ты должен понять, Дин: мы не виним тебя. Дин яростно мотает головой, не желая это слышать. Этого не может быть. Это должно быть какой-то дурацкий сон, подстроенный специально для того, чтобы издеваться над ним. На секунду он даже думает, что, может быть, он в аду. Потому что почему ещё мать Лайлы стоит перед ним и говорит то, чего он ждал долгие годы, но боялся признаться даже самому себе, что нуждается в этом? В признании. В шансе искупить вину. Но то, что даёт ему миссис Рурк, больше, чем шанс. Это дар. — Я молюсь за тебя, Дин, — говорит она и убирает руку с его груди. Губы Дина сухие, он не может произнести ни слова. К счастью, ей и не нужно ответа. Она просто разворачивается и уходит дальше по проходу, словно ничего и не было. А Дин роняет корзину с покупками и выбегает из магазина.

***

Конечно, Кас его находит. Наверное, на этой земле вообще нет места, куда Дин мог бы уйти, а Кас не пришёл бы за ним. Только обидно, что он вынужден видеть его вот так: с лицом, залитым слезами, с грязными коленями, промокшими в сырой земле. Дин не знает, сколько времени он так просидел, то проваливаясь в забытьё, то снова возвращаясь в реальность. Судя по зимнему солнцу, которое уже клонится к горизонту, прошло несколько часов. — Дин, — тихо зовёт Кас, словно боится спугнуть дикого зверя, раненного и обречённого стать добычей. — Я обыскал весь город. Ты ведь не пришёл туда, куда обещал. Дин не оборачивается, он все еще сидит спиной к Касу. Он чувствует взгляд, прожигающий его насквозь, но сил реагировать нет. Слишком мало мест, где он может спрятаться. И он помнит, что говорил Касу: иногда он приходит сюда, когда совсем плохо. Он слышит, как у Каса перехватывает дыхание, наверное, когда тот замечает бутылку виски в его сжатой руке. Неоткрытую. Но говорит первым сам Дин, голос дрожит: — Я сегодня встретил её. Маму Лайлы. Он ждёт ответа, но тишина затягивается. И тогда Дин понимает: Кас ждёт, чтобы он продолжил. — О-она… это ведь была она. Та, которая… ну… умерла. Лайла. Её мама. После всего, что она тогда говорила… а сегодня… она просто сказала, что будет молиться за меня. — Я знаю, — тихо отвечает Кас. — Я разговаривал с ней. Дин резко оборачивается, лицо перекошено от удивления. — Т-ты… ты говорил с миссис Рурк? — Да, какое-то время назад. Я хотел узнать больше. Я же говорил тебе, Дин: мне нужно поговорить со всеми, с кем возможно, чтобы собрать полную картину для книги. Дин едва осознаёт, что всё это время Кас разговаривал и с другими людьми в городе. Для него самого мысль об этом кажется невозможной, ведь он привык думать, что местные терпеть не могут любопытные вопросы. Но теперь начинает становиться ясно: может быть, всё дело в том, что он сам ограничил свои связи с миром отцом в тюремной камере да случайными уродами в баре. Может, жизнь предлагала куда больше, чем рисовал Джон своими злыми карикатурами на «чужих». И Дин вдруг задумывается: а когда это он начал верить версии Джона о мире больше, чем своей собственной, настоящей? — Я не знал, — только и может выдавить он. — Она сожалела о том, что говорила про твою семью тогда, когда скорбь была сильнее её, — отвечает Кас. — Упоминала, что её церковная община теперь занимает важное место в её жизни. Дин снова смотрит на могилу перед собой и думает: нравится ли Мэри этот крест над её именем? Верила ли она, что после смерти попадёт в лучшее место? Испытывал ли Джон после её смерти хоть отдалённо похожую боль на ту, что чувствовала миссис Рурк? Вряд ли. Казалось, отец был способен чувствовать только ярость. Дин плачет ещё сильнее. По всем упущенным годам. По тому, что он — жалкий, убитый, стоит на коленях перед могилой матери, будто она могла дать ему хоть каплю утешения. Кас мог бы утешить. Но Кас скоро уедет. Наверняка рад будет избавиться от Дина Винчестера — развалюхи и позорища. — Я больше не могу, — выдыхает Дин сквозь рыдания. — Что не можешь? — Вот это! — Дин размахивает руками, сжимая бутылку. — Всё, чёрт возьми! Он чувствует, как Кас опускается рядом на колени. И Дину становится стыдно от мысли, что теперь его дорогие брюки будут в грязи только из-за того, что Дин — идиот. — Тебе придётся объяснить, — спокойно говорит Кас. Дин усмехается, хрипло, горько, сквозь распухшее горло: — Работа, этот город, жизнь. Я не могу больше. Оно того не стоит. Когда-то имело смысл, пока я «расплачивался» за грехи семьи. Но городу это уже не нужно. Я никому не нужен. А когда ты уедешь… я не смогу назвать ни одной причины, ради которой стоит жить. Он не должен этого говорить. Не должен связывать своё желание исчезнуть с уходом Каса. Это похоже на дешевую манипуляцию, на последние судороги отчаяния. Но Дин всё равно говорит. Потому что он всё равно ужасный человек. — Я просто не хочу больше здесь быть, — признаётся он. — Дин, тебе не обязательно оставаться здесь. Ты можешь уехать. Мир огромный, там так много всего. — Нет, Кас, — Дин захлёбывается словами, вертя крышку в пальцах, — я не хочу «быть здесь» как живой. Всё. Для меня всё. Тот зыбкий сон о Рождестве, где Кас остаётся, и они едут к Бобби, ужинают в тепле вместе с Сэмом, который специально приехал бы, тает на глазах. Глупо было желать большего, чем тот минимум, к которому он привык. Ледяной воздух делает пальцы Дина чужими, он никак не может сорвать фольгу с крышки. — Знаешь, — начинает он, — тут все думают, что я пьяница. Как мой отец. Даже если больше и не ненавидят, всё равно считают безнадёжным. Думают, если я не работаю, то валяюсь и пью, как Джон. Наверное, уверены, что я и на работу прихожу бухой. Хорошо хоть у меня нет машины — хотя бы за руль не сяду. — Дин, — в голосе Каса звучит предупреждение. — Правда в том, что я в жизни ни капли не пил, — признаётся Дин, поднимая глаза на Каса. Наверняка выглядит ужасно: весь красный, опухший, сопли текут. — Но сегодня, может, как раз подходящий день, чтобы начать. А там — и допиться до смерти. Пусть будет так, как все решили за меня. Наконец фольга поддаётся под его ногтем, рвётся на неровные куски. Теперь между ним и этой «смертью в бутылке» лишь простая крышка. — Отдай её мне, Дин, — твёрдо говорит Кас. — Нет, — огрызается Дин и тянется открыть. — Дин. Отдай её. Сейчас же. Со всем тем напускным бравадным задором, что Дин пытался изобразить, он чувствует, как силы покидают его. Одна лишь мысль о том, что он может разочаровать единственного человека, который в него верил, разверзает пустоту в груди. Его руки дрожат так сильно, что удерживать бутылку становится почти невозможно. — Тебе не нужно этого делать, милый. Просто пойдём со мной домой. Пожалуйста, Дин. Дыхание у Дина перехватывает, он хочет поверить, что всё будет хорошо, если вернётся с Касом. Что будет не так больно, когда Кас уйдёт, если он поддастся сейчас. Но если не взять хотя бы то малое, что можно ухватить, — позже это будет ещё одной потерей. А Дин всегда берёт, что дают. Крохи человечности. Остатки любви. Что угодно. Наконец, он с усилием отвинчивает пробку, но, подняв глаза, встречает взгляд Каса. Дин не знает, чего ожидал — может, разочарования или тоски, написанных на его лице. Вместо этого Кас смотрит так, словно никогда в жизни не видел ничего подобного. Будто делает открытие о чём-то доселе неизвестном человеческому роду. И Дин отчаянно хочет быть частью этого открытия. Не отводя взгляда от Каса, он выпускает бутылку из рук. Виски средней паршивости легко выливается в траву. Вдруг его захлёстывает вина — словно он оскверняет могилу своей матери. Это, видимо, отражается на его лице, потому что он резко оборачивается к надгробию. Кас быстро поднимает бутылку и крышку, плотно закручивает остаток и откладывает в сторону. Дину кажется, что его мама понравилась бы Касу. — Я скучаю по маме, — только и выдыхает он. Кас неуверенно протягивает руку и обнимает Дина, прижимая к себе, пока они вместе смотрят на могилу. Дина колотит мелкая дрожь: адреналин уходит, холод пробирает до костей. Он рушится, и сам это понимает. — Уверен, она бы хотела, чтобы ты был счастлив, — наконец говорит Кас. — И точно хотела бы, чтобы ты не замёрз здесь. Дин кивает, слишком вымотанный, чтобы что-то сказать. Кажется, всё, что он делает в последнее время — это навязывает Касу свою бесконечную жалобную историю. Вина поднимается снова. А потом он уже в машине: Кас усаживает его внутрь, накрывает грубым шерстяным одеялом, включает печку на максимум. Дину думается, что, может, будет лучше держаться подальше от Каса оставшееся время. Не обременять его ещё сильнее. Они возвращаются к Касу. Дина, пошатываясь, заводят в дом и усаживают на диван. Он, похоже, засыпает, потому что приходит в себя уже тогда, когда Кас будит его тарелкой еды перед носом. Кас ставит её на колени поверх одеяла и суёт вилку в руку. Дин смотрит вниз на дымящийся рис и овощи с кусками курицы под каким-то соусом. Есть не хотелось, но если бы он не был так благодарен самому факту, что Кас для него приготовил, он бы рассмеялся. Кас возвращается со своей тарелкой и садится рядом, так близко, что их бёдра соприкасаются. — Извини, если не очень вкусно, я собрал всё, что было в холодильнике. Дин уставшим взглядом переводит глаза с курицы на вилке на Каса и мягко улыбается. Они едят в тихой тишине, лишь телевизор бормочет где-то на фоне. Когда Кас доедает, он обнимает Дина за плечи и прижимает к себе крепко, будто боится, что тот сбежит, и нужно показать — выхода нет. После ужина Кас тянет Дина в ванную и раздевает догола. Под тёплой водой, когда мыло скользит по его коже, Кас прижимает его к кафелю душевой и медленно дрочит, оставляя на груди один засос за другим. Потом выпрямляется, целует его в щёку, в уголок губ. Без слов опускается на колени в тесной кабинке и кусает, целует его внутренние бёдра, нежно касается губами. — Ты мой, — только и шепчет в шуме воды. И следы на коже Дина доказывают, что он серьёзен. Он не держит Дина на грани долго — дрочит жёстче, и Дин кончает с низким стоном, разбрызгиваясь на грудь Каса. А тот пальцами зачерпывает часть спермы и подносит к губам. Дин снова стонет от этого зрелища. Кас тоже твёрд, но не даёт Дину дотронуться. Просто прижимает его руки над головой к стене и смотрит. Его взгляд скользит по всему телу, задерживаясь на отметинах на груди и ногах. — Хорошо, — выдыхает он, быстро доводя себя до оргазма. Его вторая рука давит на одну из крупных меток прямо над соском Дина, и тот срывается на тихий стон. Кас кончает ему на живот, потом несколько минут втирает тёплую сперму в кожу, прежде чем смыть мыльной мочалкой. Долго целует, прежде чем выключить воду. Дин позволяет снова одеть себя в одежду Каса, укрыть ещё одним одеялом и уложить в постель. Кас берёт книгу с тумбочки и начинает читать вслух. Сюжет Дин не понимает, но голос Каса успокаивает, убаюкивает. И в этот раз, засыпая, он чувствует, что принадлежит. Чувствует, что стал кем-то, кого Кас хочет оставить рядом. Как любимый питомец, которого кормят, моют и всякий раз возвращают домой, когда он сбегает, не ругая и не наказывая, а встречая с распростёртыми руками. Он ощущает метки на коже как ошейник на шее. Призрак семени Каса, впитавшийся в кожу, меняющий его ДНК, чтобы все знали — он не один. О нём заботятся. В конце концов, нет таких слов, которые Кас мог бы сказать Дину, чтобы тот поверил: он действительно принадлежит. Всё решают поступки Каса и то, как он привёл Дина домой и позаботился о нём. Не требовал откровений, не вынуждал проговаривать боль. Несмотря на то жалкое зрелище, которое Дин, должно быть, собой представляет в последнее время, Кас хочет лишь одного — доказать, что он готов и способен снова и снова вытаскивать Дина наверх, несмотря ни на что. Ослабевшая верность отцу будто разомкнула внутри Дина что-то сжатое, освободила место для нового. Дину кажется, что если Кас попросит, он пойдёт за ним куда угодно.