Blondie

“...But, baby, I want you

to bleed for me

All I ask for is you

believe in me

And every night,

hammer your kisses to me

Everybody leaves,

will you stay true for me?

Fuck it though, I’ma make

my chainsaw swing

Baby, when I go,

will you wait for me?

If you look for me,

you will find me... “

Два дня. Солнечные лучи, упрямо пробивавшиеся сквозь щели в шторах, были единственными свидетелями того, что происходило в комнате Рейны. Они медленно ползли по стене, отмечая течение времени, которое для неё, кажется, остановилось. Она лежала на кровати, не двигаясь, уставившись в потолок. На ее носу была неаккуратно наложенная повязка, а синяк под глазом уже начинал желтеть. Телефон, лежавший на тумбочке, периодически вибрировал и светился. Звонки от неё — голос, полный заботы и тревоги, который она сейчас не могла вынести. Звонки из университета — раздражённый голос секретаря, выговаривающий за пропуски. Звонки из больницы — напоминания о сменах, которые она бросила. Она не отвечала. Она просто смотрела, как экран загорается и гаснет, чувствуя, как с каждым сигналом её связь с реальностью становится всё тоньше. Её мучило осознание. И ведь оно было не абстрактным, а физическим — липким, давящим грузом на груди. «Убийца. Так он сказал. Нет... Хуже убийцы». Рейна повторяла эти слова про себя, и они отзывалось эхом в пустоте её сознания. Она видела его лицо — Сакурая Ичиро — не в воспоминаниях, а здесь, в комнате. Мелькание белых волос в углу глаза. Шёпот за спиной: «...почему?..» Её разум, отравленный виной, начал порождать целые образы, звуки, ощущения присутствия. Галлюцинации преследовали ее, словно мрачные тени. Когда в дверь постучали, девушка вздрогнула, словно от выстрела. Стук был довольно настойчивым, но обычным. Не похожим на стук полиции или... его. Она не хотела отвечать. Но стук повторился, и чей-то голос, женский, но искажённый приглушённостью двери и её собственным состоянием, позвал: — Рейна-чан! Ты там? Открой! Она медленно, почти механически, поднялась с кровати и побрела к двери. Её ноги были ватными. Юкава посмотрела в глазок и ужаснулась. За дверью, в размытом круге обзора, стоял он. Высокий, бледный парень. Белые волосы. Очки. Пронзительный взгляд, устремлённый прямо на неё. Сакурай Ичиро. Панический, животный страх сжал её грудную клетку. Она отшатнулась от двери, споткнулась о край ковра и упала на пол, зажав рот рукой, чтобы не закричать. Он нашёл её. Он пришёл за ней. Мертвец. Призрак. Её наказание. — Рейна-чан? С тобой всё в порядке? — донёсся голос снаружи, обеспокоенный. Он звучал... по-другому. Выше. Женственнее. Дрожа, она снова подползла к глазку, её сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Она вгляделась. И постепенно, сквозь пелену паники, черты начали меняться. Да, волосы были светлыми, но не белыми, а выгоревшими на солнце. Не очки, а просто блик на стекле глазка. А пронзительный взгляд Сакурая... на самом деле был обеспокоенным взглядом ее одногруппницы — Миюки. Не Ичиро. Миюки. Просто Миюки. Облегчение, смешанное со стыдом и остатками ужаса, волной накатило на неё. Слёзы выступили на глазах. Она с силой потянула дверь на себя. Миюки стояла на пороге с круглыми от удивления глазами. — Боже, Рейна-чан! Что с тобой? Почему ты не отвечала на звонки? Ты вся бледная! И твоё лицо... — она вошла, не дожидаясь приглашения. — Всё... всё нормально, — прохрипела Рейна, прислоняясь к косяку. Её колени всё ещё подкашивались. — Просто... телефон сломался. Не могла ответить. — Два дня? — Миюки смотрела на неё с недоверием, оглядывая грязную комнату, немытую посуду и саму Рейну, похожую на живого трупа. — Ты выглядишь ужасно. Может, тебе к врачу? — Нет. Всё хорошо. Просто... переутомилась. И случайно упала. С лестницы, ха-ха. Я все такая же неуклюжая... — Рейна попыталась взять себя в руки, но её взгляд бегал по комнате, выискивая новые тени, новые намёки на несуществующее присутствие детектива. Она пыталась намекнуть. — Слушай, Миюки, спасибо, что зашла... но я... я сейчас не в форме. Может, как-нибудь в другой раз? Но Миюки, простая и прямолинейная, не понимала намёков. — Да брось! Я не могу тебя вот так оставить! Давай я хоть чаю тебе заварю, приберусь немного... — НЕТ! — голос Рейны прозвучал резко, почти истерично. Она видела, как Миюки вздрогнула. Рейна сглотнула, пытаясь смягчить тон. — Прости... мне нужно побыть одной. Правда. Выйди. Пожалуйста. Миюки смотрела на неё с растущим недоумением и обидой. — Ладно... как знаешь. — Она покачала головой и направилась к выходу. — Выздоравливай. И... почини телефон. Дверь закрылась. Рейна снова осталась одна. Тишина, которую несколько минут нарушал чужой голос, снова сгустилась, став ещё более гнетущей. Но призрак исчез. На его месте был лишь горький осадок от собственной паранойи и грубости по отношению к единственному человеку, который проявил к ней сочувствие. Юкава медленно, почти как лунатик, направилась на кухню. Впервые за двое суток её тело потребовало пищи. Она открыла холодильник, достала пачку вчерашнего риса и кусок сыра. Её руки дрожали, когда она накладывала еду в тарелку. Она села за стол и, глядя в стену пустым, невидящим взглядом, сделала первый, безвкусный надкус. Это был не голод. Это была попытка заставить своё тело функционировать, вернуться к какому-то подобию нормальности в мире, который после звонка и одной монетки рухнул для неё навсегда. Она продолжала сидеть за столом, безвкусно пережёвывая холодный рис. Комок еды с трудом проходил в горло, застревая где-то в районе грудной клетки, словно её тело отторгало пищу. Тишина в доме снова стала звенящей, и в этой тишине зазвучал её собственный, измученный внутренний голос. «Ну и что? Ну, убила и убила. Ты жива. Вот он, главный итог, идиотка. Ты дышишь. Ты можешь жевать этот блевотный рис. А он — нет. Он — распался на атомы. А ты — нет». Она сглотнула, пытаясь протолкнуть комок, и уставилась на трещину на столе. «А что было бы, позвони я тогда, по тому номеру? — её мысли понеслись по накатанной колее самооправдания. — Кира бы взорвал и его, и меня. Два в одном. Акция. И всё. Конец. Никакой помощи ей. Никакого будущего. Я приняла верное решение. Единственно верное. Для себя. Для неё». Логика была железной. Неопровержимой. Но изнутри, из самой глубины, поднималась тошнотворная волна, смывая все эти хлипкие попытки отмазаться перед собственной совестью. Её рука с вилкой дрогнула, и металл с лёгким лязгом стукнулся о фарфор. Хныканье, тихое, жалкое, вырвалось из её горла вопреки всем усилиям сдержаться. А потом потекли слёзы. Снова. Тихие, бессильные, солёные капли, падающие прямо в тарелку с рисом. «Ах ты жалкая тварь, — тут же набросилась она на саму себя, сжимая вилку так, что вены вздулись на руках. — Ревешь, как последняя сука. Убила человека и ревешь, так еще и пытаешься найти оправдание. Думаешь, слёзы его воскресят? Думаешь, они смоют с тебя эту грязь?» Она вытерла лицо рукавом, оставив на ткани мокрый след. И в этот момент, в полумраке комнаты, ей снова почудилось. Не призрак Сакурая с его обвиняющим взглядом. Нет. Напротив неё, на стуле, откинувшись на спинку и скрестив руки, сидел Кира Йошикаге. Его лицо было бесстрастным, а глаза — холодными, как лёд. «Преданность не доказывается один раз, Юкава, — прозвучал в её голове его ровный, безжалостный голос. — Она доказывается снова. И снова. И еще раз снова. Ты вошла в эту реку добровольно. Теперь либо плыви по течению, либо утони». Видение рассеялось так же быстро, как и появилось, оставив после себя лишь ледяной осадок в душе. Она понимала. Она прекрасно понимала, на что шла, предлагая сделку с дьяволом. Рейна думала, что это будет как в старые, техасские деньки — грязно, жестоко, но по-своему просто. Подраться, подставить кого-то, может быть даже поджечь чей-то гараж. В её банде тогда калечили, ломали кости, но... но никто не умирал. Линия, отделяющая жестокость от убийства, казалась тогда такой толстой, такой непреодолимой. Оказалось, это была всего лишь тонкая, хрупкая плёнка. И она её порвала. Рейна сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь заглушить рыдания. Её грудь вздымалась. Рука всё ещё дрожала, но она с силой вонзила вилку в холодный рис и поднесла ко рту. Она не чувствовала вкуса. Не чувствовала ничего, кроме тяжести в желудке и всепоглощающей пустоты внутри. Она ела не потому, что хотела. Она ела, потому что её тело требовало топлива, чтобы продолжать существовать. Чтобы продолжать быть полезной. Чтобы продолжать платить по счетам за свою жалкую, испачканную кровью жизнь и за жизнь той, что была ей дорога.

★······★······★

Заходящее солнце окрашивало стены номера отеля в Морио в кроваво-оранжевые тона. Джотаро Куджо стоял у окна, наблюдая, как город медленно погружался в сумерки. Его профиль был резким и неподвижным, как у горной гряды на горизонте. В руке он сжимал холодную банку кофе, но не собирался пить из неё — просто чувствовал её прохладу, пытаясь остудить беспокойство, которое клокотало у него внутри. И вдруг эту абсолютную тишину нарушил телефон, издавший резкую, пронзительную трель, разорвав спокойствие как нож. Он поднёс аппарат к уху, не произнося приветствия. — Говори. — Куджо, — голос Рохана звучал непривычно собранно, без обычной скептической нотки. — У меня... и у Коичи-куна есть информация. От «первоисточника». Джотаро нахмурился, его пальцы непроизвольно сжали банку. — От какого источника? — От призрака, — Рохан выдохнул. — Рейми Сугимото. Мы навестили её снова. Она сказала, что... видела его. Дух Сакурая Ичиро. Он появился ненадолго, рядом с местом, где она обитает, а затем... исчез. Ушёл. Так же, как и другие. Она подтвердила — все жертвы «Хэндкинклера» исчезали именно так. Бесследно. Без возможности перейти в мир иной должным образом. Джотаро закрыл глаза. Он не был мистиком, но за годы столкновений со Стендами привык, что реальность часто оказывается причудливее любых суеверий. Эта информация была последним гвоздем в крышку гроба всех их надежд на то, что Сакурай мог быть жив. — Это подтверждает наихудший сценарий, — произнёс Джотаро, его голос был низким и ровным, но в нём слышалось напряжение. — Он нашёл убийцу и был ликвидирован. Тот же метод. Та же безупречная чистота исполнения. — Именно, — согласился Рохан. — Наш психологический портрет, несмотря на ошибку с часами, был, по сути, верен. Мы ищем монстра, который умеет не оставлять следов даже в духовном плане. Вопрос в том, что нам делать теперь, когда наша единственная зацепка оказалась ложной, а свидетель — мёртв. Джотаро повернулся от окна и медленно прошелся по комнате. — Мы не можем остановиться. Этот человек убивает на протяжении почти двух десятилетий. Он только что убил нашего союзника. Он представляет угрозу, которую нельзя игнорировать. Он сделал короткую паузу, нахмурено вглядевшись в какую-то точку на окне, и после чего продолжил: — Я остаюсь в Морио. Дольше, чем планировал. Работа может подождать. Это важнее. — И что будет нашим планом? — спросил Рохан. — Снова бродить вокруг «Kame Yu» в надежде на чудо? — Нет, — твёрдо ответил Джотаро. — Нашим планом будет бдительность. Чрезвычайная бдительность. Этот убийца — не импульсивный маньяк. Он хитер, терпелив и умён. Он уже знает, что на него открыта охота. Он будет осторожен. Но он не сможет остановиться навсегда. Его потребность сильнее его осторожности. Рано или поздно он совершит ошибку. Сакурай тоже так считал. Он снова замолчал, и в тишине комнаты его следующий приказ прозвучал с весом стального слитка: — Передай всем. Хиросе, Джоске, Ниджимуре и остальным: каждый должен быть начеку. Если кто-то заметит что-то, даже самую мелочь — странное поведение, необъяснимые исчезновения, любой намёк на активность стендов — немедленно сообщать мне. Никакой самодеятельности. Никаких геройских порывов в одиночку. Его голос стал ещё суровее. — Мы не должны повторить ошибку Сакурая Ичиро. Его рвение и нежелание ждать подкрепления стоили ему жизни. Я не собираюсь хоронить здесь ещё кого-то. Понятно? На другом конце провода Рохан молча кивнул, словно Джотаро мог это видеть. — Понятно. Я передам. Линия оборвалась. Джотаро опустил телефон и снова посмотрел в окно. Город зажигал огни, готовясь к ночи. Где-то там, в этой иллюминации, скрывался монстр. Не чудовище из сказок, а обычный с виду человек с ненасытной тёмной страстью. Охота продолжалась, но теперь она велась вслепую, в темноте, против невидимого, но смертельно опасного противника. И Джотаро Куджо был полон решимости дождаться его первого промаха. Как бы много времени это ни заняло.

★······★······★

Прошло ещё два дня. Они слились в один долгий, мучительный кошмар наяву. Рейна перестала различать границы между сном и явью, между реальностью и порождениями её измученной психики. Периоды относительного затишья, когда ей лишь мерещились тени и шорохи, сменялись новыми витками паранойи. Она пыталась заставить себя отвечать на звонки — коротким, отрывистым, голосом, который звучал чужим даже для неё самой. Она лгала о простуде, о пищевом отравлении, о поломке телефона. Любая попытка живого общения была для неё пыткой, но ещё большей пыткой была перспектива, что к ней вломится очередной «гость» с вопросами. И вот, в один из таких моментов, когда ей показалось, что ад пошёл на спад, и она смогла сесть на диван, не оглядываясь каждую секунду, — случилось это. Она потянулась за стаканом воды на журнальном столике, и её взгляд упал на пустое кресло напротив. И вдруг... оно перестало быть пустым. Он сидел там. Сакурай Ичиро. Не размытый призрак, а абсолютно реальный, материальный. Его одежда была слегка обуглена по краям, на лице — ссадины, а взгляд из-под очков был полон не упрёка, а холодной, безмолвной ненависти. Он не появлялся из ниоткуда — он просто был, словно сидел там всё это время. Рейна застыла, стакан замер в её руке в нескольких сантиметрах от губ. Ледяная волна ужаса сковала её. Это не было похоже на предыдущие видения. Это было... гиперреалистично. — Ты... — её голос сорвался на шёпот. Его губы дрогнули, но не для улыбки. — Last Goodbye... — его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Его способность... не только в воспроизведении звуков. Он может... создавать иллюзию. Краткую. Очень краткую. Но достаточную, чтобы сымитировать... исчезновение. Он медленно поднял руку и показал на неё пальцем. — А потом... я просто ждал. Ждал, когда твой хозяин уйдёт. Ждал, когда ты останешься одна со своей гнилой совестью. Рейна не могла пошевелиться. Её разум отказывался верить, но её глаза видели. Видели каждую деталь. — И знаешь, что самое забавное? — Ичиро наклонился вперёд, и его шёпот стал ядовитым, пронизывающим. — Ты... ты даже не пыталась мне помочь. Ты могла позвонить. Могла всё исправить. Но нет. Ты так боишься его. Так дорожишь своей жалкой, вшивой жизнью, что готова были стать соучастницей убийства. Твоя мораль... она оказалась дешевле той монетки, что он тебе дал. Ты не просто трусиха. Ты — ничто. Омерзительная на вкус конфетка в красивой обёртке. Каждое слово било точно в цель, разрывая в клочья все её жалкие попытки самооправдания. Рейна видела, как он поднимается с кресла. Медленно. Неумолимо. — А теперь... — прошипел он. — Пришло время платить по счетам. Юкава в страхе отшатнулась назад, её спина с силой ударилась о торшер, стоявший за диваном. Высокая лампа с грохотом покачнулась, её абажур зацепился за её плечо, и всё сооружение рухнуло на пол. Стекло цоколя разбилось с оглушительным треском. Рейна зажмурилась, ожидая удара, ощущения его рук на своей шее... Но ничего не произошло. Она открыла глаза. Кресло было пустым. Никого. Только осколки стекла на полу, опрокинутый торшер и... запах. Едкий, горький запах горелой ткани и пластика. Только сейчас она заметила, как маленькое, но яростное пламя уже начинало пожирать ворс, расползаясь оранжевым языком по всему ковру. Конечно же Ичиро был давно мертв. Галлюцинация. Снова. Но на этот раз такая мощная, такая реалистичная, что её тело среагировало на неё как на настоящую угрозу. И последствия этой реакции были совершенно реальными и смертельно опасными. На секунду её парализовало. Она смотрела на растущий огонь, и в её голове звучало эхо его слов: «Ты — ничто». Затем сработал инстинкт выживания. С визгом она сорвалась с места, схватила первую попавшуюся подушку с дивана и начала с силой бить ею по огню. Но это лишь раздувало пламя и разбрасывало искры. Подушка сама начала тлеть. — Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ! — закричала она, отшвыривая тлеющую подушку и мечась по комнате в панике. Дым щипал глаза. Она вбежала на кухню, схватила полотенце, намочила его под краном и бросилась обратно, хлеща по огню. Но было уже поздно. Пламя пожирало ковёр с пугающей скоростью, перекидываясь на ножку дивана. Паника достигла пика. Слёзы градом текли по её лицу, смешиваясь с потом и копотью. Она отпрянула от жара, споткнулась о осколки и, тяжело дыша, нащупала в кармане телефон. Её пальцы, чёрные от сажи, дрожали так, что она с трудом включила экран. Она пролистала контакты, не видя имён, и с отчаянием набрала номер службы спасения. — Алло! — её голос был хриплым, срывающимся на крик. — Пожар! У меня пожар! Адрес... блять, адрес... — она выпалила свой адрес, почти не осознавая слов. — Горит... тут всё горит! Приезжайте быстрее, ебанный в рот, БЫСТРЕЕ! Она всунула телефон в карман, не дожидаясь ответа, и вжалась в стену, наблюдая, как огонь, рождённый её собственным безумием, пожирает всё, что осталось от её и без того разрушенной жизни. Вдруг мысль пронзила ее сознание, как единственный луч света в кромешном аду огня и паники. «Документы. Деньги. Точно». Всё остальное — одежда, книги, жалкие безделушки — не имело значения. Но тот конверт с деньгами, который она с таким трудом копила, и её паспорт, студенческий, медицинская страховка — это было вопросом жизни и смерти. Не её, может быть, но жизни того единственного человека, который всё ещё имел значение. Рейна выбежала из гостиной, пригнувшись под клубами едкого чёрного дыма, заполнявшего коридор. Глаза слезились, а горло дико жгло. Она ворвалась в спальню, где дым был пока не таким густым, и бросилась к небольшому, но тяжёлому сейфу, встроенному в стену у шкафа. Её пальцы потянулись к цифрам. «Код. Какой, чёрт возьми, код? Почему я все забыла именно в эту минуту, блять?!» Паника вышибла из памяти простую комбинацию. Рейна тыкала по клавишам, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Сейф издавал короткие, раздражающие звуки ошибки. — Давай же, давай же, сука! — рыдала она, с силой ударяя ладонью по холодному металлу. Из гостиной доносился нарастающий рёв пламени и треск пожираемой мебели. Жар становился невыносимым, даже здесь, в спальне. Она закрыла глаза, пытаясь выкинуть из головы всё — и огонь, и галлюцинации, и голос Сакурая. «Только цифры. Ради неё. Только ради неё. Вспоминай, пожалуйста...» И комбинация всплыла в памяти. Она снова протянула дрожащую руку, на этот раз медленнее, целенаправленно. Один. Два. Три. Четыре. Раздался глухой, удовлетворительный щелчок. Дверца сейфа отъехала. Внутри лежали аккуратные папки и тот самый толстый конверт. Рейна схватила их, прижала к груди, как самое дорогое сокровище. На мгновение облегчение затмило ужас. И в этот миг раздался новый звук. Не треск огня, а низкий, нарастающий гул, исходящий откуда-то из стен. Проводка. Та самая старая, неисправная проводка в её полуразрушенном доме, на которую она всегда закрывала глаза. Она поняла. Поняла всё сразу, с леденящей душу ясностью. Щиток был в прихожей. Туда уже не пробраться. Короткое замыкание. Сейчас... У неё не было времени бежать вниз по лестнице. Пламя уже бушевало в гостиной, перекрывая путь к выходу. Оставался только один, отчаянный, чуть ли не суицидальный вариант. Рейна рванула к окну в спальне, с силой отдернула раму — та, к счастью, поддалась. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, смешиваясь с дымом. Внизу была узкая полоска земли, заросшая кустами, а потом — тротуар. Второй этаж. Высота была приличной. Позади раздался оглушительный, сокрушительный «БА-БАХ!», и весь дом содрогнулся. Яркая вспышка осветила комнату на мгновение, прежде чем её поглотило новое, ещё более яростное пламя. Искры и обломки штукатурки полетели в её сторону. Не думая и не глядя вниз, она перевалилась через подоконник, цепляясь одной рукой за раму, а другой прижимая к себе бесценные документы и деньги. А потом прыгнула. Воздух со свистом пронесся мимо ушей. Кажется, она закричала, но не слышала собственного голоса. Удар о влажную от утреннего дождя землю был жёстким, оглушающим. Что-то хрустнуло, но это была не кость — возможно, ветка куста, смягчившего падение. Боль пронзила всё тело, от пяток до макушки, но это была тупая, разлитая боль, а не острая, говорящая о переломе. Она покатилась по земле, царапая руки и лицо о сухую траву и гравий. Она лежала на спине, и её глаза, залитые слезами от дыма и боли, видели, как пламя, словно живой, голодный зверь, вырывается из окна, из которого она только что выпрыгнула, и переходит на стене, устремляясь к крыше. Огонь пожирал её прошлое, её настоящее, все её жалкие попытки построить жизнь. С треском и грохотом, в столбах искр и чёрного дыма, дом превращался в погребальный костёр. Но она была жива. Исколотая, обожжённая, в синяках, с разорванной в клочья душой — но жива. И у неё в руках, крепко зажатый тот самый конверт. Цена её падения. Цена её бессонных ночей. Цена крови Сакурая Ичиро. Вдалеке уже завыли сирены пожарных машин. Но она лежала неподвижно, глядя в задымлённое небо, и чувствовала, как её старая жизнь обращается в пепел, оставляя её одну на холодной земле — с деньгами, кровью и невыносимой тяжестью того, что ей теперь предстоит. Юкава лежала на холодной земле, пытаясь отдышаться и осознать масштаб катастрофы. Она с трудом поднялась на локти, её взгляд упал на рассыпавшиеся вокруг неё бумаги. Конверт с деньгами порвался при падении, и пачки йен, её кровные, тяжёлые сбережения, лежали в траве, подгоняемые ветром, рождённым пожаром. Со стоном, превозмогая боль в рёбрах и спине, она начала ползать по земле, сгребая деньги и документы обратно в порванный конверт, судорожно проверяя, всё ли на месте. Паспорт. Студенческий. Медицинская страховка. Сберегательная книжка. Каждая бумажка была кусочком её хрупкого выживания. В этот момент с рёвом сирен подъехала пожарная машина, осветив место происшествия прожекторами. За ней — машина скорой помощи. Картина была апокалиптической: старый дом пылал, как факел, пламя вовсю бушевало уже на первом этаже, вырываясь из оконных проёмов и пожирая обшивку. Яркое зарево отражалось в стёклах соседних домов. Пожарные, не теряя ни секунды, словно хорошо отлаженный механизм, бросились разворачивать рукава. Команды отдавались чёткими, громкими криками. Струи воды с шипением и паром ударили по стенам, но огонь уже вошёл во вкус. Деревянные конструкции горели с яростью, не желая сдаваться. Было ясно — шансов спасти строение практически нет. Работа пожарных сводилась к тому, чтобы не дать огню перекинуться на соседние дома и окончательно обрушить конструкцию, похоронив под завалами то немногое, что ещё могло уцелеть. К Рейне уже подбежали двое медиков в светоотражающих жилетах. — Мисс! Вы ранены? Можете дышать? — один из них опустился перед ней на колени, пытаясь заглянуть ей в лицо. — Я... — её голос сорвался, она попыталась откашляться. — Я в порядке. — Вы в шоке, — уверенно заявил второй медик, уже раскрывая аптечку. — У вас множественные ссадины, возможны ушибы, сотрясение. Надо ехать в больницу, проверить. — Нет, — она покачала головой, прижимая к груди мокрый от воды и грязи конверт. — Ничего мне не надо. Я сама медик. — Это не имеет значения! — настаивал первый. — Вы могли получить внутренние травмы при падении! Вы надышались дымом! Их забота, их профессиональный долг, который они пытались выполнить, начали действовать ей на нервы. Каждое их прикосновение, каждый вопрос отзывались в ней новой волной паники и раздражения. Ей не нужны были врачи. Ей не нужны были вопросы. Ей нужно было исчезнуть. — Я сказала, со мной всё НОРМАЛЬНО! — её голос внезапно сорвался на крик, заставив медиков отшатнуться. Она отбила руку, тянущуюся к её плечу. — Отстаньте от меня! Я сама могу о себе позаботиться! Я не ребёнок! Юкава с силой поднялась на ноги, её тело вновь пронзила боль, но она игнорировала её. Собрав всю свою волю, она оттолкнула одного из парамедиков и, пошатываясь, пошла прочь от места пожара. Она не оглядывалась на пылающие руины своего дома. Не смотрела на потрясённые лица спасателей. Она просто шла, крепко сжимая в руках то немногое, что у неё осталось — пачку денег и документов, вырванных из огня ценой невероятного усилия и потери всего остального. Её мокрая, грязная фигура, освещённая заревом пожара, медпенно растворялась в ночи. Рейна шла, не разбирая дороги, её мокрые кроссовки шлёпали по асфальту. Адреналин постепенно отступал, сменяясь леденящей усталостью и осознанием полнейшей катастрофы. Эхо её собственного крика ещё стояло в ушах. «Навязчивые уебки...» — с горьким удовлетворением подумала она, мысленно обращаясь к парамедикам. Их попытки помочь казались ей не заботой, а ещё одним проявлением того давящего контроля, от которого она бежала всю жизнь. Она сунула руку в карман промокших джинсов, нащупав знакомую форму. Зажигалка. Пачка сигарет. На мгновение в её глазах блеснула надежда — хоть одна затяжка, чтобы перевести дух, чтобы хоть как-то прийти в себя. Но, достав их, она с отвращением хмыкнула. И зажигалка, и сигареты были вымочены насквозь, представляя собой бесформенную, мокрую массу. — Иди нахуй, — прошипела она беззвучно, швырнув комок мокрой бумаги и табака в сторону. Даже эта маленькая утешительная «терапия» была у неё отнята. Она остановилась, оглядывая тёмные, пустынные улицы спального района. «Куда?» Вопрос висел в холодном ночном воздухе. Мысли лихорадочно перебирали варианты. Подруги? Большинство из них ютились в университетских общагах, где не было места для внезапной гостьи. Те, что снимали квартиры, жили в других концах города, до которых сейчас не добраться. Да и что она скажет? «Привет, у меня сгорел дом, я вся в синяках, могу переночевать?» Это повлекло бы за собой вопросы. Сотни вопросов, на которые у неё не было ответов. Родственников? Горькая усмешка исказила её губы. Никого. Абсолютно никого в этом городе у нее больше не было. И тогда, как единственный, самый отвратительный и в то же время логичный выход, в её сознании всплыл он. Йошикаге Кира. Их «сделка». Его холодный, оценивающий взгляд. Его дом, такой же безупречный, как и он сам. «Он же живёт тут, на этой улице...» — с тоской подумала она. Это было унизительно. Идти к нему, просить... нет, не просить, являться к нему, как щенок, побитый жизнью, подтверждая тем самым всю его теорию о её полезности и её зависимости от него. Она стояла, сжимая в руке конверт с деньгами, и чувствовала, как последние остатки гордости тают, будто лёд под пламенем. Выбора больше не было. Не было другого пути. Её жизнь, её выживание и выживание той, ради кого она всё это терпела, снова упирались в этого человека. С тяжёлым вздохом, от которого заныли ушибленные рёбра, она развернулась и поплелась в сторону дома Киры. Каждый шаг давался с огромным трудом, не только физическим, но и моральным. Ей не хотелось его видеть. Не хотелось слышать его голос. Не хотелось чувствовать на себе его взгляд, который, она знала, будет полным не столько удивления, сколько молчаливого удовлетворения. Она шла к своему личному дьяволу, потому что ад, который он представлял, был теперь единственным убежищем, оставшимся у неё в этом мире.

★······★······★

Рейна доплелась до знакомого участка, окружённого высоким бетонным забором. Массивные ворота были, разумеется, заперты. Она остановилась перед ними, её охватила волна нового, почти комичной безнадёжности. — Богатенький ублюдок, — прохрипела она, с ненавистью глядя на неприступную стену. Ей, с её ушибами, ссадинами и ноющей спиной, предстояло перелезть через это монументальное сооружение. Собрав остатки сил, Рейна, ругаясь на каждом шагу, с трудом взобралась на забор, цепляясь за малейшие выступы. Каждое движение отзывалось болью во всём теле. Она свалилась на внутреннюю сторону, едва не приземлившись на колени, и, тяжело дыша, побрела к дому. Безупречный фасад, идеально подстриженный газон — всё это казалось ей теперь издевательством. Она поднялась к парадной двери и, не найдя звонка, начала стучать. Сначала просто, потом всё настойчивее, пока её кулаки не забарабанили по дереву с такой яростью, что, казалось, оно вот-вот треснет. Свет зажёгся в прихожей. Дверь открылась не сразу — сначала Йошикаге, очевидно, посмотрел в глазок, после чего, наконец, щёлкнул замок. Кира стоял на пороге в идеально свежем халате, его влажные волосы были аккуратно зачёсаны. Его лицо, обычно бесстрастное, исказила гримаса глубочайшего отвращения и раздражения, когда он увидел её. Рейна Юкава представляла собой жалкое зрелище: вся в грязи и саже, мокрая, с синяками на лице, в порванной и пропахшей дымом одежде. — Ты... — его голос был тихим, но в нём клокотала ярость. — Как ты пролезла!? Через забор? Немедленно убирайся отсюда. В таком виде ты не переступишь порог моего дома. Он уже начал закрывать дверь, но Рейна, опять действуя на чистом адреналине, резко сунула ногу в проём, не давая ему захлопнуть её. — Постой, блять! Выслушай меня! У меня дом к чертям сгорел... — Я не собираюсь ничего слушать посреди ночи, — прошипел он, нажимая на дверь. — Убирай ногу и проваливай. — По нашей сделке! — выкрикнула она, её голос сорвался на хрип. — Мы должны помогать друг другу! А ещё... — она сделала паузу, ловя воздух, — ...тебе же выгодно держать меня у себя под боком! Чтобы знать, что я не пойду куда-нибудь и не начну болтать! Например, полиции, что в нашем тихом Морио орудует серийный маньяк! Чтобы быть уверенным, что я сижу под замком и не представляю угрозы! Йошикаге замер, его холодные глаза сузились. Он перестал давить на дверь. Мысли пронеслись в его голове с молниеносной скоростью. «Она права. Выпустить её сейчас — всё равно что отпустить испуганного, раненого зверя, который может метаться и натворить глупостей. Её дом сгорел, она в отчаянии... Непредсказуема. Здесь же, под моим наблюдением, она будет под контролем. Её слова о сделке... раздражающе логичны. Это не помощь. Это в первую очередь мера безопасности. Обеспечение моего спокойствия». Он с отвращением окинул её взглядом с ног до головы, оценивая степень загрязнения. — Хотя бы на пару дней... — её голос внезапно дрогнул, в нём прозвучала та самая жалкая нота, которую она так старалась подавить. — Мне некуда идти, Кира. От моего дома... ничего не осталось. Кира молчал ещё около минуты, его лицо было каменным. Он не испытывал к ней ни капли жалости. Её мольбы были для него лишь фоном, белым шумом, мешающим его покою. Единственное, что имело значение — это холодный расчёт. Наконец, он отступил от двери, оставляя узкий проход. — Первое, — его голос прозвучал ледяным указом. — Ты не сделаешь ни шага по моему дому в такой... грязи. Ты сразу же отправишься в душ. Второе. Ты не прикоснёшься ни к чему, пока не вымоешься. Третье. Твоё пребывание здесь временное. И оно регулируется моими правилами. Любое их нарушение — и ты окажешься на улице. Мгновенно. Рейна не стала ждать повторения. Услышав этот перечень условий, она поняла — этот ублюдок согласен. С облегчением, граничащим с истерикой, она буквально вломилась в прихожую, едва не задев его своим грязным плечом. А Йошикаге с холодным любопытством и пренебрежением наблюдал, как Рейна, отряхиваясь, оставляла грязные пятна на его идеально чистом полу. Его взгляд скользнул по её фигуре и зацепился за предмет, который она так судорожно прижимала к груди — толстый, промокший конверт, из угла которого проглядывала пачка банкнот. Его бровь едва заметно поползла вверх. — У тебя, судя по всему, при себе весьма солидная сумма наличными, — произнёс он, его голос был ровным, но в нём слышалось нескрываемое недоумение. — Разве не разумнее было бы потратить их на номер в отеле, чем являться ко мне в таком виде? — Будь бы у меня возможность тратить эти деньги... — прошипела она, её пальцы вцепились в конверт ещё крепче, — я бы не стояла сейчас на пороге ебаного серийного убийцы, умоляя о ночлеге. Но Киру не так-то просто было отшить. Его аналитический ум, настроенный на выявление угроз, уже работал. «Откуда такие деньги? Украдены? Получены шантажом? Если за ней идут... её появление здесь ставит под удар меня». Его собственная безопасность была для него превыше всего. — Покажи, — коротко приказал он, протягивая руку. — Нет! — её реакция была мгновенной и взрывной. Девушка рванула конверт назад, её движение было таким резким, что сам Кира непроизвольно вздрогнул. — Это тебя ебать не должно! Он смотрел на неё, и впервые за всё их знакомство его бесстрастие пошатнулось. Да, она всегда была груба и несдержанна. Но сейчас в её глазах читалось нечто большее — животный, панический ужас при попытке вторгнуться в её личное пространство. Это была не просто злость. Это была глубинная, иррациональная реакция. И тогда он заметил другие детали. Её дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Руки, сжимающие конверт, отчаянно дрожали. Её лицо, и без того бледное, стало практически белым. А в её взгляде, обычно таком дерзком, плескалась пустота, смешанная с чистым, ничем не прикрытым страхом. Она сделала шаг назад, и её тело качнулось. Рефлекторно, движением, опередившим мысль, Кира протянул руку и схватил её за запястье — не для поддержки, а чтобы предотвратить падение на его белоснежный ковёр. Физический контакт стал для Рейны спусковым крючком. Её и без того расшатанная психика среагировала на прикосновение как на атаку. Её галлюцинации, должно быть, вновь накатили, потому что её глаза расширились от ужаса, не имеющего отношения к нему. — ОТПУСТИ! — закричала она, пытаясь вырваться, её голос был пронзительным, истеричным. — ОТПУСТИ МЕНЯ! — Успокойся, — его собственный голос прозвучал странно ровно на фоне её крика. Он продолжал держать её за руку, хотя она уже выпрямилась и физической помощи не требовала. Сам того до конца не понимая, он не отпускал её. «Зачем?» — пронеслось у него в голове. Это было глупо. И пока Рейна пыталась высвободиться, он наконец сложил в голове все кусочки паззла. Её отсутствие на работе. Её измождённый, потрёпанный вид, который не списать на простую простуду. Этот пожар, возникший столь внезапно и странно. И теперь — эта истерика, эти галлюцинации, эта патологическая реакция на попытку прикоснуться к её деньгам. «Убийство Сакурая Ичиро, — холодно констатировал он про себя. — Оно сломало её. Сильнее, чем я предполагал. Она не просто испугалась или сожалеет. Её рассудок не выдержал нагрузки. И этот пожар... он не случайность. Он — следствие её нестабильного состояния». Кира смотрел на её бледное, искажённое страхом лицо, чувствуя под своими пальцами учащённый, неровный пульс. И его первоначальное удовлетворение от того, что она теперь у него под контролем, сменилось новой, более острой оценкой рисков. «Она опасна в таком состоянии. Непредсказуема. Её галлюцинации, её паника... могли спровоцировать пожар дома. Что мешает ей поджечь мой? Оставить включённым газ? Привлечь внимание своим неадекватным поведением? Держать её здесь — всё равно что держать в доме бомбу с испорченным взрывателем. Но выпустить её... теперь ещё опаснее». Рейна перестала вырываться, но её запястье всё ещё сжимала стальная рука Киры. Она не смотрела на него с ненавистью или страхом теперь. Её взгляд был пустым, уставшим, и в нём читалось лишь одно — ожидание. Она ждала, что же он сделает дальше. Заговорит? Вытолкнет? Взорвёт? Любое действие было бы лучше этой невыносимой, звенящей неопределённости. Тишину нарушил её хриплый голос, без единой нотки её обычной дерзости: — Ну и?.. Может, отпустишь мою блядскую руку? Кира молчал. Он и сам не понимал, почему до сих пор держит её. Физическая угроза миновала, она стояла на ногах. Но его пальцы не разжимались. Мысли в его голове кружились в странном, непривычном хаосе. «Что теперь? — спрашивал он себя. — Другие люди... они бы что-то сказали. Попытались бы... успокоить». Сама эта мысль была чужеродной и отталкивающей. Он не испытывал к ней ни капли сочувствия. Её душевные муки были для него лишь досадной помехой, сбоем в работе полезного ресурса, а поддержка, утешение — это были примитивные, слащавые механизмы социального взаимодействия, в которых он не нуждался. Но почему тогда язык не поворачивался выдать свою стандартную, холодную отповедь? Почему он не мог просто оттолкнуть её и приказать идти мыться? Он мог за долю секунды стереть с лица земли любого, кто угрожал его покою, но подобрать пару даже не искренних, а фальшивых слов только чтобы эта девчонка перестала трястись и не натворила ещё большей беды в его доме — казалась непосильной задачей. В его сознании, словно назойливая муха, проскочила абсурдная, бредовая мысль: «Неужели я... действительно обеспокоен?» Он тут же с отвращением отогнал её. Нет. Беспокойство — это эмоция. Эмоции — это слабость. Он анализировал ситуацию, вот и всё. Он оценивал риски. Её нестабильность была угрозой. Его молчание было просто... поиском оптимального решения. Слова Рейны, её усталое «Ну и?..», вернули его в реальность. Он понял, что простоит так всю ночь, если не заставит себя действовать. Ему нужно было обезвредить ситуацию. Вернуть её в управляемое состояние. И для этого требовалось сказать что-то. Что-то, что выведет её из этого ступора. Он наконец разжал пальцы, отпуская её запястье. Кожа под его захватом была белой от давления. — Выслушай меня, — его голос прозвучал неестественно ровно, лишённым всякой эмпатии, но он пытался имитировать что-то отдалённо похожее на спокойную уверенность. — Сакурая Ичиро убил я. Моя рука. Моё решение. Моя бомба. Ты даже не была исполнителем, а... всего лишь ассистентом. Он смотрел на неё, стараясь поймать её взгляд, всё ещё блуждающий где-то в пустоте. — Ты не виновата. Ты выполняла условия нашей сделки. Всё. Точка. — Он сделал небольшую паузу, подбирая слова, которые, как он надеялись, должны были подействовать. — Тебе нужно прекратить эти... сопли. Это непродуктивно. И раздражает. Соберись. Он не знал, сработает ли это. Это была не поддержка, а скорее, констатация фактов, обёрнутая в в какое-то подобие утешения. Но это было лучше, чем ничего. Лучше, чем позволить ей и дальше разваливаться на части посреди его безупречной прихожей, угрожая его хрупкому, выстраданному покою. Рейна стояла, словно вкопанная, впитывая его слова. Они продолжали висеть в воздухе, пока она переваривала каждое из них. «Сакурая Ичиро убил я... Ты не виновата...» Она никогда, никогда не ожидала услышать нечто подобное из его уст. В его словах не было ни капли искреннего сочувствия, она это понимала. Это была всего лишь попытка вернуть контроль над вышедшим из строя «активом». Но... но это сработало. Она почувствовала, как камень, давивший ей на грудь все эти дни, не исчез, но треснул и стал чуть менее тяжёлым. Чудовищная вина за смерть Ичиро никуда не делась — она всегда будет частью её теперь. Но гнетущее, всепоглощающее ощущение, что она одна несёт на своих плечах весь груз этого греха, начало рассеиваться. И тут её осенило. Самое тяжёлое во всём этом кошмаре было не само убийство, а необходимость жить с ним в полном одиночестве. Она не могла ни с кем поделиться этим. Не с подругами, с которыми болтала о пустяках. Не с одногруппниками, видевшими в ней лишь грубоватую хафу. Не с коллегами по больнице, для которых она была просто санитаркой. Даже с ней — последнее, чего она хотела, это омрачать её таким чудовищным признанием. Рейна была одна в своей бездне. И единственным человеком в мире, кто знал её страшную тайну, был он. Йошикаге Кира. Холодный, расчётливый убийца. Её мучитель и... по иронии судьбы, единственный свидетель. Единственный, кому она могла «доверить» эту часть себя, потому что он и был её соавтором. Когда его пальцы разжались, и он отпустил её запястье, она слегка дёрнулась, как будто ток, питавший её паралич, внезапно отключили. И вместе с физической свободой к ней начал возвращаться её привычный, защитный панцирь — тот самый дерзкий, язвительный флёр, за которым она пряталась от мира. Она потерла онемевшее запястье, на котором остались красные следы от его пальцев, и подняла на него взгляд. В её глазах ещё стояла влага от слёз, но теперь в них проглядывала знакомая искорка. — Ничего себе, — прохрипела она, и в её голосе снова появилась знакомая хрипотца. — Йошикаге-сенсей заделался моим личным психиатром? Может мне еще расклад на Таро сделаешь? Его лицо, только что сосредоточенное, исказилось гримасой чистого, неподдельного раздражения. Именно такой реакции он от неё и ожидал, и она его бесила. — Душ, — отрезал он, указывая рукой в сторону коридора. Его голос снова приобрёл привычные металлические нотки. — Немедленно. И оставь свою одежду там. Я не хочу, чтобы эта вонь расползалась по дому. А я пока... проветрю. Кира отвернулся от неё и направился к окну, чтобы распахнуть его, словно пытаясь выгнать из помещения не только запах гари, но и саму её наглую, неуместную энергию, которая снова начала пробиваться сквозь её отчаяние. Юкава, всё ещё чувствуя слабость в ногах, но уже с чуть более лёгкой, хоть и всё ещё разбитой душой, поплелась в указанном направлении. Его слова не исцелили её, но они дали ей точку опоры. И это, черт возьми, успокаивало.

★······★······★

Прошёл час. В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным гулом стиральной машины, куда Йошикаге с отвращением загрузил её грязную одежду. Он сидел в гостиной, пытаясь вернуться к чтению отчёта, но его внимание было рассеяно. Воздух всё ещё пах гарью и дымом, хоть и приглушённо. Шаги в коридоре заставили его поднять голову. Из ванной вышла Рейна. И вид у неё был такой, что у Киры непроизвольно задёргался глаз. На её мокрых волосах красовалось маленькое, изысканное вафельное полотенце — то самое, что он использовал исключительно для рук после тонких работ. А на ней... на ней была его одежда. Просторная серая футболка и мягкие спортивные штаны, которые он надевал только в самых крайних случаях, когда требовался абсолютный комфорт. На ней они висели мешковато, но сам факт её нахождения в его личных вещах вызывал у него почти физическое отторжение. Он медленно опустил бумагу. — И что это? — его голос прозвучал опасно тихо. Рейна, вытирая шею краем полотенца, посмотрела на него, как на несмышлёного ребёнка. — Моя одежда в стирке. Другой у меня нет. Вся остальная, сгорела. Прикинь, — Она развела руками, демонстрируя свой «наряд». Кира с силой сжал переносицу, чувствуя, как у него начинает пульсировать висок. — Это не даёт тебе права рыться в моих шкафах и брать что вздумается. Верни мою одежду. Немедленно. Рейна фыркнула, и на её лице появилась наглая ухмылка. — Ну ладно, — беззаботно бросила она и, недолго думая, ухватилась за подол футболки, собираясь стащить её прямо перед ним, абсолютно не смущаясь. — ХВАТИТ! — окрик Киры прозвучал резко, заставив Юкаву замереть. Он вскочил с кресла, его лицо выражало смесь ярости и крайнего раздражения. — Оставь... оставь как есть. До завтра. Рейна опустила руки, и её ухмылка стала ещё шире. Она поняла, что нащупала слабое место. — Ого, — протянула она с притворным удивлением. — Кира, ты что, засмущался? Никогда голую женщину не видел? Прямо как последний инцел-затворник. Тебе лет сколько, тридцать три или тринадцать, блонди? Он уже собирался выразить ей свой гнев в ответ на её нахальные слова, но последняя фраза заставила его замолчать на полуслове. Его брови поползли вверх. — ...Как ты меня сейчас назвала? — спросил Йошикаге, и в его голосе вновь появились ледяные нотки. — Блонди, — без тени смущения повторила Рейна, подходя ближе и разглядывая его с преувеличенным интересом. — Ну, а что? Светлые волосы, голубые глаза. Типичный блондин. — Меня зовут Йошикаге Кира, — прошипел он, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — И я требую, чтобы ты обращалась ко мне соответственно. — Йо-ши-ка-ге Ки-ра, — с нарочитой медлительностью проговорила она, растягивая каждый слог. — Слишком длинно. И вычурно. Неудобно. Так что будешь блонди. Лаконично и по делу. Кира зажмурился и провёл рукой по лицу, пытаясь сдержать порыв ярости. Он сделал глубокий, шумный вдох, представляя, как сжимает горло Юкавы вместо того, чтобы терпеть ее наглую физиономию. Выдох. Контроль. Она не стоит того, чтобы из-за неё терять самообладание. — Хорошо, — он выдохнул, открывая глаза. Его взгляд снова стал бесстрастным. — Сейчас я покажу тебе, где ты будешь спать. Временно. — Он сделал паузу, глядя на неё в упор. — И чтобы я больше никогда не слышал этого... этого идиотского прозвища. Он развернулся и двинулся в сторону гостевой комнаты. Рейна лениво поплелась за ним, все так же беззаботно раскачиваясь на ходу. — Как скажешь... блонди, — бросила она ему вслед сладким голосом. Кира остановился, его плечи напряглись. Он не обернулся. Просто стоял секунду, слушая, как её хихиканье эхом разносится по дому. Затем, с томным, многострадальным вздохом, который, казалось, выходил из самых глубин его души, он продолжил путь, чтобы указать ей на комнату, чувствуя, что его «тихая жизнь» обрела новый, крайне раздражающий и совершенно нежеланный звук — её голос, дерзко окликающий его «блонди».