Blondie

"...Welcome to the jungle We take it day by day If you want you’re gonna bleed But it’s the price you pay And you’re a very sexy girl Very hard to please You can taste the bright lights But you won’t get there for free..."

Прошло пару дней. В доме Йошикаге воцарилось натянутое перемирие, больше походящее на холодную войну. Кира уходил на работу ровно в 8:00 и перед этим бросал взгляд на дверь кладовой, который был красноречивее любых слов — он явно предпочёл бы, чтобы она испарилась вместе с утренним туманом. Но она, вопреки его желаниям, оставалась там. В одно из таких утр заспанная Рейна сидела на краю жёсткого футона в своей «комнате». Её телефон вибрировал от звонка, на экране высвечивалось «Миюки» — та самая подруга. Рейна с хриплым «Алло?» поднесла аппарат к уху, в то время как её свободная рука уже лихорадочно рылась в единственной спортивной сумке, которая сумела сохраниться после пожара. Внутри был жалкий набор одежды: пара футболок, джинсы, нижнее бельё, и всё. Ни учебников, ни тетрадей, ни конспектов. Всё её студенческое имущество обратилось в пепел. — Рейна-сан! Боже, наконец-то! — встревоженно говорила девушка. — Ты где?! Говорят, у тебя на улице был пожар! Твой дом... это правда? — Да, да, — отмахнулась Рейна, одной рукой натягивая на себя футболку не первой свежести, а другой стараясь пригладить растрепанные волосы. — Полный пиздец. Сгорел дотла. Но я жива, видишь, говорю же. — И где ты теперь? Ты в порядке? Рейна, стоя в центре кладовки, нахмурилась, быстро сочиняя на ходу историю, которая успокоила ее подругу. Её взгляд скользнул по голым, безоконным стенам комнаты, по низкому потолку, по футону, занимавшему почти всё свободное пространство, и по маленькому, пыльному столику, на котором лежали её паспорт и конверт с деньгами. — Да нормально я! Расслабься, — отвечала Рейна нарочито бодрым голосом. — Нашла одну гостиничку... небольшую такую, но уютную. С окошком, знаешь, с видом на... на парк. Городской. Типа мини-апартаменты. Всё есть: душ, телевизор, даже мини-кухня. Хорошенькое временное пристанище, пока не найду что-то постоянное. В реальности её «мини-апартаменты» оказались размером с просторную гардеробную. Воздух в комнате был спертыми затхлым. «Окошко» было плодом её бурной фантазии — в стене зиял лишь вентиляционный люк. «Душ» находился в десяти шагах по коридору и принадлежал Кире, пользоваться которым ей дозволялось строго по графику. О «телевизоре» и «мини-кухне» не могло быть и речи. — Ох, как хорошо! — выдохнула Миюки. — А то я уже волновалась. А на пары ты придешь сегодня? У нас сегодня та самая лекция по госпитальной терапии, которую ты уже третью неделю пропускаешь... — Да, да, бегу уже! — поспешно сказала Рейна, ловя краем глаза время на экране телефона. Автобус уходил через пятнадцать минут. — Опоздаю немного, но буду! Встретимся в аудитории! Она сбросила вызов, даже не дослушав ответ. Пара секунд на то, чтобы втиснуть ноги в единственные уцелевшие кроссовки, схватить со стола конверт (оставлять его тут, даже под замком, она не решалась) и сунуть его во внутренний карман куртки, которую она «одолжила» из прихожей Йошикаге (тёмная, немаркая, почти подходила ей по размеру). Из учебников брать было нечего. Она выскочила из кладовки, чуть не зацепив плечом косяк, и, пригнувшись, пролетела по коридору к выходу. Через минуту она уже бежала по тихой и мощеной улице к автобусной остановке, пока в голове крутилась одна мысль: какого чёрта она будет делать на лекции по патологической анатомии без единой тетради, конспекта и с головой, полной образов настоящей, а не учебной смерти? Но отступать было некуда. Её новая, жалкая жизнь в кладовке серийного убийцы требовала хотя бы видимости нормальности. И поездка в университет была единственной ниточкой, связывающей её с тем миром, который когда-то был для неё самым обыденным.

★······★······★

Рейна втиснулась в уже почти полный автобус и, плюхнувшись на свободное место у окна, снова поднесла телефон к уху. — ...так ты уверена, что у тебя всё будет нормально с учебниками? Может, я свои конспекты дам переписать? — все таким же тревожным голоском залепетала Миюки. — Не парься, как-нибудь выкручусь, — Юкава отмахнулась, её взгляд скользил по лицам пассажиров, изучая их с некой отстранённостью. — Кстати, я кое-что вспомнила. Там, на первом этаже, шкаф какой-то уцелел, наверное, потому что из камня был. Так вот, в нём моя спортивная сумка стояла. Внутри всякая мелочь лежала... ну, сигареты пачка (не мои, я никогда не покупала эту марку), парочка банок говённого энергетика, который я даже пить не буду, и несколько старых футболок. Дерьмо какое-то, но хоть что-то. Она сделала паузу, от скуки ковыряя ногтём трещину на стёклышке автобусного окна. — А сумку эту мне на следующий день передал один из пожарных. Парнишка... — её голос приобрёл томные, игривые нотки, — ...ну такой, знаешь, загорелый, в форме, весь такой накаченный. Сам подошёл ко мне, когда я приплелась посмотреть на руины. Говорит: «Мисс, это ваше?». Я, конечно, круглила глазки от удивления, поблагодарила его и восхитилась их работой. Сказала, мол, какие они смелые ребята и настоящие герои. Выбила у него номер. Так сказать, на всякий "пожарный", вдруг мне ещё помощь понадобится. — Она фыркнула. — Рей! — в голосе Миюки прозвучал лёгкий укор. — Ты же его не собираешься... — А что такого? — беззаботно перебила Рейна. Достав из кармана куртки Киры пачку жвачки (к своему удивлению, девушка обнаружила её там утром и, недолго думая, прикарманила — «Наверное, для свежести дыхания после обеда жует, брезгливый ублюдок»), она развернула пластинку и отправила её в рот. — Ты думаешь, не попробовать ли мне выбить у него через пару дней... ну, скажем, временное жильё? Или хотя бы пару тысяч йен в долг? Пожарные, говорят, дохуя зарабатывают. А я, как никак, жертва стихии, нуждающаяся в помощи. — Она с характерным щелчком лопнула пузырь жвачки. — И если он вдруг заартачится... ну, я всегда могу предложить кое-какую другую устную благодарность. Ты знаешь, у меня в Хьюстоне был неплохой опыт в плане... выражения признательности взрослым дяденькам, которые мне помогали. Она говорила это с такой лёгкостью, с такой циничной откровенностью, что даже через телефонную линию можно было почувствовать, как Миюки слегка смутилась. — Рей, мне было бы так стыдно на твоём месте даже представлять такое. Он с такой добротой к тебе... а ты планируешь этим манипулировать? — прошептала подруга. Юкава усмехнулась, и в её смехе не было ни капли веселья. — Стыдно? Мне было бы жалко этого наивного дурачка, если бы Техас не взрастил во мне меркантильную сучку, которая знает цену всему, включая саму себя и собственную глотку. Стыд — это роскошь для тех, у кого есть выбор. У меня его не было тогда, нет и сейчас. Она посмотрела в окно на проплывающие мимо улицы Морио. — Честно, Миюки, я до сих пор не понимаю, как такая, как я, вообще дружит с такой невинной и непорочной девушкой, как ты. Ты даже монашкам будешь примером для подражания. В трубке раздался сдавленный смешок. — Перестань. Ты же не такая на самом деле. Просто... пытаешься казаться жёстче, чем есть. «Если бы ты только знала, какая я на самом деле», — мелькнуло у Рейны в голове, и её лицо на мгновение стало каменным, однако она быстро натянула улыбку обратно. — Ладно, ладно... забудь об этом. К слову, я уже почти доехала. Встретимся у входа в четвёртый корпус. И не забудь конспекты. Все-таки без них мне будет совсем туго. Рейна сбросила трубку и закусила губу, чувствуя во рту мятный вкус чужой жвачки. Разговор с Миюки, как всегда, оставил странное чувство — смесь нежности и раздражения. Она невольно задумалась, прислонившись к холодному окну автобуса, и тут транспорт резко затормозил. Это вывело Рейну из задумчивости, она поспешила к выходу, чтобы поскорее оказаться в университете и продолжать убегать от новой беспокойной жизни.

★······★······★

Йошикаге Кира вернулся домой после работы, и первый же взгляд на прихожую заставил его замереть. На отполированной поверхности консоли лежала чья-то потёртая зажигалка. Он аккуратно, двумя пальцами, как будто беря ядовитое насекомое, перенёс её в коробку для мелких вещей, которую тут же вынес на кухню, чтобы позже выкинуть. И, к сожалению, это было только начало. На кухонном столе, рядом с его аккуратно сложенной газетой лежали хлебные крошки. Как свидетельство небрежного, поспешного перекуса. На столешнице сиротливо стояла кружка с тёмным кольцом от чая — не его кружка, а та самая, дешёвая, которую он выделил ей на время. В раковине, вопреки всем его принципам, лежала немытая тарелка с засохшими остатками чего-то яичного. Взгляд Йошикаге скользнул дальше. На подоконнике, где обычно стояли только зеленеющие кактусы в керамических горшках, теперь красовались две пустые желтые банки вонючего энергетика. Но главным ударом стал холодильник. Точнее то, что висело на его дверце. На его белой поверхности была прилеплена записка, оторванная, судя по всему, от какого-то блокнота. Резкий, размашистый почерк гласил: «Купи пепельницу. У меня нет денег». Всё внутри Киры сжалось. Ярость, тихая, но звенящая, холодная и острая, точно лезвие, поднялась от солнечного сплетения к горлу. Он стоял посреди своей осквернённой кухни, и его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. «Она... она как таракан. Заползает в щели, оставляет следы, нарушает гармонию». Мысль о том, чтобы немедленно избавиться от источника этого хаоса, была соблазнительной и простой. «Одно движение руки. Одна бомба. И тишина». Но рациональная часть его мозга, всегда главенствующая, тут же включилась. «Нет. Она пока полезна. Её смерть сейчас может привлечь внимание. Полиция уже знает о пожаре. Будет подозрительно, если эта Юкава еще и пропадет». Кроме того, мысль о том, что её нестабильность может выплеснуться наружу в случае давления, останавливала его. Непредсказуемость была опаснее, чем маленький беспорядок. Кира поднес палец ко рту, ощущая, как зубы скребут по ногтю. Привычный, успокаивающий жест теперь приносил лишь раздражение, отчего мужчина заставил себя остановиться. Глубокий, медленный вдох. Выдох. Он не стал кричать, не стал тут же искать её, чтобы устроить разнос. Вместо этого он начал действовать. Методично, без лишних движений, как хирург, устраняющий последствия неудачной операции. Специальной щёточкой он смел крошки в ладонь и выбросил в мусор. Кружку и тарелку он вымыл с особым тщанием, дважды ополоснув кипятком, чтобы уж точно смыть следы ее варварства. Банки с подоконника отправились в пакет для переработки. Записку с холодильника он снял, аккуратно сложил вчетверо и сунул в карман — позже сожжёт. Только вернув кухне первозданный вид, Йошикаге почувствовал, как напряжение в плечах немного ослабло. Теперь можно было приступить к вечерней готовке, которая всегда возвращала ему ощущение спокойствия и контроля. Он включил радио, настроив его на привычную волну с мягкой инструментальной музыкой на фоне и ежедневными новостями. Бархатный и умиротворяющий голос диктора заполнил кухню: «...и завтра нас вновь ждёт прекрасный, солнечный день, идеальный для прогулок в парке или неспешного чтения на свежем воздухе. А сейчас у нас в гостях известный мангака, Рохан Кишибе, который недавно раскрыл, что находится в нашем Морио, черпая здесь вдохновение для своей новой работы. Рохан-сэнсэй, что привлекло вас в нашем, казалось бы, таком обыденном городе?» На фоне этого голоса Йошикаге начал готовить. Мужчина достал свежую рыбу, овощи, рис. Каждое движение было уже автоматическим. Нарезка, приготовление бульона, расстановка ингредиентов — этот процесс был его своеобразной медитацией. Мысли о Юкаве, о её наглости, о её беспорядке, пытались прорваться сквозь сосредоточенность, но он отгонял их, как назойливых мух, концентрируясь на звуке ножа по доске, на аромате васаби, на голосе из радио. «...Морио обладает своей особой, скрытой энергией, — доносился из динамика уверенный голос Рохана. — Кажущаяся обыденность — лишь фасад. Под ним бурлят настоящие человеческие драмы, страсти, трагедии... неисчерпаемый источник сюжетов для художника, который умеет видеть. Истории, которые происходят здесь, особенно увлекательны. Они обладают... каким-то неповторимым шармом.». Кира машинально кивнул, его внимание разделилось между готовкой и интервью. Мысль о «скрытой энергии» и «драмах» Морио на мгновение заставила его внутренне усмехнуться. Если бы этот мангака знал, какая именно «драма» сейчас находится у него на кухне в виде немытой посуды и наглых записок... Но это была чужая жизнь. Чужие поиски вдохновения. Его же цель была проще и чище: восстановить и сохранить покой здесь и сейчас. И сейчас, с аккуратно разложенными продуктами и умиротворяющим голосом радио, его мир, хоть и покорёженный вторжением, снова начинал обретать привычные, правильные очертания... Но даже эту хрупкую тишину умудрилась нарушить она. Дверь захлопнулась с характерным для Рейны небрежным грохотом. Она швырнула сумку в угол прихожей и, морща нос от запаха чужих духов в автобусе, уловила другой, гораздо более приятный аромат, плывущий из кухни. Пахло чем-то... вкусным. По-домашнему. Скинув куртку Киры (хотя она уже считала её своей по умолчанию) на стул в прихожей, Рейна босыми ногами прошлепала по коридору и влетела на кухню. — Йо-йо-йо, я дома! — бросила она, её взгляд сразу же устремился к плите, где на маленьком огне что-то тихонько томилось в глубокой посудине. Потом она перевела глаза на Киру, который стоял у стола, сервируя его на две персоны с такой тщательностью, будто готовился к чайной церемонии. — Кстати, блонди, пепельницу купил? Йошикаге даже не повернул головы. Он закончил ставить второй стакан, выровнял его относительно тарелки и только тогда поднял на неё взгляд. Его лицо как было, так и оставалось бесстрастным. — Нет, — произнёс он ровно. — И не куплю. Курить в этом доме запрещено. Рейна фыркнула, прислонившись к косяку. — Ой, да ладно тебе! Я буду на балконе, или в окно. Запаха не будет, мамой клянусь. — Запах въедается в ткани, в обои, в волосы, — парировал он, его голос стал чуть острее. — Это отвратительно. Я не допущу, чтобы это нарушало чистоту воздуха. Запрет окончательный. — Чистоту воздуха? — Рейна усмехнулась, её глаза блеснули ехидством. Она сделала преувеличенно задумчивое выражение лица. — Ага... А запах гниющей плоти, значит, не нарушает? Или у тебя и на него фетиш? Кира застыл настолько резко, что сама Рейна немного отшатнулась. Он медленно, очень медленно опустил палочки, которые держал в руках, на стол. Потом так же медленно повернулся к ней всем корпусом. Его глаза, обычно такие холодные и пустые, теперь сверкали сконцентрированным, абсолютно тихим гневом. Это была не вспышка ярости, а нечто гораздо более опасное... — Повтори, — сказал Йошикаге тихо. Так тихо, что его слова едва не потонули в бульканье еды на плите. Девушка почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не ожидала такой реакции. Она думала, он покривится, отчитает её, но не... это. В его взгляде читалось что-то настолько угрожающее, что её собственная, привычная дерзость на мгновение испарилась, оставив лишь первобытный страх. — Я... — её голос дрогнул. Она отступила на шаг назад, натыкаясь на косяк. — Я просто пошутила. Чёрт, блонди, расслабься. — Не называй меня так, — прошипел он, делая шаг вперёд. Он не повышал голос, но от этого он звучал только страшнее. — И не шути на такие темы. Никогда. Ты здесь по моей милости. Каждый твой вдох в этих стенах — по моей милости. Ты существуешь здесь, пока это полезно и пока ты не становишься... слишком назойливой. А твои тупые, грязные шутки переходят все границы назойливости. Поняла? Рейна кивнула, её горло внезапно стало очень сухим. Она видела, как его пальцы слегка подрагивают — видимо от сдерживаемого, чудовищного импульса. Она вспомнила монетку. Вспомнила беззвучную вспышку. Вспомнила, с кем она имеет дело. — Поняла, — выдохнула она, опустив глаза. Впервые за долгое время в её голосе не было ни дерзости, ни иронии. Было лишь жалкое признание факта. — Просто... курить очень хочется. После всего этого. Йошикаге ещё смерил ее своим ледяным взглядом, затем, словно щёлкнув внутренним выключателем, отвёл глаза. Напряжение наконец спало, но в воздухе ещё висела тяжёлая, невысказанная угроза. — Придётся терпеть, — бросил он через плечо, возвращаясь к плите и снимая сотейник с огня. — Или искать другое место для проживания. А теперь садись. Еда готова. Рейна молча подошла к столу и опустилась на стул. Аромат еды теперь казался ей горьким. Она только что получила жёсткое напоминание о том, в чьих руках находится ниточка её жизни. Насколько тонкой и хрупкой она является. И никакие дерзкие шутки не могли скрыть этого простой, пугающей данности. После этого Юкава, кое-как сполоснув руки под краном, села за стол и с жадностью набросилась на еду. Она ела так, будто за ней гнались — быстро, хаотично, накалывая на вилку сразу несколько кусков сразу и отправляя их в рот. Звук её жевания, чавканья и сопения разносился по кухне, нарушая тишину, которую так ценил Кира. Сначала он просто морщился, стараясь сосредоточиться на своей тарелке. Но его и без того напряжённые нервы начали сдавать. — Перестань чавкать, — сквозь зубы произнёс он, даже не глядя на неё. Рейна на секунду замерла, затем с преувеличенной громкостью и силой откусила кусок рыбы, специально издав самый громкий, сочный чавкающий звук, на который была способна. Йошикаге медленно опустил свои палочки. Его пальцы побелели. Опять она его доводит. — Есть нужно аккуратно. Не как животное. Ты же будущий медик, ты должна понимать, почему это важно. Быстрое проглатывание пищи, недостаточное пережёвывание — прямой путь к проблемам с пищеварением, гастриту, нарушению усвоения нутриентов. — М-м-м-м, ага, понятно, — пробормотала Рейна с полным ртом, делая вид, что слушает, и тут же отправляя в рот новую порцию. — Я серьёзно, — его голос приобрёл металлический оттенок. — Прекрати это безобразие. Рейна, наконец проглотив, фыркнула. — Да отстань, блонди, я спешу! Хочу поскорее доесть и свалить отсюда! И тут её осенило. Она отложила вилку и посмотрела на него с внезапным подозрением. — Слушай, а откуда ты вообще знаешь, что я учусь в медицинском? — её глаза сузились. — Ты видел меня один раз в халате в парке. Но в халатах ещё санитарки ходят, и буфетчицы в столовой. Ты что, следил за мной? Этот вопрос, заданный в лоб, стал последней каплей. Признаваться в том, что он добыл её резюме и изучал её жизнь, он не собирался. Это дало бы ей ненужное чувство власти или, что ещё хуже, повод для новых идиотских вопросов. Вместо ответа Кирой овладела странная, почти маниакальная решимость. Он резко пододвинул свой стул ближе к ней, так что их колени почти соприкоснулись. Затем он взял её вилку со стола, наколол на неё небольшой кусочек овощей с её же тарелки и поднёс ко рту Рейны. Та замерла с открытым ртом, глядя на него с полным недоумением. — Чего? — выдавила она. — Ешь, — сказал он просто, его лицо было абсолютно серьёзным. — Правильно. Раз ты сама не в состоянии, я сделаю это за тебя. — Ты... ты это серьёзно? — Рейна фыркнула, но в её смехе сквозила неуверенность. Он не улыбался. Не шутил. Он смотрел на неё с тем же выражением, с каким изучал рабочий отчёт. — Да. Открой рот. Повинуясь какому-то странному гипнозу, Рейна медленно, почти робко, открыла рот и приняла кусочек. Она стала жевать. — Медленнее, — тут же поправил он. — Двадцать раз. Не меньше. — Двадцать?! — она попыталась возразить с набитым ртом, но он уже подносил ей следующую порцию. Так и продолжалось. Он методично кормил её, словно капризного ребёнка, пристально наблюдая за движениями её челюстей и время от времени отдавая короткие указания: «Не глотай ещё», «Прожуй тщательнее». Рейна, покорно пережёвывая, наконец не выдержала абсурдности ситуации. — Все, я поняла! Я буду есть аккуратно! Дай уже тарелку обратно! Но Йошикаге был непреклонен. Он просто продолжил своё дело, его движения стали только более точными. Тогда Рейна решила нанести ответный удар. Она резко потянула к себе уже его тарелку. — Ага, понятно! Пока ты меня кормишь, как последнюю дуру, твоя еда остывает! Так не пойдёт! — Не трогай мою еду, — предупредил он, но было уже поздно. Рейна схватила его ложку, зачерпнула щедрую порцию риса с рыбой и, прежде чем он успел отпрянуть, сунула ему прямо в рот. — На! Теперь жуй сам «двадцать раз», сука! Кира, ошеломлённый, автоматически взял в рот еду. Его брови поползли к волосам от возмущения. — И давай-ка, — продолжила Рейна, передразнивая его строгий тон, — жуй не меньше двадцати! Чтобы все нутриенты усвоились! А то у тебя, не ровен час, гастрит разовьётся! Кира, всё ещё с полным ртом еды, смерил её убийственным взглядом, но он признал, что был пойман в свою же ловушку. Блондин начал жевать, стараясь сохранять вид полного самообладания. Рейна, наблюдая за ним, вдруг хихикнула. — Опа, смотри-ка! Сам-то сколько жуёшь? Четыре раза? Пять? И меня заставляешь двадцать!Ну что за лицемерие, Йошикаге-сан! Мужчина резко проглотил, едва не подавившись. — Это... это не имеет значения в данном контексте, — пробормотал он, чувствуя, как по щекам разливается краска от ярости и унижения. — Ага, конечно, — залилась она смехом. — Это, типа, "тренера не играют"? Они продолжали сидеть за столом — он, пунцовый от гнева, а она — довольная своей маленькой победой. Его попытка навязать ей свои правила обернулась фарсом, и теперь он вынужден был терпеть её насмешки, пока в его голове зрела мысль о том, что, возможно, просто выкинуть её на улицу было бы куда менее хлопотно, чем пытаться её цивилизовать. Наступило несколько долгих секунд странного, завороженного ступора. Две пары рук замерли в воздухе, сжимая вилку и кусочек овощей. Они продолжали кормить друг друга, будто попали в гипнотический ритуал, где это абсурдное действие было единственной нитью, связывающей их воедино и не дающей вспыхнуть открытой ненависти. Йошикаге механически открывал рот, глотая поднесенную Рейной еду, его взгляд был остекленевшим, устремленным куда-то сквозь нее, в глубины его нарушенного порядка. Рейна же смотрела прямо на него, и в ее глазах, помимо усталого раздражения, мелькало что-то вроде болезненного, искаженного любопытства, будто она изучала реакцию подопытного на нелепый стимул. Затем это заклинание лопнуло. Они поняли это почти одновременно. Кира моргнул, и его брови медленно поползли вверх, выражая предельную степень брезгливого недоумения. Юкава фыркнула — короткий, резкий, почти невольный звук, в котором смешались издёвка и отвращение к самой себе. — Это идиотизм чистой воды, — прошипел мужчина, отводя её руку с вилкой. — Согласна на все сто, — парировала Рейна, резким движением отбирая свою тарелку обратно. — Твои педагогические методы, Кира, хромают на обе ноги. — А твои манеры, Юкава, заставляют усомниться, что ты вообще Homo sapiens, а не какой-то неотесанный гоминид, — холодно бросил он, с отвращением ставя свою тарелку на стол с тихим, но чересчур резким стуком. Без лишних слов, с синхронностью, выдававшей общее желание поскорее прекратить эту комедию, они поменялись тарелками. Никакого «из рук в руки» — просто передвинули по столу, будто разминируя бомбу. Последующие минуты прошли в гнетущей тишине, нарушаемой лишь стуком приборов о фарфор. Каждый доедал своё, уткнувшись взглядом в тарелку, стараясь не встречаться глазами. Атмосфера была настолько плотной, что её, казалось, можно было резать тем же ножом, что лежал рядом с Киром. Закончив, Рейна встала, взяла не только свою, но и его тарелку, и направилась к раковине. Это был жест превентивной обороны. Чистая посуда — на один потенциальный повод для придирок меньше. Она вымыла всё тщательно, почти до скрипа, поставила на сушку и, не глядя на Йошикаге, который молча наблюдал за ней из-за стола, прошла в прихожую. Взяв свой потертый портфель, она присела на краешек табуретки и начала выгружать учебники и тетради. Практика, конспекты, бесконечные списки препаратов… Мысли о будущем, ради которого она терпела всё это, на секунду притупили остроту сегодняшнего вечера. И тут из толстой папки по терапии выскользнула и плавно опустилась на пол сложенная вдвое бумажка. Рейна закатила глаза, узнав её. Бланк из деканата. Официальное подтверждение того, что «студентка Юкава Рейна, пострадавшая в результате пожара по месту жительства, не получила серьезных физических и психических травм, препятствующих прохождению клинической практики». Без этой печати и подписи её просто не допустят к пациентам. Вздохнув, она подняла листок и, волоча ноги, поднялась по лестнице в свою каморку. Усевшись на скрипящую раскладушку, она достала ручку. ФИО, номер группы, адрес временного проживания… Всё заполнялось на автомате, пока взгляд не упал на графу «Дата рождения». Рейна замерла, кончик ручки замер в сантиметре от бумаги. Она нахмурилась, пытаясь выудить из памяти точную дату. В голове всплывали обрывки: весна, уже тепло, но не жарко… Апрель. Точнее? Двадцатые числа? Или начало мая? Черт. Она откинулась на спинку кровати, с силой потерев переносицу. Паспорт. Надо просто заглянуть в паспорт. Поднявшись, она начала неспешные, а затем всё более активные поиски. Перетряхнула содержимое портфеля, заглянула под кровать, проверила карманы немногих висящих в углу вещей. Нигде. Может, выронила, когда перетаскивала свои пожитки? Спустившись обратно в прихожую, она принялась водить руками по полкам, заглядывать в ящик для обуви, сдвигать куртки на вешалке. — Что ты ищешь? — раздался сзади ровный, но полный подозрения голос. Кира стоял в дверном проеме гостиной, наблюдая за её метаниями. — Паспорт, — буркнула Рейна, не оборачиваясь. — Заполняю дурацкий бланк для практики, надо дату рождения указать. Фраза повисла в воздухе, и Рейна сразу же поняла свою ошибку. Она мысленно пнула себя за болтливость. За спиной воцарилась тишина, но далеко не спокойная. — Повтори, — тихо, но очень четко произнес Кира, делая шаг вперед. — Тебе нужен паспорт, чтобы узнать свою дату рождения? — Ну, да. Я… запамятовала. С кем не бывает, — ответила Рейна, обернувшись. — С кем не бывает, — он повторил её слова медленно, с ледяной издёвкой. — Дата рождения — это не номер телефона случайного однокурсника, Юкава. Её не «забывают». Её не помнят только в двух случаях: если человек страдает тяжелой амнезией, что маловероятно в твоем случае. Или... если документ фальшивый, а личность — измененная. У тебя криминальное прошлое, да? Из-за которого пришлось всё сменить. И теперь ты, со всей своей… нестабильностью, живешь в моем доме. Он сделал еще шаг, и пространство прихожей внезапно стало тесным, опасным. — Я не привлекаю к себе внимания. Никакого. Особенно внимания властей. Если за тобой кто-то следит, и ты способна на такое, — он кивнул в сторону ее комнаты, намекая на убийство Сакурая, — то я ни за что не допущу, чтобы такой человек находился под моей крышей. Это неприемлемый риск для моей тихой жизни. Рейна, сначала ошарашенная таким резким наездом, почувствовала, как в груди закипает знакомая, едкая злость. — Что ты вообще несешь? — выплеснула она, сжимая кулаки. — Нихуя я ничего не меняла! Я не занимаюсь ничем нелегальным! Ну, кроме… — она махнула рукой, — кроме того, что нас объединяет. И что такого, если я просто забыла, когда у меня день рождения? Кира смотрел на нее с нескрываемым, почти клиническим недоумением. — Почему? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала не только злость, но и искреннее непонимание. — Я отношусь к этому празднику со скепсисом, это просто отметка в календаре. Но даже так… Меня поздравляли. В детстве — родители, тортом. Сейчас — коллеги, формальными открытками. Я прекрасно помню свою дату рождения, как и все остальные. Как можно её не помнить? — Потому что мне похуй, Блонди, — сказала она плоским, лишенным эмоций тоном. — Просто похуй. Для меня это не событие. Это никогда не было событием. Я не праздную. Знаю только, что где-то в апреле мне становится на год больше, и всё. Это так же обыденно, как смена сезона. Ты можешь назвать точный день, когда листва стала максимально зеленой в прошлом году? Нет? Вот и я — нет. Кира молчал, его нахмуренный взгляд скользил по её лицу, будто он пытался расшифровать сложный, противоречивый код. Его гнев не утих, но был оттеснен нарастающим, холодным удивлением. Рейна, махнув рукой, снова принялась за поиски. И нашла. Совершенно случайно, задев рукой его темно-синее пальто, висевшее на крючке. Паспорт выскользнул из внутреннего кармана и шлепнулся на пол. Видимо, она сунула его туда в день переезда, на автомате, и напрочь забыла. Подняв, Рейна раскрыла его и начала искать нужную страницу. Её глаза скользнули по необходимой строчке. Она замерла на секунду. Потом бровь её дрогнула, и на губах мелькнуло что-то вроде призрачной, абсолютно безрадостной улыбки. — О, — просто сказала она. — Гляди-ка. Позавчера мне исполнилось двадцать шесть. В её голосе не было ни капли сожаления о пропущенном празднике, ни ностальгии, ни грусти. Было лишь легкое, отстраненное удивление, с каким констатируют неожиданный, но малозначительный факт: «О, оказывается, колибри могут летать задом наперед». Не сказав больше ни слова, она поднялась наверх, оставив Киру одного в прихожей. Он стоял неподвижно, всё такой же нахмуренный и озадаченный. Гнев постепенно оседал, оставляя после себя странную, неприятную пустоту. Он не мог понять. Не праздновать — ещё куда ни шло. Но не знать? Не помнить дня, который является точкой отсчета твоего существования? "Кто же она такая на самом деле?.."

★······★······★

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь равномерным, едва слышным шуршанием ручки по бумаге. Рейна, сгорбившись над учебниками и новыми тетрадями, погрузилась в мир латинских терминов, схем кровообращения и списков фармакологических групп. Абсурд ссоры из-за дня рождения, напряжение совместной трапезы — всё это отступило перед рутинной необходимостью восстановить утраченное. Работа захватила её, став своеобразным щитом. Штрих за штрихом, страница за страницей, она выстраивала небольшой барьер из знаний между собой и навязчивыми мыслями. Внизу, в гостиной, давно стихли звуки. Йошикаге, следуя своему расписанию, выполнил все необходимые вечерние процедуры, проверил замки и лег спать. Рейна закончила лишь к часу ночи. Последнюю точку она поставила с чувством глухой физической усталости, от которой ныла не только рука, но и все тело. Вставая, она потянулась, отчего тихо хрустнули суставы. Быстро умывшись прохладной водой, она скинула с себя джинсы и толстовку, оставшись в просторной футболке, и повалилась на тонкий футон, стоявший в углу кладовки. И сразу же, едва свет настольной лампы погас, тьма набросилась на неё не как покров, а как живая, вязкая субстанция, от которой ей было максимально дискомфортно. Перед внутренним взором, не спрашивая разрешения, возник он — Сакурай Ичиро. Его взгляд, полный не столько ужаса, сколько какого-то странного, пронзительного понимания, устремленный прямо на неё. Очередная галлюцинация. Образ парня был призрачным, полупрозрачным, но от этого не менее мучительным и ужасающим. Острая, режущая волна вины, которую она в последние дни научилась притуплять, уже не накатывала с прежней силой. Она зажмурилась, затем резко открыла глаза и щелкнула выключателем лампы. Мягкий желтый свет залил углы комнаты, разгоняя реальную тьму, но не внутреннюю. Голос начал звучать у неё в голове, тихий, настойчивый, лишенный искажений, отчего он казался ещё более подлинным. Не страшно тебе? — спрашивал голос Сакурая беззлобно, с почти клиническим любопытством, — Жить здесь, под одной крышей с ним? С тем, кто разрывает женщин на части ради своих извращенных фантазий? Ты каждую ночь засыпаешь в нескольких метрах от монстра. Рейна стиснула зубы, впиваясь взглядом в потолок, пытаясь сосредоточиться на текстуре штукатурки. Молчание было её ответом и её тюрьмой. Ах да, — голос мягко рассмеялся, — Я и забыл. Тебе нечего бояться, верно? Ведь ты теперь такая же, как он. Одного поля ягоды. У-БИЙ-ЦА. В груди у Рейны что-то сжалось, перехватив дыхание. Сердце заколотилось с животной паникой. Она попыталась сделать глубокий вдох, но воздух будто бы не поступал. Тени в углах комнаты зашевелились активнее, почуяв слабину. Мысли путались, скатываясь в спираль самообвинения и ужаса. Она была на грани, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а стены кладовки смыкаются. И тогда её спас резкий, грубый звук. Портфель, прислоненный к столешнице, не выдержав неловкого движения её ноги под одеялом, с громким шлепком рухнул на пол. Тетради и учебники вывалились наружу с неприличным для ночной тишины грохотом. Рейна вздрогнула всем телом, как от удара током. Связь порвалась. Призрачный голос смолк, растворившись в наступившей тишине. Она резко села на футоне, обхватив голову руками, и несколько секунд просто дышала, слушая стук собственного сердца, который постепенно замедлялся, возвращаясь к норме. Ложиться обратно в эту постель, в объятия только что отступивших видений, не было сил. Дрожа от остатков адреналина и внезапной слабости, она поднялась и, будто лунатик, попятилась из комнаты, спустилась по лестнице и вышла на кухню. Холодная вода из-под крана была грубой, но благой реальностью. Она выпила целый стакан большими жадными глотками, чувствуя, как холод растекается по всему телу, принося ясность. Повернувшись, она уперлась взглядом в большое окно. За черным стеклом висела луна — почти полная, холодная и безразличная. Такая же, как в ту ночь, когда она стояла на этом самом месте, в грязных и обгоревших тряпках, прося кров у своего палача. И тогда, как сейчас, этот холодный свет почему-то принес не страх, а странное, немыслимое успокоение. Ощущение, что всё уже настолько плохо, что бояться просто нечего. Она медленно поднялась обратно на второй этаж. Но вместо того чтобы свернуть к двери своей кладовки, её ноги замерли перед другой дверью — дубовой, закрытой, за которой спал Кира Йошикаге. Мысль, мелькнувшая в сознании, была настолько абсурдной, что сначала вызвала лишь горькую усмешку. Но тишина вокруг была слишком напрягающей, а память о только что пережитом страхе — слишком свежей. "Стоит хотя бы попробовать", — решительно подумала она, не отдавая себе отчета в истинных мотивах этого решения. Шагнув в свою комнату, она наклонилась к футону. Аккуратно, стараясь не скрипеть, она взялась за его край и потащила легкий матрас по деревянному полу в коридор, а затем — к самой комнате Киры. Устроив его почти вплотную к кровати блондина, она поправила сбившееся постельное белье и замерла, прислушиваясь. С его стороны не было слышно ни звука. Рейна тихо хмыкнула, удивлённая и немного раздражённая тем, насколько крепко и безмятежно может спать человек, несущий в себе столько смерти. Наконец, она легла, устроившись на боку. А потом её взгляд, привыкший к полутьме, различил черты лица спящего мужчины, слабо освещенные лунным светом из окна в его комнате. Он лежал на спине, и его обычно безупречно уложенные волосы теперь мягко рассыпались по подушке, обрамляя лицо. Без своей напряженной дневной собранности, без жесткой укладки, он выглядел… иначе. Моложе. Острые скулы теряли свою хищную определенность, смягченные тенями и непривычным беспорядком прядей. Рейна, изучая эти черты, с холодным удивлением констатировала: она не дала бы ему его тридцати трех лет. В этом странном, уязвимом покое была какая-то обманчивая безвредность. Она поймала себя на этой мысли и внутренне поморщилась, отбросив её прочь, как опасную ересь. "Концентрируйся на сне," — приказала она себе, закрывая глаза. Но странное дело — тяжесть на душе, давившая её всего несколько минут назад, отступила. Навязчивые образы Сакурая не возвращались. Вместо них был лишь ровный звук чужого, спокойного дыхания. Она не понимала этого парадокса. Не понимала, как присутствие источника главной опасности в её жизни могло давать такое обманчивое, но осязаемое чувство безопасности. Доверять ему было верхом безумия. Но факт оставался фактом: здесь, в двух шагах от спящего убийцы, в холодном свете луны, падавшем на его безмятежное лицо, её наконец отпустило. Веки стали тяжелыми, дыхание выровнялось. И последним смутным ощущением перед погружением в сон было это самое тихое, необъяснимое и глубоко тревожное спокойствие.

★······★······★

Блаженная, бездонная тишина восьмичасового сна рассеялась в одно мгновение с мягким, но безжалостным щелчком внутреннего будильника. Сознание Киры Йошикаге проснулось ровно 7:00 часов утра, чистое, отдохнувшее, готовое к старту нового дня. Он откинул одеяло, сел на край кровати, поставил босые ноги на прохладный пол. Но вместо ожидаемой твердости паркета его стопа встретила что-то мягкое, податливое и теплое. Он споткнулся, потеряв равновесие с грацией срубленного дерева. Падение было недолгим, но шокирующим. Он не успел даже вскрикнуть, как рухнул всем весом на это неожиданное препятствие, услышав под собой сдавленный, сонный выдох. — М-мф! Блять… Рейна проснулась не от звука, а от внезапного удара и тяжести, навалившейся на неё. Её сознание, еще затуманенное глубоким, неожиданно спокойным сном, метнулось в сторону паники, но тут же застыло, распознав контуры ситуации. И ситуация эта была весьма абсурдной. Йошикаге, попытавшись отшатнуться от неё в первый же миг, когда тело его осознало, во что именно он врезался, вдруг замер. Его лицо, обычно такое собранное, было искажено полусонным непониманием, быстро перетекающим в ярость. Он попытался резко встать, но запутался в собственном халате, и вместо того чтобы возвыситься в грозной позе, лишь беспомощно взмахнул рукой. — Юкава! — вырвалось у него хриплым, пропитанным сном и бешенством криком. — Какого чёрта ты… что ты делаешь… Он обернулся к ней, готовый излить поток праведного гнева, и замолк. Рейна лежала на боку на своём футоне, раскинувшемся у самого порога его спальни, и смотрела на него снизу вверх. И не просто смотрела — она ухмылялась. Эта медленная, сонная, откровенно наглая усмешка застыла на её губах, а в глазах, еще влажных от сна, плясали искры дикого, вызывающего веселья. Гнев все еще клокотал где-то внутри мужчины, требуя немедленного выхода, но тело его будто наткнулось на невидимую стену. Он не мог оторвать от неё взгляда. И не мог двинуться с места. И тогда она подняла руку. Медленно, почти небрежно. Её пальцы, тонкие, с коротко остриженными ногтями без лака, протянулись к нему. Не чтобы оттолкнуть. Не чтобы ударить. Просто… поднялись. Движение было настолько неожиданным, таким интимным в своей бесцеремонности, что паралич Киры лишь усилился. Его фетиш, этот уродливый, глубоко запрятанный демон, в одно мгновение вышел из спячки и уставился на приближающуюся конечность с гипнотическим, животным вниманием. — Ну и поза, Йошикаге, — прошептала она хрипловатым от сна голосом, и её пальцы легли ему на щеку. Нежно. Почти ласково. Кожа её подушечек была слегка шершавой от частого мытья с агрессивным мылом, но невыносимо живой и теплой. — Знаешь ли обычно такие встречаются в подростковых ромкомах. Или в порно пародиях. Её прикосновение обожгло его, как удар током. Но не болью. Чем-то гораздо более опасным. Его мозг дал сбой, захлебнувшись в противоречивых сигналах: угроза, близость, нарушение границ, тепло живой плоти, гнев, и этот всепоглощающий, постыдный интерес. Он даже не смог отдернуться. Рейна видела это. Видела, как дрогнула его нижняя губа, как глаза, широко открытые от шока, сузились, но не от злости, а от какого-то внутреннего, мучительного сосредоточения. Она знала, в какую клавишу ударить, и наслаждалась своей грязной властью. Лямки её простой серой майки сползли с плеч, обнажив острые ключицы и плавный, соблазнительный изгиб плеча. Ткань мягко обрисовывала контуры груди, и в полумраке раннего утра она казалась одновременно уязвимой и вызывающе сексуальной. Не специально, а именно так — естественно, небрежно, оттого еще более невыносимо привлекательной. Она не стала поправлять майку сразу. Вместо этого она медленно отвела руку от его щеки, позволив пальцам скользнуть по его скуле, и потянулась к одной из лямок. Движение было нарочито медленным, почти театральным. — Чего уставился? — голос её стал тише, интимнее, ядовитее. — По твоей физиономии не скажешь, что тебе неприятно. Наоборот. Словно кот, которого по шёрстке гладят. Хочешь, я и другую щёку поглажу? Или тебя больше интересует, что под этой тряпкой? Её грубые и двусмысленные слова повисли в воздухе. Кира молчал. Дыхание его стало чуть слышным, неровным. Он был пойман. Пойман её дерзостью, её телом в полумраке, этим откровенным манипулированием его самой постыдной слабостью. Он должен был кричать. Должен был схватить её за руку и вышвырнуть вон. Но его воля была скована. И тут взгляд Рейны скользнул мимо него, в сторону окна, и мельком — на часы на его прикроватной тумбе. Её глаза расширились. Всё напряжение, вся игра мгновенно спали с её лица, сметенные паникой. — Блять! Автобус! Оцепенение лопнуло. Рейна резко дернулась, как пружина. Её рука, только что ласкавшая его щеку, теперь уперлась в его грудь, и она с силой оттолкнула его от себя. Кира, не готовый к такому, откатился в сторону. Его спина ударилась о ножку кровати. — Отвали, Блонди! — бросила она уже на бегу, вскакивая на ноги и исчезая в дверях кладовки. Кира, ошарашенный случившимся, сидел на полу, опершись спиной о кровать, и слушал звуки хаотичной возни за стеной: шуршание ткани, лязг молнии на джинсах, приглушенные ругательства. Его щека всё еще горела там, где коснулись её пальцы. Его разум, наконец начавший работать, лихорадочно перебирал варианты реакции: гнев, приказ, угроза. Но момент был упущен. Через минуту она вылетела из кладовки уже одетая, на ходу натягивая на плечо сумку, волосы были собраны в небрежный хвост. Она пронеслась мимо него, не удостоив его взгляда. — Юкава! — наконец вырвалось у него, но это был уже не крик, а скорее хриплый, полный бессильной ярости выдох. Ответом ему был лишь звук хлопнувшей входной двери. Тишина, нарушенная, опоганенная очередным вторжением, вновь заполнила дом. Кира медленно поднялся с пола, поправил халат. На лице его не было ни злости, ни смущения. Только холодная ярость и непроницаемая маска. Он медленно выпрямился, сглаживая складки на одежде. Она посмела. Посмела войти в его пространство, потрогать его, сыграть на его слабости, как на дешёвом инструменте, и ускользнуть. Словно ничего и не было. «Ничего», — подумал он, глядя на смятый футон у двери. Пальцы непроизвольно сжались в кулак. «Вечером. Вечером мы с тобой во всём разберёмся, Юкава». И это была не пустая угроза. Это был холодное, безэмоциональное обещание.

★······★······★

Граница между рабочим днем и личным временем была для Киры Йошикаге столь же четкой и незыблемой, как линия горизонта. Ровно в 20:00, отложив в сторону последний отчет, он покинул отдел «Kame Yu», его шаги мерно отстукивали по тротуару ритм безупречного распорядка. В голове уже был выстроен план вечера: тот самый разговор с Юкавой. Он мысленно оттачивал фразы, которые должны были расставить все точки над «i», загнать её обратно в жесткие, понятные ему рамки. Наказание за утренний инцидент должно было быть не эмоциональным, а полноценно административным — как выговор нерадивому подчиненному. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Войдя в прихожую, он инстинктивно прислушался, ожидая услышать шуршание страниц, скрип половиц или хотя бы тяжелое, раздраженное дыхание из-за двери кладовки. Но дом встретил его гулкой и абсолютной тишиной. Тишиной его одиночества, к которой он привык за долгие годы. Нахмурившись, он прошел на кухню. Футон у его спальни был аккуратно свернут и прислонен к стене в коридоре – единственный след её утреннего вторжения, который был и так уже давно ликвидирован. Но самой Юкавы не было. Он остановился, анализируя. Не было запаха еды, звука льющейся воды. «Работа? Учеба?» — деловито промелькнуло у него в голове. Но практика в больнице должна была закончиться часами ранее. Промозглое, раздражающее чувство лёгкого беспокойства попыталось пробиться сквозь ледяной покров его самоконтроля, но он тут же отогнал его, как назойливую мошку. Где она пропадает — не его забота. Его забота — установить правила. А раз её нет, значит, обсуждение откладывается. Неудобно, но не катастрофично. Сосредоточенно, с привычной тщательностью, он совершил вечерние процедуры: принял душ, тщательно вычистил и уложил волосы, переоделся в домашнюю одежду. Приступил к приготовлению ужина – лёгкого салата и рыбы на пару. Каждое движение было выверенным, экономичным, лишенным суеты. Он ел в полной тишине, наслаждаясь текстурой пищи и собственными мыслями, которые наконец вернулись к спокойному, упорядоченному руслу. Но к одиннадцати часам эта самая упорядоченность начала давать сбой. Рейна не вернулась. Дом оставался пустым и, что странно, от этой пустоты теперь веяло не привычным уютом, а каким-то напряженным ожиданием. Он перебрал газеты, проверил электронную почту, привел в порядок уже и так чистую гостиную. Его внутренние часы, настроенные на отход ко сну в 23:00, тикали всё громче. Мысль лечь спать, не завершив начатое утром «воспитательное мероприятие», вызывала глухое раздражение. Это был сбой в системе. Незначительный, но сбой. Кроме того, ему нужно было подстричь ногти. Эта мысль пронеслась быстро, мимолетно, как любая другая гигиеническая необходимость. Но осознал он её с запозданием в полминуты, и его взгляд, обычно такой рассеянный в привычных делах, резко, с почти животной сосредоточенностью, упал на собственные кисти. «Ногти? Разве я не стриг их два дня назад?» Да. Действительно. Ногти. За один день они отросли значительно больше обычного. Кончики пальцев, обычно увенчанные аккуратными, едва выступающими за плоть полумесяцами, теперь украшали четкие, твердые, слегка заостренные пластины бледно-розового цвета. Он знал, что это означало. И знал, когда они могли так резко вырасти. Только в одном случае. Когда эта наглая, бесцеремонная тварь лежала под ним, а её глаза, полные дерзкого торжества, сверлили его насквозь. Когда её рука — живая, теплая, с шершавыми подушечками пальцев — прикоснулась к его щеке с такой интимной, издевательской нежностью. О, да. В тот миг он очень хотел. Хотел придушить её, вдавить в этот жалкий футон, чтобы наглый огонёк в её глазах погас, сменившись сначала паникой, а потом пустотой. А позже… позже он бы забрал её кисти себе. Они были бы превосходным, живым трофеем, вечным напоминанием о её дерзости и его окончательной победе. Но в тот момент… в тот момент душила она. Не физически, а этой своей властью, этим похабным знанием его слабости. И пока он был парализован этим противоречием — между яростным желанием убить и гипнотическим влечением к тому, что должно было стать добычей, — его ногти росли с пугающей скоростью. Однако желание убивать испарилось так же внезапно, как и возникло, когда она, сломав заклинание бытовой паникой, оттолкнула его и смачно выругалась, убегая. Вместо ярости осталось лишь надоедливое раздражение и необходимость восстановить контроль. Поэтому сегодня новой «девушки» в его доме не оказалось. Не было свежего запаха плоти, звука ломающейся воли, липкого удовлетворения после завершения ритуала. Йошикаге был… рад? Скорее, удовлетворен. Его тихая жизнь не требовала дополнительных жертв сегодня. Но вместе с тем он испытал легкое удивление: из коллег никто не заметил этой внезапной длины. Почему?.. В любом случае это было хорошо. Он достал из ящика в ванной маленькие щипчики с неброским узором и принялся за работу. Процесс занял несколько минут. Каждый срез был идеально аккуратным, а каждый заусенец – немедленно удален. Крошечные и полупрозрачные обрезки он собрал белой салфеткой и перенес в небольшую стеклянную баночку с герметичной крышкой. На этикетке, напечатанной четким шрифтом, значилось: «1999». Баночка заняла свое место среди других, таких же, на полке в его спальне, в строгом хронологическом порядке. Сделав необходимые записи в своем дневнике, он взглянул на часы. Почти двенадцать часов ночи. Кира нахмурился. Так задерживать свой режим он не был готов. Его тело уже подавало тонкие сигналы усталости, мозг требовал положенного отдыха для поддержания эффективности на следующий день. Ждать эту Юкаву до полуночи, откладывая сон ради выговора? Это было бы уже не дисциплиной, а непозволительной уступкой. Он не сделает стольких жертв ради неё. Ни одной лишней минуты сна, ни одной клетки собственного отлаженного бытия. Методично погасив свет во всем доме, он поднялся в спальню. Дверь в кладовку напротив его комнаты была закрыта, за ней царила пустота и тишина. Он не позволил себе даже мимолетной мысли о том, где она может быть и что с ней. Сейчас это волновало его меньше всего. Кира Йошикаге лег в постель, поправил подушку и закрыл глаза. Дыхание быстро выровнялось, тело расслабилось, подчиняясь железной воле. Он уснул ровно в 23:40, на сорок минут позже обычного, но всё еще в рамках допустимого отклонения. Его сон, как и полагается, был глубоким, спокойным и совершенно безмолвным. Но даже так, спустя пару часов, крепость его сна была разрушена в одно мгновение резким, настойчивым вибрационным гулом. Йошикаге вздрогнул, не открывая глаз. Его сознание, погруженное в совершенную пустоту, с сопротивлением поднималось к поверхности, как батискаф со дна темной бездны. Он инстинктивно потянулся к прикроватной тумбе, нащупал холодный корпус телефона и поднес к лицу. Экран слепил в темноте. 06:39. Двадцать одна минута. Ровно двадцать одна минута драгоценного, запланированного отдыха была украдена. По лицу пробежала судорога глухого, чистого бешенства. Имя звонящего заставило его на мгновение замереть, мозг спросонья отказывался обрабатывать информацию. На экране светилось не «Юкава» и даже не «Рейна». Там, с вызывающей наглостью, красовалось: «МОЯ ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА(＃＞＜)» Сердце Йошикаге мерзко дрогнуло, не от волнения, а от оскорбленного, бессильного возмущения. Когда она успела? Как она посмела? Мысль тут же нашла логичное объяснение: пока он ждал ее вчера вечером, а она болталась Бог знает где. Он стиснул зубы, палец резко рванулся к красной кнопке, отрубая звонок. Он не собирался разбираться с этим сейчас. Сейчас он должен был вернуться в объятия сна, восстановить украденные минуты. Он швырнул телефон обратно на тумбу, перевернулся на другой бок и с силой зажмурился, пытаясь волевым усилием загнать сознание обратно в небытие. Тишина продержалась ровно тридцать секунд. Потом раздался стук. Не в дверь квартиры — в калитку ворот. Четкий, требовательный, наглый. И сразу за ним — хриплый и полный раздражения голос, резанувший утреннюю тишину Морио: — Кира! Эй, Блонди! Открывай, блять, я пальцы отморожу! Сон испарился без следа, как капля воды на раскаленной сковороде. Он раздраженно встал с кровати и провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него остатки усталости и налипший гнев. После этого Кира накинул на пижаму темный халат, нашел тапочки и вышел из дома. Улица встретила его предрассветным холодом. Мужчина шел к воротам, и каждый шаг отдавался в висках пульсирующим негодованием и возмущением. Пошарившись в карманах, он нащупал ключи и вставил его в замочную скважину. медленно открывая дверь. Рейна стояла на пороге, закутанная в свою потрёпанную куртку. Её лицо было бледным, под глазами лежали густые, почти фиолетовые тени. Волосы были сбиты в неаккуратный пучок, из которого выбивались пряди. Она смотрела на него взглядом, в котором смешались усталость, злость и что-то вроде детской обиды. — Зачем закрыл? — буркнула она первым делом, не здороваясь, словно он совершил личное оскорбление. Кира взглянул на неё сверху вниз, его голос прозвучал низко, ровно и ледяно. — Чтобы ко мне не лезли посторонние. Особенно в шесть тридцать девять утра. — Посторонние? — она фыркнула, и её дыхание превратилось в маленькое облачко пара. — Я тебе, по-моему, уже руку на щёку клала. Для посторонних как-то слишком. И, не дожидаясь приглашения, она бесцеремонно протиснулась мимо него в узкий проход, её плечо грубо задело его руку. Прошла в дом, скинув на пол в прихожей потрёпанные кроссовки, и потянулась, зевая так протяжно и громко, что, казалось, все Морио услышало этот зев. Йошикаге закрыл калитку, щелкнул замком и последовал за ней. Он стоял в дверном проеме, наблюдая, как она, не снимая куртки, плетется к лестнице. — Юкава, — его голос остановил её, как кнут. — Где ты пропадала? Она обернулась, прикрывая рукой новый зевок. — Работала. Училась. Жила, в общем. — Целые сутки? — его тон стал ещё холоднее. — Без предупреждения. И вернулась только под утро, будто с ночной смены в баре сомнительной репутации. Твое поведение крайне подозрительно. — Ой, отстань, — махнула она рукой, пытаясь пройти дальше. — Нет, — он сделал шаг вперед, и пространство прихожей снова стало тесным. Его голос понизился до опасного, почти бесшумного шепота, в котором не было крика, но была стальная неоспоримость. — Ты живёшь в моём доме. Ты связана со мной делом, которое при обнаружении гарантирует нам обоим крайне неприятные последствия. Если ты ввязалась во что-то криминальное, помимо нашего… сотрудничества, если за тобой потянутся, это приведут прямо сюда. Ко мне. Это неприемлемый риск. Скажи, где ты была. Или убирайся отсюда прямо сейчас. Я не буду терпеть угрозу моей жизни из-за твоей глупости. Он говорил спокойно, но каждое слово было взвешено, как гирька на весах, и последняя чаша явно перевешивала в сторону изгнания. В его глазах не было ни капли жалости, только холодный, прагматичный расчёт и готовность к решительным действиям. Рейна замерла, глядя на него. Усталость на её лице на секунду сменилась вспышкой гнева, но почти сразу погасла, уступив место чему-то более тяжелому и понурому. Она тяжело вздохнула, так глубоко, что, казалось, это далось ей с трудом. Плечи её обмякли. — Ладно, — прошептала она, её голос вдруг стал беззвучным и уставшим. — Ладно, чёрт возьми. Я… я была... Она потёрла виски, будто пытаясь собрать в кучу разрозненные, неприятные воспоминания. Взгляд её стал отсутствующим, ушедшим в себя. — Весь вчерашний день, всю ночь… Я… ★······★······★ Мысль автобуса, высказанная на бегу, оказалась не просто отмазкой, а инстинктивным вектором спасения. Ноги сами понесли её к остановке, сердце колотилось уже где-то в горле, отдаваясь гулом в ушах. Руки дрожали мелкой, предательской дрожью — не от холода, а от пост-адреналиновой тряски, когда тело наконец осознало, от какой пропасти оно только что отшатнулось. «Живёшь в доме серийного убийцы. Серийного. Убийцы. Ты водила пальцами по щеке человека, который забрал десятки женских рук. Ты видела его Cтенд. Ты знаешь, на что он способен». Эта мантра отстукивала в висках в такт её шагам. Тот момент на футоне — он ведь мог быть не случайностью. Она вторглась в его святая святых, в его спальню, нарушила каждый мыслимый и немыслимый барьер. Что, если его падение было не просто неловкостью? Что, если это был первый, спонтанный порыв? Рывок, чтобы схватить, придушить, а потом… а потом аккуратно, методично, с тем холодным блеском в глазах, который она мельком уловила, он бы стёр её с лица земли, как стёр детектива Сакурая? Бомба-монетка не оставляет следов. От неё не осталось бы даже пепла. Только пустой футон у двери и странное, внезапное затишье в его безупречном быте. «Автобус, автобус, надо бы свалить, пока он не опомнился, пока гнев не перевесил тот странный, гипнотический ступор и он не помчался ко мне сюда…» И тут, как по заказу судьбы, который, казалось, давно от неё отвернулся, на повороте показался нужный автобус. Он подъехал к остановке ровно в тот момент, когда она к ней подбежала, распахнув двери с шипящим звуком. Маленькая, абсурдная, но такая нужная победа. Уголки её губ сами собой дрогнули в едва уловимой, усталой ухмылке. Она запрыгнула внутрь, швырнув монету в кассу, и повалилась на первое свободное сиденье, прижав горящий лоб к холодному стеклу. Она была сама удивлена собой. Своей игрой. Своей выдержкой. Откуда это взялось? И тут до неё дошло. Опыт. Грязный, унизительный, выжженный в подкорку опыт Хьюстона. Там, в полумраке чужих квартир, в дурманящем тумане веществ и собственного отчаяния, она усвоила один урок: уязвимость притягивает хищников. А вот дерзость, наглость, показное бесстрашие — могут их ошеломить. Заставить на секунду задуматься, не недооценили ли они свою жертву. Она где-то читала об этом, в какой-то потрёпанной брошюрке по психологии выживания для одиноких женщин. Тогда лишь хмыкнула, цинично отметив, что её жизнь уже давно переплюнула любые брошюры. Но метод, усвоенный кожей и нервными окончаниями, сработал. Сработал, когда она назвала его «Блонди» впервые. Сработал, когда предлагала сделку, глядя в глаза Killer Queen’у. Сработал и сегодня утром, когда она использовала его же фетиш, его самую постыдную слабость, как щит и как оружие. Она обездвижила его не силой, а знанием. Этой своей рукой, которая была одновременно и приманкой, и угрозой. Но эйфория от маленькой победы быстро таяла, уступая место парализующему страху. Возвращаться в тот дом сейчас было равносильно самоубийству. Надо было выиграть время. Дать ему остыть, переварить случившееся, а себе — успокоиться. Университет стал логичным, почти единственным убежищем. Она отсидела все пары, превратившись в идеальную, незаметную студентку: конспектировала, кивала, делала вид, что погружена в лекции о патологической физиологии, в то время как её мозг лихорадочно прокручивал утренние кадры. После последней пары она застряла в пустых коридорах, бесцельно бродя между аудиториями. В больницу — нельзя, у неё ещё больничный после пожара. В «Kame Yu» — только в выходные. К друзьям? Им не до нее. Оставалось только одно место — холодные улицы Морио, но ночевать там в её состоянии… И тут её взгляд упал на экран телефона. В списке недавних вызовов, среди немногих контактов, висел один, сохранённый без имени, только с номером. Номер того пожарного, что помогал ей в ночь, когда сгорел её старый дом. Молодой парень, с открытым, немного озадаченным лицом, который так настойчиво хотел помочь ей. Рейна закусила губу, держа телефон в всё ещё слегка трясущихся пальцах. Потом вздохнула, и её палец потянулся к кнопке вызова. Раздались длинные гудки. И вот уже она почти готова была бросить трубку, когда на том конце взяли. — Алло? — мужской голос, молодой, немного усталый. Рейна сглотнула комок в горле. — Это… вы помогали на улице Джозенджи, там был пожар. Я попросила у вас номер. — А, да, конечно! — в голосе послышалась оживлённая теплота. — Девушка-медик, верно? Как вы? Всё в порядке? Её язык заплетался. Она бормотала что-то про временные трудности, про то, что не может вернуться на свою старую квартиру. Не врала, но и правды не говорила. Пожарный — его звали Кенджи — слушал внимательно, не перебивая. И когда она замолчала, исчерпав запас ложной бравады, он просто сказал: — Слушайте, у меня как раз есть свободная комната. Сестра уехала учиться в Киото. Она будет только рада, если там кто-то поживёт, присмотрит за цветами. Вы можете переночевать. Хотя бы сегодня. Это было слишком просто. Слишком добро. Слишком легко шло и опережало ее план. Рейна насторожилась, но усталость и страх были сильнее. Она согласилась. Когда Рейна пришла к нему, в её манерах не было и следа той потерянной, обожжённой горем девушки с места пожара. Она вошла в его небольшую, уютную квартиру с вальяжной, почти собственнической расслабленностью, будто была здесь не впервые. Осмотрела обстановку, кивнула, бросила: «Уютненько». Её усталость казалась не сломленной, а скорее развязной, как у человека, который может позволить себе быть не в форме. Кенджи, всё ещё немного ошарашенный её звонком и неожиданным визитом, суетился, предлагал чай, старался быть предусмотрительным. Рейна же, устроившись на его диване, как будто он был её законным местом, заметила взгляд, застрявший на полке с парой бутылок — одна из них, наполовину полная, была недорогим красным вином. — О, — произнесла она, и в её голосе зазвучали тёплые, хрипловатые нотки. — А это нам пригодится. Выглядишь напряжённым, Кенджи. Я — тем более. Не думаешь, что нам обоим стоит… расслабиться? Просто немного. За столь любезный приём. Он замялся, залепетал что-то про работу с утра, но протест был вялым. В глазах его, честных и чуть растерянных, промелькнул интерес. Рейна видела это. Она поднялась, сама взяла бутылку и два не очень подходящих стакана. Её движения были плавными, уверенными, полными немого обещания. — Не заставляй девушку пить в одиночестве, — сказала она, уже наливая. — Это дурной тон. Они выпили первый бокал почти молча. Второй — уже разговаривая. Вернее, говорил в основном Кенджи, разгорячённый алкоголем и её вниманием. Пьянел этот паренек быстро, как заметила Рейна. Он жестикулировал, рассказывая о сложной смене, о неудачной шутке начальника. Рейна слушала, кивая, её взгляд был томным и направленным куда-то в область его губ. Она сидела близко. Очень близко. И вот, во время особенно широкого жеста, его локоть, движимый вином и азартом рассказа, задел её бокал. Тёмно-рубиновое вино выплеснулось, оставив на её светлой, простой блузке безрадостный, растекающийся цветок. — Ой, черт! Прости, я… — Кенджи вспыхнул, засуетился, потянулся к салфеткам. — Сейчас, я всё уберу… я постираю, все отчистится! — Успокойся, — Рейна сказала это с лёгкой усмешкой, глядя на пятно. — Не велика беда. Это же просто блузка… — она вздохнула, делая вид, что колеблется. — Но жаль, что после пожара это, вообще-то, единственная уцелевшая приличная вещь. Новую купить всё руки не доходили. Кенджи тут же, с пьяной щедростью и чувством вины, выпалил: — Я дам тебе денег! На новую, конечно! Завтра же! Рейна лишь многозначительно улыбнулась в ответ, будто принимая не столько предложение, сколько дань. А потом, не отводя от него глаз, её пальцы потянулись к пуговицам на груди. — Ну, раз так, — её голос стал тише, интимнее, — эту уже не спасти. Ждать, пока ты принесёшь чистую футболку сестры, и сидеть в мокром тоже неохота. Она расстегнула блузку и бесстыдно стянула её с плеч, бросив на спинку дивана. Под ней оказался только простой, не слишком новый бюстгальтер телесного цвета. Кенджи замер, его взгляд прилип к обнажённым плечам, плавному изгибу шеи, линии, уходящей под ткань. Он покраснел ещё сильнее, кровь явно и мощно прилила куда следует, выдавая его с головой даже сквозь джинсы. Он заёрзал, пытаясь отвести глаза, но не мог. — Кенджи, — прошептала Рейна, пододвигаясь к нему так близко, что он чувствовал её тепло и запах кожи, смешанный с ароматом вина. Она положила ладонь ему на грудь, чуть выше бешено колотившегося сердца. — Расслабься, а? Ты слишком скован. И не надо притворяться, что не смотришь. Я вижу, куда падают твои глаза. И знаешь что? Мне это… нравится. Её голос был тёплым, хриплым и непререкаемым. Она не спрашивала разрешения. Она констатировала факт и предлагала логичное продолжение. И когда её губы впервые коснулись его, а её руки потянулись к пряжке его ремня, в её голове, за туманом дешёвого вина и разыгранного желания, холодной, ясной точкой горела одна мысль: «Деньги на блузку. И кров на ночь. И контроль. Хоть над кем-то».

★······★······★

Холодный рассветный свет уже пробивался сквозь жалюзи, окрашивая комнату в серо-голубые тона, когда Рейна почувствовала, как тело рядом с ней окончательно обмякло и дыхание Кенджи стало глубоким, ровным. Алкоголь и усталость взяли своё. Она осторожно приподнялась на локте, глядя на его расслабленное, беззащитное лицо. Мгновение странной, почти материнской нежности сменилось ледяным прагматизмом. «Деньги», — напомнила она себе, и её голос, тихий и ещё хриплый, нарушил тишину. — Кенджи. Про блузку. Ты обещал. Он что-то пробормотал сквозь сон, повернулся, и его рука потянулась к штанам, валявшимся на полу. Он вытащил кошелёк, не открывая глаз до конца, и сунул ей в руку несколько сложенных купюр. Тысячные. Их было больше, чем нужно на одну блузку. Намного больше. Рейна, сидя на краю кровати, пересчитала их в полумраке. В груди что-то ёкнуло — не радость, а скорее укол совести, такой же резкий и неожиданный. Она, считавшая себя циничной до мозга костей, вдруг не выдержала. — Эй, — тряхнула она его за плечо чуть сильнее. — Ты врубаешь, сколько даешь мне? Тут на десять таких блузок хватит. И на брюки в придачу. Кенджи приоткрыл один глаз, затуманенный сном и хмелем. Усмехнулся счастливой, глупой улыбкой. — И ладно… Купи несколько. Цвета разные. Тебе пойдёт… Мне не жалко. Он потянулся, чтобы обнять её, но его рука бессильно упала на простыню, и через секунду он снова погрузился в сон, словно отдав ей последние силы вместе с купюрами. Рейна сидела неподвижно, держа в руках деньги, пахнущие его кошельком, дешёвым вином и её же манипуляцией. Она тихо, беззвучно хмыкнула. Не над ним. Над собой. Над тем, как легко эта старая, почти забытая механика вернулась, будто и не было девяти лет попыток жить иначе. Она заставила себя подняться, аккуратно сложила купюры и спрятала в самый дальний карман своих джинсов. Потом нашла телефон, поставила будильник на пять утра и, отодвинувшись на самый край кровати, закрыла глаза. Сон не шёл. Она лежала и слушала его дыхание, чувствуя себя не гостьей, не соблазнительницей, а тенью, временным паразитом, сосущим тепло и наивность. Утром она сбежала тихо и быстро, пока он ещё храпел, придумав на ходу текст о внезапном вызове в деканат. Выскользнула на холодную, пустынную улицу, и только тогда позволила себе вздохнуть полной грудью. Похмелья не было — организм, закалённый прошлым, ещё помнил, как справляться. Была лишь глухая, знакомая пустота под ложечкой и странное, липкое чувство, которое она отказалась назвать стыдом. Дорога к дому Йошикаге казалась длиннее обычного. Каждый шаг отдавался в голове вопросом: «А что я скажу?» Оправдания для Кенджи были делом десятым. А вот оправдания для Блонди… Тот не купится на дежурные отмазки. Рассказывать ему, что она провела ночь у мужчины, было опасно. А рассказывать зачем — унизительно и смертельно глупо. Она не хотела, чтобы он видел её такой. Видел это отчаянное, грязное дно, на которое она сползла из-за страха перед ним же. Её раздумья прервал его голос, холодный и ровный, как лезвие. Она уже стояла в прихожей, а он, спускаясь по лестнице, уже полностью одетый и безупречный, будто и не ложился спать, остановил на ней взгляд. — Юкава, — произнёс он, и его глаза сузились, изучая её с ног до головы. — Эта футболка. Она не твоего размера. Слишком широкая в плечах. И, если я не ошибаюсь, крой… мужской. Рейна почувствовала, как кровь отливает от лица. Она сама не заметила, в какой футболке торопилась уйти — просто схватила первую сверху на стуле. Это была его, Кенджи, какая-то старая, с едва видным логотипом какой-то спортивной команды. «Опять провал», — пронеслось в голове. Но годы выживания в более жёстких условиях, чем этот чистый, стерильный дом, дали о себе знать. Она не смутилась. Наоборот, на её лице появилось выражение усталого раздражения. — Да какая разница? — буркнула она, снимая кроссовки с преувеличенной силой. — Моя вся в вине после вчерашней пьянки с одногруппниками. Выпили за… за сдачу зачёта. А эта валялась в общей куче вещей в общежитии у подруги. Взяла, что первое под руку попало. А рыться в твоих шкафах в поисках нарядов для себя я не собираюсь, если ты переживаешь. Она прошла мимо него, делая вид, что направляется на кухню за водой, но на полпути обернулась, будто вспомнив. — Да, и… извини, что разбудила. В шесть тридцать девять. На двадцать одну минуту раньше твоего священного подъёма. — В её голосе не было ни капли искреннего сожаления, только плохо скрываемая колкость. — В следующий раз буду тише стучать. Она повернулась к нему спиной, скрывая дрожь в коленях, и направилась к лестнице, оставляя его разбираться с этой смесью правды, лжи и циничной бравады. Главное было — не дать ему задать следующий вопрос. Не дать копнуть глубже. Она прекрасно знала, что он не поверил до конца. Но и поверить в самое гадкое — в её ночную аферу за пару тысяч иен — он, в своём высокомерном восприятии её как «неотёсанного гоминида», вероятно, тоже не смог бы. Это и была её узкая лазейка. Лазейка, пахнущая чужим вином и чужим постельным бельём. — Юкава, — остановил он Рейну, и его голос был лишён привычного для таких моментов металлического оттенка праведного гнева. Он звучал… задумчиво. — Насчёт вчерашнего утра. Рейна внутренне сжалась, готовясь к очередному ледяному разносу. Она уже собралась парировать чем-то едким про его неуклюжесть, но он продолжил, и её защитные механизмы дали сбой. — Я должен был тебя отчитать. Жёстко и без промедлений. За вторжение в личное пространство, за нарушение границ, за… этот цирк. — Он сделал небольшую паузу, его холодные голубые глаза изучали её лицо, словно разгадывали сложный ребус. — Но я этого не сделал. И сегодня, услышав твою очередную отговорку насчёт футболки, я тоже не стал давить. Понимаешь почему? Он не ждал ответа. — Потому что это неэффективно. С тобой, кажется, это не работает. Ты умудряешься выскользнуть. Использовать мою… — он едва заметно запнулся, — реакцию, как щит. Тем утром это было коварно. По-своему даже гениально. Никто и никогда не осмеливался… использовать это против меня. В его голосе прозвучало нечто, отчего по спине Рейны пробежал холодок. Это не было пустой угрозой или напыщенной, саркастичной похвалой. Это была констатация факта, произнесённая с холодным, почти профессиональным интересом учёного, обнаружившего новый, опасный и непредсказуемый штамм вируса. И затем тон сменился. В нём появилась та самая привычная сталь. — Но это не значит, что в следующий раз я тоже спущу тебе это с рук, Юкава. Не сейчас, так позже. Ты играешь с огнём. И однажды ты обожжёшься. Я просчитаю твою игру. Я обязан её просчитать. И тогда мы посмотрим, насколько эффективной окажется твоя тактика. Рейна нервно сглотнула, чувствуя, как сухость во рту становится почти невыносимой. Эта угроза, спокойная, методичная, без истерики, была в тысячу раз страшнее крика. Но показывать страх перед ним — значило проиграть сразу. Её выживание зависело от способности держать удар и наносить ответные, пусть и рискованные. И потому, вместо того чтобы отступить или пробормотать оправдание, она заставила губы растянуться в том самом, наглом, полууверенном подобии улыбки. Она даже слегка наклонила голову набок, делая вид, что обдумывает его слова. — Просчитывай, не просчитывай, Блонди, — её голос звучал нарочито расслабленно, хотя внутри всё было сжато в тугой комок. — Но раз уж ты упомянул нашу… гм… «сделку», то давай поговорим о её приятной части. Тот утренний инцидент — это был всего лишь небольшой, так сказать, ознакомительный петтинг. Флирт, если хочешь. А когда дело дойдёт до реального исполнения нашего общего… пункта? Про ублажение? — Она намеренно сделала паузу, давая ему прочувствовать всю нелепость и одновременно опасную интимность вопроса. — Ты же не планируешь вечно ограничиваться только взглядами и случайными падениями на мой футон? Или у тебя уже от этого оргазм? Брови Йошикаге медленно поползли к переносице, образуя глубокую складку, когда он услышал очередной ее колкий ответ. В его глазах промелькнуло редкое для него чувство — чистое, незамутнённое недоумение, смешанное с нарастающим раздражением. Он смотрел на неё так, будто она только что заговорила на древнешумерском. Он мысленно перебрал условия того вынужденного альянса. Да, этот пункт там был. Сформулированный ею, с её характерной циничной прямотой. Но в его сознании, строго разделявшем деловые соглашения и личные… предпочтения, это всегда существовало как некая абстрактная, почти теоретическая уступка. Как часть цены за её молчание и услуги. Нечто, что можно было бесконечно откладывать, имитировать или просто игнорировать, ссылаясь на обстоятельства. Мысль о том, что она может воспринимать это как реальную, ожидаемую часть их сосуществования, требующую практического воплощения, казалась ему абсурдной. И одновременно невероятно наглой. «Она шутит? — пронеслось в его голове. — Или она… действительно серьёзно?» Молчание затягивалось, и Рейна, наблюдая за сменой эмоций на его обычно бесстрастном лице, чувствовала, как крошечная, злорадная искорка торжества пробивается сквозь страх. Она сумела поставить его в тупик. Заставить того, кто только что обещал её «просчитать», самому столкнуться с неучтённой переменной в собственном уравнении. И эта переменная смотрела на него сейчас с вызовом, ожидая ответа на вопрос, который балансировал на лезвии бритвы между шуткой и смертельно опасным предложением. Рейна, выдержав его ошеломлённое молчание, хмыкнула коротко и сухо. — Ладно, вижу, ты в ступоре. Значит, будем решать по-взрослому, — заявила она, делая широкий жест. — Подай мне листок и ручку. У меня назрело кое-что гениальное. Йошикаге посмотрел на неё с таким скепсисом, будто она предложила лететь на Луну на метле. — Я не слуга. Бумага в верхнем ящике письменного стола в гостиной, ручки — в стакане слева. Бери сама. Рейна громко, преувеличенно закатила глаза. — Ну конечно, «не слуга», зато любитель упасть на даму с утра, — проворчала она себе под нос, но уже неслась в гостиную. Через минуту она вернулась, лихорадочно строча что-то на листке в клетку, оторванном от блокнота. Она прикусила кончик ручки, оглядывая свой труд, потом резко подняла на него взгляд. — Так, в какие дни ты обычно свободен? Ну, после работы? Йошикаге молчал, отказываясь участвовать в этом абсурде. Она махнула рукой. — Ай, похуй. Составлю, как есть. Она дописала ещё пару строк и с торжествующим видом протянула листок ему. На нём был нарисован календарь на текущую неделю. В воскресенье стояло жирное «ВЫХОДНОЙ». А дальше — странная разметка: «Понедельник, среда, пятница — Кира». «Вторник, четверг, суббота — Юкава». Он уставился на эту схему, медленно переваривая. — Что это? — спросил он ровным, но уже предупреждающим тоном. — Это расписание, глупенький, — объяснила Рейна с преувеличенным терпением. — Дни, когда наступает очередь одного из нас. Рукоблудить, если по-простому. Чтобы не было недопониманий и обид. Всё честно. Сначала он просто не понял. Его мозг отказался воспринимать смысл. Составлять расписание на… это? Это было настолько абсурдно, так выходило за рамки любого понятия о порядке, что вызывало лишь глухое недоумение. А потом в его сознании щёлкнул тумблер. Осознание пришло не волной, а ледяной иглой, вонзившейся прямо в лоб. Его взгляд, сначала просто ошеломлённый, резко поднялся с бумаги и впился в неё. В нём вспыхнуло чистое, неподдельное возмущение. — Ты… Ты тоже будешь… — он едва нашёл слова, его голос стал ниже и опаснее, — что-то делать с моими руками? Ты ожидаешь… отдачи? Он произнёс это слово, будто оно было неприличным и абсолютно неприменимым к ситуации. Идея, что его руки, объект его собственного, глубоко личного и извращённого культа, станут не только инструментом, но и… объектом её внимания, вызывала у него почти физическое отвращение. Это было вторжением на самый интимный, самый охраняемый уровень. — Я не позволю тебе делать с ними какие-то… извращения! — вырвалось у него, и в голосе впервые за этот разговор прозвучала не контролируемая угроза, а искренняя, паническая брезгливость. Рейна рассмеялась. Это был не притворный смех, а настоящий, хриплый и немного нервный. Его реакция была даже лучше, чем она ожидала. — О боже, твоё лицо! — выдохнула она, вытирая мнимую слезу. — «Извращения»… Да, Кира, я тоже буду ждать отдачи. Или ты думал, этот пункт в сделке был исключительно про моё бескорыстное служение тебе? — Она склонила голову набок, её взгляд стал изучающим и откровенно насмешливым. — Что ж, разочарую. Твои руки меня привлекают. Неиронично. Не в том смысле, что я хочу их отрезать и положить в карман, спасибо, я не психопат. Но как они выглядят, как ты ими двигаешь… Да. Мне это нравится. И раз уж мы тут завели эту дурацкую игру, я намерена в ней участвовать на равных. Так что привыкай, Блонди. Теперь у тебя по расписанию. Видя, как мужчина застыл, будто его внутренний компьютер дал фатальный сбой, брюнетка не смогла сдержать ещё одной, победной усмешки. На его обычно собранном лице читалось столько противоречивых эмоций — от шока и отвращения до какого-то дикого, невероятного недоумения, — что это было почти красиво. Он, архитектор смерти, мастер контроля, оказался в тупике, поставленный вплотную к части их сделки, которую он, видимо, считал пустой риторикой. — Эй, расслабься, — её голос прозвучал нарочито мягко, но в этой мягкости таилась острая, ядовитая игла. — Я же сказала — буду нежной. Не надо так бояться, будто я собираюсь откусить тебе пальцы. Хотя… — она прищурилась, делая паузу для драматизма, — идея, конечно, заманчивая. Но нет. Пока что нет. Она позволила шутке повиснуть в воздухе, а потом её взгляд скользнул на самодельное расписание, которое он всё ещё сжимал в пальцах. — Кстати, сегодня среда. Посмотри-ка. — Она ткнула пальцем в соответствующую клетку. — Рабочий день Йошикаге. Твоя очередь… наслаждаться. И прежде чем он успел опомниться, она плавно подняла свою руку и протянула ему. Не в жесте мольбы или просьбы. Это был жест дарения. Предъявления. Её рука висела в воздухе между ними, ладонью вверх, в полной, почти вызывающей покорности — но покорности, которая была тщательно просчитанным ходом. Он отпрянул, будто от раскалённого металла. — Нелепо. Это задержит меня. Я уже и так опаздываю из-за твоего утреннего представления. — Опаздываешь? — Рейна приподняла бровь, и в её глазах вспыхнул знакомый, наглый огонёк. — Секундочку. Я же разбудила тебя на двадцать одну минуту раньше. Значит, у тебя как раз есть этот самый запас времени. Тот самый, который ты так свято чтишь, — Она приблизила свою руку ещё на дюйм, почти касаясь его пиджака. — И потом… посмотри на неё. Разве можно отказаться от такого предложения? Это же было бы преступлением. Настоящим, эстетическим преступлением против самого себя, Блонди. Её рука действительно была достойна пристального изучения. В утреннем свете, падавшем из окна прихожей, она казалась высеченной из тёплого, матового мрамора. Не идеальной, а живой. Длинные, тонкие пальцы художницы или хирурга были чуть согнуты в расслабленном состоянии, обнажая изящные суставы. Кожа на тыльной стороне ладони была почти прозрачной, с легкой голубоватой сеточкой вен, проступающих близко к поверхности. На костяшках указательного и среднего пальцев виднелись едва заметные, светлые шрамы — следы забытых потасовок или неосторожности в лаборатории. Ногти были коротко и практично острижены, без лака, лишь с ровной, натуральной линией улыбки. От запястья, тонкого и хрупкого на вид, к основанию ладони шёл плавный, чувственный изгиб, а сама ладонь была испещрена тонкими, сложными линиями, которые в этот момент казались не просто бороздками на коже, а тайной картой, полной неведомых ему значений. Кира смотрел. Сначала с сопротивлением, с холодной яростью из-за того, что его загнали в угол его же собственными принципами и временем. Потом с нарастающим, неодолимым, патологическим интересом. Мысль о том, что он допустил это, что он стоит здесь и размышляет, трогать или нет, уже была поражением. Но запретный плод висел перед ним, тёплый, живой и бесконечно притягательный. Он медленно, почти нерешительно, поднял свою руку. Первое прикосновение было неловким, неуверенным, будто он впервые касался не предмета, а чего-то хрупкого и опасного. Его пальцы, холодные от утреннего воздуха, едва коснулись её ладони. Потом он обхватил её кисть — сначала кончиками пальцев, изучая структуру костей под кожей, текстуру сухожилий на тыльной стороне. Его сжатие было не сильным, а аналитическим, как будто он оценивал качество материала. Но затем что-то переключилось. Его движения стали увереннее, настойчивее. Его большой палец начал медленно, почти задумчиво, водить по её ладони, прослеживая главную линию жизни, ощущая чуть шершавую кожу на подушечках пальцев, которые часто соприкасались с бумагой, перчатками, ручками. Он перевернул её руку, и его взгляд прилип к внутренней стороне запястья, где под тонкой кожей отчётливо бился пульс — живой, быстрый, предательский ритм, выдававший если не её волнение, то само её существование. Он сам не осознавал, как допустил это. Как перешёл от категорического отказа к молчаливому, сосредоточенному исследованию. Как его собственное дыхание стало чуть глубже, а в глазах, обычно таких пустых и расчётливых, зажёгся тот самый странный, заворожённый блеск. Он изучал её руку с интенсивностью коллекционера, нашедшего редчайший экземпляр, и в этот момент всё остальное — работа, расписание, даже сама Рейна с её наглой ухмылкой — отступило на второй план. Была только эта конечность в его руках. Тёплая, живая, сложная и отданная ему, пусть и в рамках абсурдного, унизительного договора. И он, сам того не замечая, уже согласился на его условия. Йошикаге уже не просто трогал — он погружался. Его пальцы, сначала скользившие по ее коже с холодной аналитичностью коллекционера, стали замедляться. Он не просто изучал рельеф костяшек или рисунок вен на тыльной стороне ладони — он, кажется, начал запоминать каждую мелочь. Температуру. Едва заметную шероховатость на подушечках пальцев от постоянного контакта с бумагой. Тонкий, почти не ощутимый пульс под кожей запястья. Потом его голова сама наклонилась ниже. Рейна замерла, когда его губы — сухие и прохладные — коснулись кожи у самого основания ее ладони. Не поцелуй. Что-то другое. От этого прикосновения по ее спине побежали противные, предательские мурашки. Он вел губами вдоль линии жизни, будто читал невидимый шрифт. Дышал ей в кожу. Его дыхание было ровным, слишком ровным для человека, который делал что-то пограничное. А потом он поднес ее кисть к лицу и… втянул промежуток между ее указательным и средним пальцами между губ. Рейна аж вздрогнула всем телом. От неожиданности, от странности, от того, как это… плотно и тепло. Неловко. Слишком неловко. У нее вырвался короткий, сдавленный звук — не то вздох, не то подавленный стон. Его губы мягко сжались вокруг фаланг, язык на миг коснулся чувствительной кожи, и это было уже не исследование фетишиста. Это было что-то интимное. Слишком личное. Глупо, опасно и до жути откровенно. В голове у нее пронеслась мысль, ясная и холодная: «Господи, он целует мне руку. Серийный маньяк. А я стою и трясусь». Это было ненормально. Не по сделке. Не по их уродливым, удобным правилам. «Хватит», — прошипело у нее внутри, и тело среагировало быстрее сознания. Она дернула руку так резко, что чуть не потеряла равновесие. Ее пальцы выскользнули из его хватки, оставив в воздухе ощущение пустоты и внезапно оборвавшегося контакта. Йошикаге замер. Его глаза, секунду назад мутные от странной сосредоточенности, прояснились. Он смотрел на нее, а она уже пятилась к двери, засовывая эту самую, только что обцелованную руку в карман куртки, словно пряча улику. — Все, — выдавила она, голос срывался. — Ладно? Все. Мне в универ. Уже бегу. Она не стала смотреть на него, вывернулась, нащупала дверную ручку и выскочила на улицу, хлопнув дверью. В ушах гудело. Не от страха даже. От какой-то дурацкой, не к месту смущенной паники. Рука в кармане все еще горела. А Кира остался стоять в прихожей. Он медленно разжал свою пустую ладонь. На губах оставалось призрачное ощущение — не формы, не кожи, а чего-то другого. Ее реакции. Этого дрожащего вздоха. Он привык к страху, к ненависти, к леденящему оцепенению жертв. А это… это было ново. И поэтому раздражало. И поэтому застревало в голове назойливым, неразобранным фактом. Он провел рукой по лицу, сметая остатки странного транса, и посмотрел на часы. Работа. Порядок. Расписание. Но где-то на задворках сознания, в том самом темном углу, где жил его фетиш, теперь тикало что-то еще. Не просто желание обладать, а смутное любопытство. Что будет, если повторить? И услышать этот сдавленный звук снова?