Криминалист моего сердца

И сразу после окончания пар Женя пошел в холл, чтобы проверить, какая из лабораторий свободна — дабы ни один косяк студентов не ворвался посреди странного эксперимента и не увидел, с каким же усердием он обдает парами йода через специальную трубку картонный стаканчик, чтобы найти следы и снять их после с помощью самого примитивного скотча.  Преподаватель взял на вахте ключи — благо с бабушкой-охранницей он был в хороших отношениях — и направился прямиком на второй этаж, к лаборатории.  Стаканчик был в целлофановом пакетике — Боков поместил его туда как только допил кофе ( не пропадать же добру ), чтобы потом отнести его в лабораторию.  Коричневатый пар медленно поднимется через трубку, пока Боков стоит в респираторе и думает, какова вероятность того, что это был именно Злобин. Может пацану вообще что-нибудь в глаз попало, он и моргнул, а Женя его уже во всех смертных грехах обвиняет.  Пока отклеивается скотч, преподаватель думает, смысл вообще Ивану всю эту схему с кофе проворачивать. Злобин-старший, кажется, наводил страх даже на бывшего начальника Бокова в полиции, а в том, что этот непутевый студент был его сыном или другим близким родственником, Женя не сомневался.   Преподаватель однажды встречался с главой семейства — генерал-полковником лет пятидесяти на вид, со строгим и грозным взглядом — когда получал какую-то награду в присутствии коллег. Кажется, что-то вроде самой высокой раскрываемости в городе за год и всякая подобная хрень.  Уважаемое и авторитетное семейство, и напрашивался вопрос — нахера вообще Иван эту хрень мог затеять. Вроде оценки замечательные, знает много, так что в поблажках или задабривании учителей не нуждался, а главное — выведенные на стакане слова «…Только вас хочу :)». Ну что за хуйня?  Он снимает отпечаток с помощью скотча, сразу склеивая две стороны — чтобы не смазать папиллярных узоров. После включает электрический микроскоп — только он мог в полной мере показать поры на снятых ранее отпечатках. По порам, как известно всем учащимся на криминалистике, так же возможна идентификация следа — этот способ, как бы «неожиданно» не звучало, называется пороскопическая идентификация. Поры имеют свою неповторимую форму и размеры, что гарантировало точность сравнения узоров — а она была важна как никогда. Он кладет скотч под линзу микроскопа, после убирает его и кладет уже бумагу — нужен был средний палец, ведь именно его след он и снял со стаканчика — и пытается сравнить. Боков повторяет это действие ещё несколько раз, потом делает фото увеличенных следов, грузит их на ноут и накладывает друг на друга.  И кончено же, блять, они идентичны! Другого, сука, и произойти не могло — всей этой хренью занимался именно Ваня. Зачем, почему, а главное — нахуя? Женя не мог понять. Неужели Злобин действительно с ним… флиртовал?! Боков шлёпается на стул и накрывает лицо руками — и не дай бог сейчас его размышления кто-нибудь прервет. Он пытается выстроить в голове какую-никакую логическую цепочку но выходит, ровным счетом, хуёво. Жене тридцать девять, почти сорок, Ване около двадцать трех, плюс-минус год, разница в пятнадцать лет.  У Злобиных были деньги: в прошлый раз отец студента приехал в участок на машине, которых в Москве ездило три от силы, и которую полицейские могли увидеть только в каких-нибудь журналах на обложке. В конце-концов у самого Вани был отец, так что списать этот интерес на простой поиск отцовской фигуры было нельзя.  Бокову сразу вспоминает, что он пообещал прописать в ебучку тому, кто с ним так нагло флиртует — но сейчас, кажется, руки не могли подняться на этого парня. И хрен бы с ним с отцом-генералом, Женю вообще не волновало, какие последствия могут быть, если его честь задели, тут было что-то другое…  И Боков решает, что должен выпить. *** И кончено же, даже выпить Женя Боков нормально не мог.  Как все адекватные люди, заехал домой, переоделся после университета, в душ сходил, в порядок себя привел, то-сё, на часах уже девять, а он паркует машину около бара-клуба и всё думает-думает-думает.  Думает, что ему делать дальше, пока заходит внутрь неонового помещения, где играет поп-музыка. Думает о том, что хочет заказать, пока садится рядом с каким-то пьяным пацаном, лежащим на стойке. Думает, что глаза его подводят, когда в фиолетовом свете видит в человеке рядом черты Вани Злобина, а когда слышит знакомое выразительное «Блять.», то становится понятно, что жизнь решила угарать над Боковым по-крупному.  А студент, пьяный вдрызг, конечно, подумал, что ему просто кажется сидящий рядом преподаватель и выдал всё как на духу: что любит, что с самого начала года, что смотрит и не может не восхищаться. А потом, блять, падает в обморок, когда узнает, что Боков-то, оказывается, настоящий. Падает прямо на колени преподавателя.  А Боков что — Бокова вахуе.  И он берет Ваню на руки, объясняет барменше, что это его студент ( а девушка так удивляется, что Женя боится, как бы она не вызвала охрану ), и выносит его из клуба. Заводит свою машину, оглядывается на заднее сидение — там лежит парень в пальто, похрапывая. Ну, хотя бы живой. Боков старался выглядеть максимально нормально, пока проезжал мимо постов ГАИ, иначе объяснять всё было бы слишком долго.  Он заносит его в квартиру — оставляет свет выключенным, чтобы парня не разбудить. Под ноги, кончено, сразу бросается любимый пёс:  — Блять, Шо, тише. — и рослый щенок будто понимает, садится на пол и виляет хвостом. Он рад новому человеку в доме, особенно, если его можно хорошенечко обнюхать и облизать лицо. Помесь немецкой овчарки и какой-то дворняжки, которого Женя принёс домой с улицы, всего покалеченного и худого, как спичка. Оказался он в квартире, как думал по-началу преподаватель, на время — Боков надеялся потом пса отдать, но привязался настолько сильно, что так и живет пёсель с ним уже как два с половиной года, хоть как-то закрывая потребность мужчины любить и быть любимым.  Боков прямо так, не снимая ботинок , аккуратно шагает в жилую комнату — угловой стол с кучей бумаг, книжный шкаф, дорогущая подставка для собачьих мисок и двуспальная кровать, куда Боков аккуратно укладывает Ваню.  Взгляд привыкает к темноте и Женя видит, как в проходе стоит, всё так же виляя некупированным хвостом, Шо. Он то ли ждал своего хозяина, чтобы после молчаливо, взглядом спросить на кухне: « А кто это? Это же друг, да? Его можно понюхать? А поиграть с ним можно, да? », то ли решил, что и спрашивать-то ничего не нужно — если в нашем доме, значит наше. И Шо, конечно, проходит к кровати и запрыгивает на неё. Боков по-началу не разрешал псу спать с ним, но как-то так получалось, что утром они всё-равно просыпались вместе, и Женя просто, ну, забил. Собакен устраивается клубочком под боком у Вани, и как-бы Боков сейчас не звал Шо обратно, пёс скорее дождётся того, как Женя ложится рядом, чем встанет с уютного места.  «Пиздец ты предатель, Шо» — думает Боков, стоя в дверном проеме и глядя на причину того, почему он сегодня спит на диване в кухне. Ваня немного похрапывает, как и пёс, лежащий рядом — они смотрелись вместе очень спокойно, даже будучи темными силуэтами на Жениной кровати. Боков ищет сигареты, щупая карманы джинсов и, не находя, всё-таки идёт обратно в прихожку — может даже для того, чтобы наконец-то снять ботинки, может, чтобы найти сигареты в кармане куртки, а может, чтобы подумать.  Подумать над тем, какие наипиздатейшие решения он принимал за последние двадцать четыре часа: всё, начиная с того, что он говорил Злобину на паре, как вообще от решения оставить всё на самотек он перешёл к оперативной работе по делу о пиздюке, который таскает ему кофе, почему решил не набивать ебало Ване после того, как узнал, и схуяли вообще так случилось, что в баре был ИМЕННО Злобин, что за триаду этот Злобин в баре выдал и…   — Ёбаный пиздец… — Боков и забыл, что Ваня сказал. «Люблю с самого начала года, ты такой красивый, хуё-моё.» — и что с этим делать?  Что делать? — снимать штаны и бегать. И Женя раздевается, шагает прямиком на диван. Как говорила Марина — утро вечера мудренее.  *** Будильник, как и обычно, играет в 7:15.  Ваня ищет его рядом с подушкой, но звук исходит снизу, и Ваня не сразу понимает, что телефон сейчас в кармане пальто.  Где-то в глубинах сознания зарождается мысль по поводу того, почему же он вообще спит в уличном пальто на кровати, но рука тут же ложится на меховой бок домашнего питомца, пока Злобину не приходит в голову мысль — ведь его пёс совсем не такой… маленький. Его овчарка большая, красивая и уже не спит ранними утрами, обычно даже будит своего хозяина раньше назначенного времени.  И Ваня наконец открывает глаза — и не сразу понимает, где он. Он моргает один раз, затем второй, и так много-много раз, будто пытаясь разбить наваждение, но ничего не выходит. Напротив кровати, где он ночевал — стол с кучей бумаг, рядом книжный шкаф. Ваня прищуривается и смотрит названия произведений: «Криминалистика. Учебник», «Экономические преступления и их причины», «Маньяк Фишер», а так же на полке есть фото женщины — она стоит на фоне моря, улыбаясь и смотря в камеру.  Ваня пытается вспомнить, что было после того, как он усиленно бухал в баре, но воспоминания не появлялись: как он добрался до квартиры, кто его привел и чья это, собственно, квартира он не помнил. Книги указывали на то, что это человек из Ваниной области знаний — может, кто-то из однокурсников разрешил переночевать у него?  Злобин смотрит вниз и видит, что прямо около живота лежит собака — и смотрим своими большими черными глазищами на парня. Рука сама тянется погладить его снова, но пёс встает — и Ваня видит, что это и не пёс ещё, а щенок — и подходит ближе, немного проваливаясь в мягкой ткани покрывала. Лишь на секунду в голове мелькают мысли о том, что животное может быть агрессивным, но нет — собакен лишь смотрит в глаза, а после пытается обнюхать Ванино лицо.  Парень остается в остолбенении лишь на пару секунд, но за них пёс уже успевает исчезнуть в коридоре. Утро определенно началось странно.  — Шо, ты шо вскочил так рано? Разбудили, да? — из коридора слышится приглушенный голос, а значит, что хозяин дома.  Ваня садится, свесив ноги с кровати и его почему-то берёт какой-то необоснованный страх.  Почем он ничего не помнит со вчерашнего вечера? Что он делал вчера в баре: может, напился и танцевал, как сумасшедший, может быть, полез к кому-нибудь целоваться — что, впрочем, маловероятно — Ване в последнее время хотелось целоваться только с одним-единственным человеком.  Кто там, в темноте холодного коридора ждёт его? Кто из его одногруппников мог жить в такой квартире? Не хотелось столкнуться с чужими родителями, конечно, но…  Злобин вдыхает воздух, старясь будто измерить объём своих легких, а после выдыхает — и думает, чего же он там боится? Посмотрят с осуждением пару раз, посмеются, но ничего критичного.  И он, превозмогая тяжесть в ногах, встает и подходит к дверному проему — выглядывает и видит, что напротив есть дверь. Может, туалет или ванная комната, но сейчас его больше интересовал свет в конце коридора. В голове сразу же проводится параллель со светом в конце тоннеля, но Злобин старается сразу выкинуть её и идёт вперёд по каменному полу — парень где-то на задворках разума отмечает, что он с подогревом.  Кухня встречает теплым приглушенным светом — он горел над плитой, а рядом стоит, собственно, сам хозя… блять.  Нет-нет-нет, этого не может быть. Этого не должно быть. Около электрической плитки, держа в руке пластиковую лопатку, стоит Боков. Евгений Афанасьевич Боков, какого черта вообще вчера происходило? У его ног лежит пёс, который тут же подскакивает, завидев в дверном проеме гостя.  Женя замечает реакцию пса и тоже поворачивается, оставляя жарившуюся яичницу без присмотра.  — О, спящая красавица, с добрым утром. Садись, сейчас завтрак будет. — Боков кивает на стол-островок и отворачивается обратно к плите.  Ваня, немного ошарашено глядя на спину Жени, подходит к высоком стулу и оглядывает кухню. Всё выглядело по-странному современно: этот черно-бело-коричневый гарнитур, отсутствие узоров и даже диван позади него был накрыт однотонным серым покрывалом. Боков, кажется, немного не вписывался в этот минимализм — и только магнитики на холодильнике ( таком же черном и неинтересном ) немного разряжали обстановку.  Злобин не знает, как начать разговор, а вопросы в голове всё множатся. Он не знает, как тут оказался, связано ли это всё с кофе, который он таскал преподавателю последние дни, связано ли с тем, что Боков вчера получил его пальчики. Он пытается угадать чужие эмоции по движениям тела — какая-то детская привычка, которой его научила жизнь с отцом — они достаточно аккуратны, но это можно списать нежелание завтракать горелым.  Майка без рукавов, по-простому алкоголичка, не скрывает ни сильных рук, ни красивой шеи — Злобин вспоминает, что Женя раньше работал следователем в прокуратуре и подумал, что спортивная форма мужчины осталась ещё с тех времен — а на ногах черные свободные штаны. Ваня поднимает глаза на затылок мужчины и всё-таки решается задать вопрос:  — Извините, Евгений Афанасьевич, — отпрашивается прямо как на парах. — а как я тут оказался?  — Вань, ты что, вообще нихуя не помнишь? — Боков достает две тарелки и две кружки из посудного шкафа. — Кофе будешь? — Ваня испуганно кивает, слыша слово «кофе» из уст Жени.  Пока кипятится чайник, Боков накладывает яичницу с луком на красивые черные тарелки — их в шкафу целый набор, но они уже покрылись пылью за неиспользованием — и достает из хлебницы пару кусочков бородинского.  — Да, я не помню, как тут оказался и что вчера было. Я что-то натворил?  Женя поворачивается назад, отрываясь от нарезки хлеба лишь на секунду, его брови поднимаются совсем немного, — как обычно при удивлении — мужчина вздыхает и снова фокусируется на готовке завтрака, а Ваня вдруг чувствует, будто весь мир становится больше и страшнее. А Боков берет две тарелки и ставит их на островок, после идёт за вилками. И Злобину, вот неожиданность, становится неважно: он вчера напился ( стопроцентно ), после что-то натворил и сейчас будет есть завтрак на кухне у Бокова, а время на часах 7:31 — и нечего больше бояться, кажется, что всё уже сделано.  — Натворил хуйни ты, вот шо. Вчера я пошел выпить после того, как узнал, что ты мне таскал кофе… Ваня морщится и понимает, что самое худшее уже произошло — Боков знает, что именно он приносил ему те стаканчики, писал те фразы, флиртовал с ним. В голове мелькает много мыслей, он думает, что стоит сказать, что это спор-пранк-прикол, может быть и получится сойти за тупого студента с тупыми шутками.  — …а в баре тебя встретил. Ты был бухой в стельку, подумал, что я ненастоящий и наговорил мне такого — что любишь, жить без меня не можешь, то-сё.  Блять! Блять-блять-блять-блять. Мысли из головы будто выходят, кожа её холодеет — как после сильной истерики — и Злобин теряется. Ване страшно. Ваня хочет вернуться на день назад: хочется не носить стаканчики без перчаток, хочет не идти в тот бар, хочет отказаться от чужого дня рождения и перевести подарок на карту.  — Я шо хотел спросить-то, Злобин: шо это всё значит?  Боков смотрит на Ваню — парень будто стал олицетворением реакции на страх «замри». Мышцы его лица почти полностью расслаблены, как у трупа в морге, глаза закрыты и немного зажмурены, брови опущены, уголки губ, таких тонких и почти незаметных на контрасте с кожей, сейчас опущены вниз, но лишь немного. Одна часть волос немного закрывает глаза и у Жени появляется непонятное желание их  расчесать.  — Вань. — Боков щелкает пальцами перед лицом и глаза, грустные и испуганные, смотрят прямо на него. — Ты хули глаза закрыл, а? Типо в домике? Нихуя, давай уж по-нормальному взрослые вопросы решать, раз заварил всё это.  — Я ждал, пока вы ударите. — негромко отзывается Злобин, и Женю это так удивляет: он чувствует и жуткий стыд, и испуг за него, и нескончаемое желание посмеяться над заявлением, но ограничивается лёгкой улыбкой.  — По ебалу ещё заслужить надо. — он говорит с усмешкой и глядит Ване в глаза, заметив там слишком много слёзной жидкости. Неужели студент сейчас заплачет? Нет-нет, никаких слёз, чайник кипит, пугая резким щелчком, а Боков встает со стула, давая Злобину хоть какую-то передышку на подумать. Словно на допросе, когда лейтенант вышел покурить и у преступника есть время обставить легенду более правдиво — и Ваня этим временем пользуется.  Он думает, что терять уже нечего. Потеряно всё, последний рубеж сдан, а значит остаётся говорить честно и прямо — жизнь свела их на этой неживой кухне не для того, чтобы Ваня обманывал обоих — его и себя. Чтобы смотрел в карие глаза и лгал, говоря, что не видит там смысл последнего года жизни — может даже смысл, который искал всю жизнь.  Ваня всю жизнь был в подчинении. Даже неосознанно, он выбирал так, чтобы понравиться, чтобы нравилось, но не ему самому — матери, окружению, родственникам, а главное — отцу. Он слушался, пытался угодить, не получал в ответ ничего — потому что «чего ещё от тебя ожидать, я столько в тебя вложил». Но не вложил ни капли любви — только холод, пробирающий до костей и дальше, проходящий через ребра и таящийся незатянутой раной на сердце по сей день.  А Боков… Он другой. И по-началу могло ведь показаться, что они с отцом так похожи, но потом Ваня видит, как преподаватель любил своих студентов — каким-бы жестким он не был снаружи, каждый из них, несмышленых мышат, был для него небольшой, но причиной для гордости. Когда они знали предмет, когда могли выйти за рамки учебника и говорить больше, чем написано в книжке, когда пользовались знаниями в реальной жизни, когда Женя понимал, что он не отдаётся в пустоту — в те моменты взгляд Бокова был таким тёплым и добрым, может он даже излучал счастье.  Он улыбался редко, но эта улыбка могла ненадолго заполнить ту холодную рану в сердце, и когда Боков впервые улыбнулся так ему — именно ему, из-за него и для него — холод сменился на тепло, заставлявшее таять. И Ваня старался — он учил материал заранее, старался выделяться, но лишь немного, чтобы не мозолить глаз, делал на пятьдесят процентов больше, чем нужно, чтобы ещё хоть пару минут греться в лучах этого мужчины.  Эта чистая любовь, кажется, так и была бы тайной, скрытой, но сейчас Ваня смотрит на то, как Боков заваривал ему кофе — обычный Нескафе из банки — и думал, что делал всё правильно. Что судьба, может, решила подарить ему так много тепла, чтобы снег растаял, чтобы все раны срослись, а шрамы стали незаметны.  — Знаете, Евгений Афанасьевич… — Ваня хотел сказать так много одновременно, что не знал, с чего начать. Боков его перебил:  — Пока просто Женя. Думаю, после всего этого можно и на ты. — преподаватель ставит на стол две кружки из того же сервиза, что и тарелки. Яичница стынет, но сейчас вдруг стало так не до неё. — Хотя бы вне университета.  — Люблю я ва… тебя, Женя. Я говорю это в здравом уме и твердой памяти, не пьяным, не под наркотиками, перед настоящим вами, — тут же меняет. — тобой. Я в тебя влюблен ещё с октября, думал, что так переживу это. Я искренне не думал, что всё это так закончится. — Ваня выдыхает. — И теперь я точно заслужил пару ударов по лицу.  А на душе становится легко. Плевать на последствия, сделанного не вернешь, стоит лишь работать с настоящим. В настоящем Боков смотрит на него удивленно и отхлебывает кофе — черный, без капли молока. Он удивлен лишь на каплю от возможно, и конечно, ведь всё это он уже слышал.  Слышал, видел и чувствовал такие чувства к нему может быть лишь однажды, лишь пятнадцать лет назад, когда такая же третьекурсница, его одногруппница, смотрела на него тем же взглядом — ждущим ответа и правды, такой чистой и белой, чтобы ослепить любого неготового. На старой кухне общежития, с распахнутым окном, ранним утром — может быть, даже в четыре тридцать один — он тогда смотрел на неё и все понимал.  Сейчас Женя ничего не понимал. Не понимал, почему он, что же в нём такого особенного, такого, что может понравится — во что можно влюбится. Не понимал, что чувствует — может, только то, что вариант бить ебало стал не то, чтобы запасным, а запасным запасного и хуже, что не чувствовал ни злости, ни ненависти, ни отвращения. Хотелось разобраться: в себе, в нём, в этих чувствах. В своих и чужих желаниях, залезть прямо в корень мысли и понять, чего же хочет на самом деле. Он хочет помочь.  — Пиздец ты меня запутал, Вань. Я шо думаю — мне вообще нихуя не понятно, а такие вопросы надо решать на холодную голову, иначе можно дел нахуевертить, так шо давай как сделаем: мне нужен один месяц и я во всём разберусь. — он кашляет и тут же отпивает немного кофе: он приторно-сладкий, чтобы мозг побыстрее получил свою порцию глюкозы и начал работать, но сахар склеивает и без того сухое горло. — Мои последние отношения были шесть лет назад и я вообще нихуя не помню по части этой романтической хуйни, так что я тебе не даю своё согласие на какие-то отношения, но и отказывать я тоже пока не намерен. Сейчас моя голова просто взорвётся от произошедшего за последние сутки, я спал сегодня часов пять от силы и нихуя не соображаю. Хорошо, Вань?  Злобина будто обдает кипятком. Он много раз, как, кажется, и все влюбленные, прокручивал в своей голове то, при каких обстоятельствах однажды признается объекту симпатии — как напишет признание в тетради, как специально останется на пересдачу, как после выпуска однажды придёт и тогда аргументов отказать у Бокова будет гораздо меньше. Он прокручивал в голове много вариантов того, как преподаватель отреагирует на признание: как удивится, как без раздумий ударит парня так сильно, как только возможно, как будет смотреть с такой ненавистью и призрением, что рана в сердце поглотит Ваню полностью, даже варианты, в которых преподаватель признавался во взаимной симпатии — без сомнения, радужные фантазии — не могли просто так исчезнуть из головы, пусть и вероятность того, что они сбудутся изначально была равна нулю.  Этот вариант был замечательным — вариант, в котором он случайно проговаривается и решает не лгать, берёт наконец-то на себя ответственность, делает что-то не на радость другим — делает для себя. Вариант, в котором Боков не бьет, не ненавидит, он думает над решение — и это небольшое колебание в ответе давало так много надежд. Этот вариант, в котором Ваня сейчас сидел в квартире Боков и там и не попробовал ни кусочка остывшей яичницы.  Вариант, в котором на полу задремал Шо — их молчаливый свидетель — вариант, в котором любовь может дать свои ростки, в котором её может и не затопчут — этот вариант, который был настоящим. Его настоящим и возможно их будущим.