Криминалист моего сердца

Боков смотрит на утренний город.  Москва никогда не спит, и в этом Женя убедился уже давно. Раннее утро в деревне под Ростовом тихое и спокойное — солнце только-только начинает восходить, какой-нибудь петух обязательно попытается кукарекать и не замолчит, пока не разбудит всех спящих в ближайших домах. Около реки поднимется туман, трава мокрая, а на улицах никого нет.  Москва совсем другая. Боков смотрит вниз — там люди: куда-то торопятся, спешат, стоят в пробках в это холодное и бесснежное утро. Смотрит и курит L&M — он хранит эти сигареты для особенно тяжелых ситуаций, чтобы после, вечером, получить свою порцию никотина. И хотя сейчас только начало дня, мужчина затягивается и снова думает-думает-думает.  Иван — или попросту Ваня, Женя так и не решил, как к нему обращаться — уехал домой. Вызвал машину, спустился вниз и под пристальным взглядом Бокова, стоящего на балконе словно на заставе, сел в черную бмв и уехал. Перед выходом выпил кофе и, кажется, немного взбодрился, надел ботинки, погладил Шо ( щенок был ужасно рад этому простому поглаживаю ), открыл дверь и уже было хотел выходить — но вдруг обнял Женю так сильно и крепко, как только позволяли ему силы. Много было чувств в этом простом, на первый взгляд, объятии.  Множество эмоций переворачивали изнутри сейчас обоих. Ваня чувствовал бесконечную благодарность, счастье, сердце колотилось, но не от страха — то ли от недавнего всплеска эпинефрина, то ли от настолько неожиданной реакции Бокова. Внутри всё меняется, много мыслей в голове крутятся, много решений — мозг будто пытается просчитать все возможные пути, его решения и свои — ответные — противодействия на эти, ещё не случившиеся чужие действия.  Боков, кажется, чувствовал отвращение. Где-то там, в глубине, оно обвивалось между позвонками, забиралось между ребрами и поднималось выше, к горлу. Трогало за голосовые связки, задевая кадык. И когда Ваня ушел, то Женя понял наконец — ни разу это нечто не касалось Злобина.  Касалось только самого себя — не из-за того, что пидор, не из-за того, что обнимал — из-за того, что задумался. Задумался о том, что всё может получится, о том, что дал надежду мальчику.  Что не сразу отказал, что посмел придать клятву, данную государству и ей.  Ах милая, милая Марина. Сгорела в госпитале от новой, неизвестной болезни — пневмония, высокая температура и постоянно кашель-кашель-кашель. Он вызвал скорую, ведь совсем не знал, как лечить — антибиотики давал, отпаивал её чаем с вареньем ( мама отправила, давно ещё ), но ничего не помогало. Больницы переполнены, но её всё-таки забирают.  А потом, спустя неделю — ужасную для него, Бокова Жени, неделю, когда он не мог попасть в больницу, когда он ночью не мог спать, думая только о том, что же там с ней, его Мариной, происходит, когда ждал, что она напишет, может хоть пару строк — спустя неделю ему сообщили, что она мертва. Сразу, как на работе узнали, то его посадили на карантин, но даже если бы этого не произошло, в управление он не пошел бы никак. Не встал бы, не поднялся бы с этой кровати, где они спали вместе, лежа на которой сейчас брал сигарету за сигаретой из пачки, пока весь блок не кончился.  Словно что-то горело в темной комнате, а дым поднимался вверх и вверх, вместе с мыслями и желаниями, и вот уже и потолка не видно, а всё пропахло сигаретами. Похоронами занялась мама Бокова — Женя не мог даже встать с дивана, а на кладбище пришел весь не побритый, с глазами красными, постоял пару минут над гробом, бросил горсть земли и уехал. И плакал после, дома, один-одинешенек, в окружении разве что её фотографий.  Вытащил его из этого пиздеца тогда Валера. Пару ударов по ебалу, выход на балкон, открытые окна и набранная горячая ванна вернули Женю в реальность. Он тогда, лежа почти по подбородок в воде, когда каждое движение отдавалось болью в застоявшихся мышцах — вот тогда Боков и пообещал себе помнить. Помнить и любить так, как любила она, не дать забыть, не предать чувств.  Он вылез тогда ради неё из ванны, впервые за недели поговорил с другим человеком, съел что-то, что можно назвать полезным, вроде даже оделся не в старую прокуренную одежду. Потом пережил этот карантин, ушел из ментовки нахер, переквалифицировался в педагога и стал направлять ребят на путь истинный — и всё ради неё. Когда было трудно, он глядел на её фото в рамке и ебашил в сто раз сильнее, даже понимая, что мертвецу уже и не важно, как он, где и с кем.  А теперь выходит так, что нихуя он будто и не любит её. Будто десятком минут назад он предал её, со всей любовью, как будто выбрал только что не ту, чей образ держал на плаву последние семь лет, а студента, которого знает полгода от силы.  А отвращение пробиралось к кистям рук, обвивая разом локтевую и лучевую кости, к самым кончикам пальцев, холодеющим от мыслей в голове. И вот черт, слезная жидкость почему-то копится в глазах:  — Блять… — и Боков тушит сигарету о раму окна, такую пластиковую и чистую. *** Злобин-младший открывает дверь в квартиру — старается тихо, незаметно, чтобы никто из домашних не услышал. Ваня, конечно, ждал вопросов — ждал криков, злого отца, скандала: и понятно, он ведь ночевал не дома, вчера пообещал уже в десять вернуться и не пить, а в итоге обманул. Отец не любит, когда его обманывают. Может, он уже уехал на совещание? Тогда получится отложить неприятный диалог хотя бы на несколько часов.   Ваня снимает ботинки и ставит их на пол, вешает пальто на плечики и уже почти проходит в свою комнату, но вот же чёрт! дверь кабинета отца открывается — значит услышал всё-таки — и холодный голос, обращаясь к крадущемуся, вопрошает:  — Где ты ночевал? — слова холодные, кажется, без капли заботы в тоне. Глаза суровые смотрят из под широких бровей, как будто сверлят дыры. Ваня отводит взгляд, как повелось ещё с детства — не смотреть в глаза, говорить почти шепотом и врать аккуратно, чтобы он не догадался.  — Папа, я… я был у однокурсника. Прости, что не позвонил — телефон разрядился. — парень поднимает глаза, но тут же отводит их обратно. Боится, как бы отец не увидел в них хотя бы намека на ложь: ведь тогда захочет проверить, отследить и на зло сыну, будто желая выиграть в неравной борьбе,  доказать, что юноша даже обмануть нормально не может.  Отец как-то особенно тяжело вздыхает, то ли с раздражением, то ли с разочарованием, цокает:  — На меня смотри. — Ваня тут же, по команде, поднимает взгляд, но в глаза мужчины всё-таки не смотри. Глядит на нос, на морщинки лица, на широкие — брежневские может даже — брови, на губы, но только не в глаза. — Иван, тебе двадцать один год. В твоём возрасте я уже отслужил в армии, получил звание лейтенанта и встретил твою мать, а единственное, что делаешь ты — так это сидишь на моей шее, в армии не бывал, планов на жизнь нет, как и стремлений. Я обеспечиваю тебя, ты живешь в моей квартире и учишься в лучшем университете страны, и всё благодаря мне. — тон мужчины становится все более холодным, голос громким, а выражение лица жестоким. — Так поимей уважение хотя бы к тому, что я для тебя делаю и выполняй тот минимум, что я от тебя прошу. Понял?  — Да… понял.  И Ваня ретируется в свою комнату. Он ненавидит эти разговоры с отцом — это постоянное давление деньгами, постоянное попрекание тем, что он ему должен. В горле стоит ком, кажется, что ещё немного и захочется что-нибудь разбить или сломать. Отец знает все рычаги давления, знает, что делает больнее всего, какие слова заставляют чувствовать холод.  Комната просторная — кровать, лазерная подсветка, компьютер и этюдник около стены — выпросил на Новый год. Ваня кидает телефон на кровать с такой силой, что он отскакивает, а после собирает сумку — быстрее, быстрее, быстрее.  Забегает в душ, но лишь так — сполоснуться, чтобы отмыться от вчерашнего пьянства —  потом почистить зубы, поменять одежду. Красная рубашка, отпаренная домработницей, приятно охлаждала кожу, а свитшот лишь добавлял тяжести образу. Ваня смотрит на картину авторства талантливого художника, висящую на стене напротив кровати, бросая грустный взгляд на лица близнецов — но лишь на несколько секунд, а после уже торопится в прихожу, надевая пальто и завязывая шарф.  Ване кажется, что он точно что-то забыл. Уж больно многое произошло за последние сутки и что-то, кажущееся не таким уж и важным, вполне могло просто вылететь из головы. Без особой спешки, будто осматривая каждую мысли со всех сторон, ища изъяны и недочеты, раздумывает.  Нельзя изменить то, что произошло — а на то, что только произойдет можно влиять лишь косвенно. Да и не изменишь будущее, не зная, что там произойдет: оставалось только стараться в настоящем.  И Ваня указывает промежуточной точкой в приложении по вызову такси кофейню, работающую рядом с университетом.  *** И конечно Злобин-младший планировал прийти за несколько минут до начала пары, поставить стаканчик на стол и сесть на своё место рядом с подругой. Но всё, как и обычно в последние дни, шло не по плану — как только Ваня поднялся на нужный этаж и нашел аудиторию, то увидел толпу одногруппников. Райкина стояла, опираясь на подоконник и всё так же листала что-то на телефоне — но как только увидела приближающееся красное пятно переферическим зрением, то сразу поняла, что это Ваня — и помахала.  Парень не сразу вспомнил, почему они стоят тут, в коридоре. Неужели ,если кабинет закрыт, то никто не додумался сходить за ключами? Да и где вообще Боков — точно не проспал, неужели решил вообще не приходить?  И тут в голову наконец-то приходит осознание — сегодня Евгений Афанасьевич назначил зачет, обычный промежуточный, но всё-таки влияющий на оценку.  Отправил вопросы за несколько дней, сказал, что никаких автоматов не будет. Злобин наконец-то подошел к Райкиной, которая встретила его приветливой улыбкой:  — Привет, Вань. Ты чего опоздал?  — Да я это, — он протягивает стаканчик с латте Наде. — вот, кофе купил тебе. Зачет уже начался?  — Ага, вот Евгений Афанасич только зашел, сказал, что по алфавиту будет вызывать, как распакуется там. Я эти вопросы всю ночь штудировала, столько кофе выпила, думала, прям там инфаркт хватит. Ты-то готов?  Ваня готов был, может быть, процентов на сорок. Он знал материал, но вопросы не открывал — планировал, как и все порядочные студенты, начать готовиться в ночь. Если повезет, то удастся сдать хотя бы на четыре — из-за тройки отец съест живьем и, может, заберет этюдник. В попытке хоть как-то улучшить положение, он открывает беседу, но файл с вопросами не грузится — либо закончился мобильный интернет, либо врубили глушилки перед началом.  — Честно говоря — нет. — Ваня инстинктивно прикладывает руку к шее и улыбается. — Всей душой надеюсь, что получится сдать на четыре или выше.  — Какие у нас высокие запросы, я вот надеюсь хотя бы на тройку. Этот Боков сумасшедший: вопросы у каждого года разные, у каждой группы тоже. — она отпивает горячий кофе, будто совсем не чувствует его температуры. — Интересно, ему заняться нехрен больше, кроме как по-ночам эти вопросы переделывать? Он спит вообще?  — Да, спит. — Ваня отвечает на вопрос не задумываясь, а подруга глядит с недоверчивой улыбкой на парня.  — А ты чего так в этом уверен? Ночами пробиваешься к нему в дом и воруешь ответы на тесты? Иначе я не понимаю, как ты так хоро…  Кабинет резко открывается и выходит староста — девушка коротких волос и завораживающих глаз, как отмечала про себя художественная часть Вани:  — Злобин, ты первый.  «Блять.» Ваня, только пришедший и толком не отдышавшийся, всё так же держа в руке подстаканник с двумя кофе, движется внутрь. Кто-то из группы говорит «С богом.», от чего становится не легче, а только тяжелее.  Парень захлопывает дверь за собой, и когда Женя видит его, то — в который раз — удивленно вскидывает брови:  — О, Ваня. Я думал ты не придешь. — Ваня проходит к столу и ставит один кофе на парту. Боков замечает это не сразу. —  Дома бы остался, проспался. О, ты опять за своё? На этот раз без всякой пошлятины по типу «Я тебя выебу»? — Злобин тут же отворачивается, со стыдом вспоминая недавнюю выходку, пока мужчина крутит стаканчик, но замечает там лишь нарисованное сердечко. — Нихуя себе, что-то ты в этот раз помелочился. Ну шо, выбирай билет.  Ваня смотрит на порядка тридцати штук билетов, не зная, какой выбрать. В любом случае, пересдача с Боковым — не худшая пересдача, и Ваня всё-таки выбирает лист, тут же переворачивая его: большими буквами написан номер и тема, которые сразу зачитывает Евгений Афанасьевич:  — Номер 27. «Понятие, задачи и система трасологии. Классификация следов в криминалистике.» — преподаватель ухмыльнулся и отпил кофе. — Смотри, прям твоя тема, Вань. Ну шо расскажешь?  — Трасология — это подсистема криминалистического следоведения, изучающая следы… — Ваня диктует определение, закрыв глаза. В голове сразу возникает страница из учебника, из которой Злобин как-будто «читает» текст.  — Вань, ты глаза-то открой, бить я тебя не собираюсь. — Женя подвигается чуть ближе, смотря на Злобина. Студент ловит чужой взгляд и всё напускное спокойствие спадает. Карие глаза чуть-ли не сверлят, утренний разговор всплывает в голове снова и снова, как Ваня признается, как Женя удивляется — но не ругается, не орёт, а принимает решение. Правильное и приятное решение, твёрдость и решимость в бездонных глазах тогда. Сейчас глаза эти в ожидании смотрели на студента, пока Ваня придавался мечтаниями.  — Вань, ты шо? — как-то даже обеспокоенно спрашивает Женя. — Совсем ничего не помнишь? Ваня глядит даже немного испуганно, когда понимает, что слова эти сказаны из чистой заботы. И ведь второй раз за утро Боков говорит фразу эту, обращаясь к Злобину, и второй раз за утро студент, как котенок из мема, глядит отстраненно-грустным взглядом и не знает, что сказать.  И сейчас, может, Ваня хоть что-то помнит по теме, но как только ловит на себе тёплый взгляд карих глаз, то чувствует, будто чужая рука сковывает горло, не давая ни шанса голосовым связкам. Пауза длится слишком долго, Женя не шевелится — в руке всё так же стаканчик, на столе текстом вверх билет, глаза в глаза, оба молчат. Наконец мужчина вздыхает и переворачивает билет обратно:  — Сделаю скидку на то, что сегодня утром ты просто не успел бы подготовится. Я назначу тебе время, в которое прийти на пересдачу. Позови следующего. — Ваня встает со стула. — Но учти, это в первый и последний раз.  — Хорошо, Же… Евгений Афанасьевич. — парень расплывается в счастливой улыбке, направляясь к двери. — И… Спасибо тебе.  Боков только коротко смеется и отвечает:  — Иди уже.  В коридоре Ваню встречают обеспокоенные однокурсники — первый, вернувшийся с зачёта для них словно разведчик, выживший после похода во вражеский стан и теперь ставший главным источником информации о враге. Его засыпают вопросами: «Злой?», «Сильно валит?», «Кто следующий?», но главный, конечно же «Сдал?». Хотя, может быть, многие уже и сами ответили на этот вопрос — на лице парня была улыбка, глаза прикрыты, словно от наслаждения, тут хочешь не хочешь, а подумаешь — точно сдал, ещё и на пятерку небось. Да и чего от отличника-умника ожидать?  Но когда зеленые глаза старосты с какой-то надеждой глядят в сторону Вани, парень лишь мямлит: — Пересдача.  Фразы «Пиздец.», «Я завалю.», «Хули он такой радостный тогда?» остаются сзади, когда рука подруги выдергивает его из толпы разочарованных студентов. Надя, кажется, удивлена не меньше однокурсников, хотя и старается это внешне не показывать. Она заправляет волосы за ухо и спрашивает озадачено:  — Он тебя что, завалил? — Ваня наконец-то покидает мир мыслей и быстро мотает головой, не в силе собраться и выдавить хоть пару строк. — И чего ты такой радостный, если на пересдачу идешь?  В голове шестерни крутятся быстрее обычного, решая, сообщать ли Наде радостную новости или оставить при себе? И с одной стороны, вроде, казалось что нечего ещё сообщать, ничего ведь и не решилось толком, но и не обсудить эту ситуацию казалось маловозможным — ведь ещё немного, и голова совсем кругом пойдет от последнего дня. А Райкина умная — советы даёт дельные настолько, что даже и не сразу пойдешь, что отношения были у неё всего одни, и те печально кончившиеся.  — Да я это… — Ваня нагибается чуть ближе, к девушке, чтобы точно услышала она, но не услышали посторонние. — Я ему признался.  И кивает в сторону двери в аудиторию.  — Кому? Живому что-ли? — там как раз стоял парень, кажется, молясь всем богам чтобы хоть на троечку. Ваня снова мотает головой, парень и девушка смотрят друг другу в глаза. Где-то в подсознании Ваня отмечает, что все дорогие ему люди, кажется, имеют карюю радужку, пока эти самые глаза Надя расширяет настолько, что сразу видно — дошло. — Погоди, Бокову что-ли? Ты ебнулся?  Райкина залазит в карман и достает пачку сигарет. Хотела растянуть её, но с происходящим в жизни друга половина её закончится ещё до вечера. Она медленно вдыхает — Ваня не ожидал такой бурной реакции, даже Боков, кажется, отреагировал спокойнее — а потом выдыхает, и так ещё пару раз. Ваня, прямо как нашкодивший шкет, ждёт её реакции и ругани, чувствуя смесь стыда и благодарности за такую реакцию на себя — она как-то отрезвляла.  — Учти, Злобин, я сейчас сдам зачет и мы идём в курилку, потому что такое дерьмо… блять, похуй. — и пошла в сторону двери.  *** Райкина ещё с детства хотела быть полицейским. Обостренное чувство справедливости на фоне постоянного избиения матери отцом. Мама её была дурой, как думала сама Надя, рассуждая о детстве, но дурой доброй. Учила заботиться о ближних, помогать животным, не врать — вообщем, всё по христианским канонам. Даже муж имелся, за которого женщина держалась всем руками: ну и что, что пьёт? зато деньги зарабатывает. Ну и что, что постоянно на выходных и по вечерам собирает собутыльников, жалуясь на политику и жену? зато детей любит. Ну и что, что побить может до потери сознания? У других даже и такого нет, грех жаловаться.  Тогда ещё Райкина решила, что хочет помогать людям. Когда они с сестрой стали сиротами, то плакалась в основном по матери: отца только иногда вспоминала, глядя на алкашей в барах и подворотнях. Воспитывала её бабушка — кажется, именно от неё передался матери добрый и мягкий характер, проблески которого видела она теперь и у сестренки. Сама же замечала, пусть и с отвращением иногда, что похожа на отца и лицом, и характером. В медицину идти не хотела — запугала тетя, что учиться долго и платят мало, — поэтому пошла в ментовку. Отучилась, экзамены даже не завалила, да сдала так хорошо, что с лучшими рекомендациями: умница, активистка, отличница, сестре помогает, золотая медаль и ГТО значки — пошла да и подалась на юрфак МГУ. Может и в шутку сделала это, но когда её приняли, праздновали они всей оставшейся семьей — бабушки и дедушки, сестра, брат мамы, тети всевозможные и знакомые.  В школе она не курила — пробовала один раз, что не очень ей и понравилось и от чего она сразу отказалась, но как только пришла в университет, то поняла, почему тут есть легальная курилка. И сейчас тушила уже вторую сигарету, пока в холодной тишине Ваня смотрел в пол, так же, как и младшая сестра смотрела, когда брала косметику её: со стыдом и неловкостью.  — Так, то есть ты вчера просто решил выпить…  — Да, а потом встретил Бокова, подумал, что он не настоящий и… чёрт, аж вспоминать стыдно, признался ему в любви. А Евгений Афанасьевич отнёс меня домой к себе, дал поспать…  — Погоди, ты, надеюсь, с ним не в одной кровати спал? — Надя, может быть, уже была готова ко всему.  — О господи! — Ваня всплеснул руками, а на уши покраснели. — Нет конечно, мы же не в фанфике про Пейтона и Т/И. Он на диване на кухне спал… Вот, завтрак мне приготовил, мы поговорили, я ему призна… — Стоп, блять, ты что?! — она начала кашлять, и из-за только что полученного дыма, который стал выходить, было похоже, что из неё изгоняют демона. Хотя Райкина была вполне похожа на демона сейчас, только Ваня ещё не понял, на какого из.  — Да, я ему признался. И он сказал, что подумает.  — Что, прям так и сказал?! — брови девушки подняты, она в ахуе смотрит на парня. — Блять, я не понимаю, что за Санта-Барбара у вас с ним происходит, но ты мне ответь, Вань: ты чё, бессмертный? Ты ему буквально — нет, ты послушай, ты признаешься в любви, ты, студент-парень, признаться в любви самому Евгению Афанасьевичу Бокову, и тут оказывается, что он даже не то, что не гомофоб, а «готов подумать»! Тебе так фартит, что я прям даже не знаю, сходи, блять, билетик купи лотерейный.  Райкина делает затяжку, дым поднимается вверх, Надя похожа на разъяренного быка из детских мультфильмов — они там так же пышат дымом, только из ушей, и Ваня сразу представляет, как у подруги дымятся уши. Мысли возвращаются в нужное русло, когда к ним заходит Дина — староста группы, чуть запыхавшись, она начинает:  — Вань, Евгений Афанасьевич просил передать, что пересдача завтра в шесть. — девушка смотрит на Надю, снова на Ваню и продолжает. — Так странно, что ты не сдал. Он нам всем автомат поставил, хотя так грозился, что их не будет, пришлось учить. Получается один пойдешь завтра.  И уходит. Надя не сдерживается от едкого комментария:  — Ты ему там вчера сосал всю ночь что-ли, что он так на автоматы рассщедрился? — и выдыхает клубы дыма.