Криминалист моего сердца

Часы над дверью показывали 17:49. Женя глядел на энки в журнале, стуча по столу карандашом — до назначенного зачета ещё десять минут, а Боков уже разложил билеты в ожидании студента. Темнота обволакивала кабинет, причудливые тени от столов образовывались под холодными лучами уличных фонарей, но глаза уже привыкли и даже различали слова на бумаге.  Ваня, видимо, не торопился, а Бокову оставалось только терпеливо ждать. Мужчина цыкает и тяжело вздыхает: он чувствовал себя ужасно странно, не так, как обычно. Злобин с своим признанием ворвался в жизнь Жени и перемешал всё, заменив спокойствие напряженными мыслями, а грустное одиночество на чувство неопределенности — как минимум на ближайший месяц.  Хватит ли Бокову времени подумать? — вполне. Воспользуется ли он им? — конечно. Мужчина занимался этим прямо сейчас. Прокручивал в голове плюсы и минусы, возможные варианты и решения. Не понимал собственных чувств, казавшихся противоречивыми и странными. Не понимал и чужих — но это простительно, в чужой голове свой порядок не наведешь. Да и, честно говоря, в своей тоже убраться бы не помешало.  С одной стороны — Ваня сам признался в любви, бесстрашно, прямо в лицо повторил всё тоже самое в трезвом состоянии на кухне, даже будучи твердо уверенным в том, что отхватит по лицу — всё равно не побоялся. Это не было сделано под давлением, в тех словах было много искренности — всё было правдой. Злобин был добрым, иногда даже чересчур, но честным и готовым отвечать за свои слова парнем. И, кажется, любил его, Женю, всей возможной юношеской любовью. Непонятной, неподконтрольной ему, Бокову, любовью. А с другой стороны Ваня — его студент. Отношения между преподавателем и студентом не запрещены законом или даже уставом университета, но и моральные нормы не дают таким отношениям существовать в полной мере. Злобин учился замечательно, но узнай кто-то о том, в каких отношениях он состоит с преподавателем — начнутся слухи, будто оценки ему любезно подрисовывали из-за любви, а дойди они до деканата… Женя не сразу даже ловит себя на том, что думает о начале этих отношений как о чем-то уже произошедшем.  А с третьей стороны — Марина. Потерянная ещё в давнем две тысячи девятнадцатом, она молчаливым ангелом хранила и оберегала вдовца, чьей женой когда-то была. Может это, конечно, и глупое воображение Бокова, может неготовность смириться с утратой — но мужчина твёрдо теперь верил, что однажды встретится с ней: и не важно, в другой жизни, как говорят буддисты, на небесах, как пишут в библии, он был уверен, что Марина всё ещё где-то рядом. Так имел ли он хоть малейшее право думать о возможных отношениях? Мог ли забыть о ней?  Дверь аудитории неспешно, со скрипом открывается, и с мокрыми волосами заходит Ваня. Через плечо перекинута сумка, а в руке…  — Вань, заканчивай с этим кофе. Меня так инфаркт хватит быстрее, чем ты ответа дождешься. — говорит Боков, пока парень ставит стаканчик из кофейни, ставший уже привычным за последние дни.  Злобин замирает, чуть замешкавшись, глядя в карие глаза, но после всё-таки опускает дно картонного стакана на преподавательский стол. — Ну шо, тяни билет? Или всё-таки расскажешь мне про трасологию?  — Трасология так трасология. — честно говоря, примчавшись вчера домой, Злобин первым делом повторил раздел трасологии, так что был готов, считай, на все сто. Сейчас он уже не чувствовал стыда, а сказанные Боковым в квартире утром слова успокаивали разбушевавшееся мышление. — Трасология изучает, будучи подсистемой следоведения, следы, отображающие внешнее строение субъекта или объекта с целью идентификации или отнесения оного к какой-либо группе. В первую очередь следы можно классифицировать по роду следообразующих объектов: человеческие, следы оружия, машинные или животные, а так же по механизму следообразования. Второе делится на множество подгрупп и подподгрупп, но основные — стати…  — Вань, ты притормози, а то так шпаришь, шо хрен перебьешь. Я тебе автоматом пять-то поставлю, ответь только — ты почему вчера на зачёте это всё мне не рассказал по-быстрому? Не поверю, шо не сдал бы хоть на тройку. Так нахуя? Глаза чужие смотрят вопросительно, ждут ответа, Ваня вбирает в легкие побольше воздуха — ведь нечего уже скрывать — и говорит:  — Да я, честно говоря, как-то не мог вам даже в глаза смотреть после утреннего, не то чтобы говорить. — он гладит заднюю часть шеи рукой и жест выдает крайнюю неловкость студента.  Бокову становится не по себе. Не начавшиеся ещё даже отношения уже плохо влияли на успеваемость парня, а это только начало — шо дальше может быть? Женя прекрасно понимал, что поблажек никаких давать не будет: потому что растит в первую очередь качественных криминалистов и полицейских, а не привыкших получать всё за красивое личико парней и девушек.  Личико Вани сейчас выказывает смесь ожидания и удивления, но смотрит всё ещё не на мужчину, а будто через него, может на доску — парень действительно был красивым, стоило признать. Боков себя, конечно, обожал разглядывать в зеркало и в который раз подмечать, какой-же красавец у мамы всё-таки родился, но даже между этих самолюбований мелькали мысли о морщинах, чуть желтоватой коже и часто красных от недосыпов глазах.  Снова смотрел на студента напротив и всё-таки не понимал — почему Женя? В группе столько красивых, молодых парней и девушек, но нет, Злобин-младший видимо никогда не искал легких путей и выбрал между всеми своими знакомыми именно почти вечно недовольного и хмурого преподавателя.  — Ваня, я вот не понимаю — почему я? — кофе, кажется, уже остыл, оставляя лишь приятный запах. — Ты ж мог в кого угодно…, а в итоге выбираешь деда с вечно хмурым ебалом?  Злобин улыбается, выдавая небольшое смешок и глядит на Женю. — Вы слишком к себе категоричны, Евгений Афанасьевич. И лицо у вас не хмурое — ну, только если иногда. Хотя тебе так даже идёт, сразу становишься похож на главного героя-детектива. — парень набирает в грудь воздуха. — А почему вы? На самом деле, что бы вы про себя там не надумали, Женя, ты очень хороший человек — ты этого, наверно, и не замечаешь, но то, как ты заботишься о студентах, твоя грубая, но понятная манера что-то рассказывать или объяснять, какие-то не заметные на первый взгляд жесты — все эти детали ужасно цепляют. Я по-началу думал, что это просто какое-то желание иметь отношения, а когда поймал себя на том, что готовлюсь к вашим лекциям раза в два усерднее, чем к остальным, то уже понял, что влюбился.  Парень выдаёт всё это как на духу, прямо в лицо и уже совсем не боится, как днём ранее.  Боков не знает, как отреагировать. Он не знает, как принять чужие чувства, что ответить на них и просто молчит, не в силах подобрать слов. Глядит только на Ваню, но глаза почти стеклянные — мыслями мужчина был не тут. Студент ловит эту паузу и принимает её тут же на свой счёт. Неужели сказал что-то не то, неужели ошибся где-то? Он судорожно пытается вспомнить, о чём сказать, что спросить, чтобы перевести тему.  — Жень, я когда у тебя ночевал… фото видел на стеллаже с книгами, а на фото женщина. Хотел узнать, кто это это — Ваня тут же спохватывается, понимая, что тему выбрал не лучшую. Залез в личное пространство, и тут же постарался оправдаться. — Ты можешь не отвечать если хочешь, я не настаива…  — Жена это моя, Вань… — и тут же, видя удивление вперемешку с непониманием на лице собеседника, добавляет. — Бывшая. Много мыслей в голове Злобина мелькают — не понятно ему то, почему её фото до сих пор стоит рядом с рабочим местом Жени, почему они развелись, и даже маленький укол ревности он чувствует, но понимает, что и ревновать там не к чему пока.  — Она бросила тебя? — выделяя второе слово, Ваня смотрит на как-то резко погрустневшего мужчину.  Неужели он до сих пор любит эту девушку? Даже спустя шесть лет, о которых упоминал Боков, неужели его чувства не умерли? Логическая цепочка сама достраивается в голове — раз дорожит ей, значит именно эта женщина бросила его когда-то. Но почему? Боков казался замечательным, таким искренним и настоящим. Сейчас выглядел он особенно грустно, хотелось его утешить — обнять, пожалеть, сказать, что она не стоит того. Что может, раз бросила, то и не любила вовсе.  — Жень, я понимаю, что тяжело заканчивать отношения после того, как даже в любви друг другу признались и расписались, но неужели не лучше просто забыть её и двигаться да… — Нихуя ты, Злобин, не понимаешь. — в мужчине закипает смесь из злости и мысли о том, что Ваня не хотел задевать его, Бокова, чувства. Но блять, слова чужие проходятся когтями по только зажившим ранам на сердце. — Умерла она, вот что.  Ваня чувствует себя не лучше — он думал, что та женщина бросила Боков, может изменяла, может не любила, но оказалось всё совсем иначе. И ведь теперь, кажется, что даже извинения никак не помогут исправить ситуацию, а только ухудшат её, какими бы искренними не были они со стороны студента. Это глупое желание угодить, показать, что он понимает Женю, что готов поддержать опять подвело его.  — Извините… — Ваня уже почти шепчет, чтобы не показаться чересчур радостным или энергичным, но Боков только поднимается и начинает складывать вещи: сначала билеты, после журнал и компьютер в сумку. Он выглядит разочарованным и Злобину стыдно. Что не предугадал, что не понял самостоятельно, что стал виновником этой сцены. Преподаватель будто торопится куда-то, когда быстрым шагом направляется к двери аудитории, когда перед тем, как окончательно оставить Ваню одного с мыслями в этом кабинете кидает быстрое «Ключи на вахту отнесешь.».  Злобин чувствует себя разочарованием. Как в детстве когда-то, в те моменты, когда отец хвалил брата и холодным голосом обращался к Ване, мол, равняйся. Когда успехи в учебе Вани приуменьшались, а всякие грамоты и медали брата ставили его чуть ли не на пьедестал родительской, даже отцовской больше, гордость. Когда Ваня не мог придумать и сказать что-то, что заставило бы отца улыбаться, но когда случайно вылетевшие и необдуманные слова брата заставляли Злобина-старшего смеяться и с гордостью говорить что-то вроде: «Вот сразу видно, мой сын.» Как будто снова не смог предугадать чужое поведение и реакцию.  *** Боков наконец находит пустое место на стоянке Троекуровского кладбища и паркует машину в абсолютной тишине — в дороге он не включал ни радио, ни музыку: Боков и так был на взводе, а вечно счастливый голос ведущего раздражал бы ещё сильнее.  Мужчина медленно идёт вперед, держа в руке букет из двенадцати белых лилий. Снег ложится белыми хлопьями на волосы, на куртку, на цветы. Боков останавливается около входя на кладбище: тут, на парковке, ещё светят холодным светом фонари, но там, внутри, на памятники падает только лунный свет, теряющийся между густых ветвей осин и сосен. Мужчина стоит, переминаясь, будто ожидая приглашения внутрь, а после медленно проходит по дорожке в темноту кладбища.  Неубранные дворником сугробы хрустят, на деревьях сидят птицы, может даже вороны. Ни одного человека, только где-то вдалеке он видит теплый огонек из домика сторожа. Кресты, статуи и монолитные надгробья — кажется, что именно тут смерть и жизнь пропадают. Остается только время, снег и свет луны, такой слабый и почти не падающий на землю. Казалось, что даже громко дыша можно было побеспокоить чьё-то одиночество.  Пробираясь между рядами, он видит знакомую оградку. Боков медленно, словно в забытье, тянется к щеколде и наконец входит.  Маня тут. В цинковом закрытом гробу, она спит уже шестой год. На надгробии написано «Бокова Марина» и дата смерти. Добрые глаза смотрят с памятника, теплая улыбка навивает воспоминания, Евгений встает на колени и нежно кладёт на каменную плиту букет лилий, но встать уже не может…  За шесть лет она из объекта нежной любви стала стимулом. Стимулом жить, трудиться и становиться лучше.  Мужчина стоит перед её надгробием словно в исповедальне, колени мокрые от снега, но Жене всё-равно — только тут он может быть полностью честен. Честен перед ней и с самим собой, не пытаться что-то скрыть, не надевать социальные роли — быть маленьким Женькой Боковым, смотрящим большими карими глазами на добрую тетю, которая гладила по голове и не ругалась, а только слушала и искренне сочувствовала — и хотела помочь.   — Мань, я… — слова застревают комом в горле, мужчина не знает, с чего начать. — я вляпался во что-то, я не знаю, что мне делать. Я, я…  Слёзы сами собой наворачиваются, Боков кусает губы сильнее — он не знает, что с ним происходит. Ему может даже страшно. И не показал бы он этой беспомощности никогда даже собственной собаке, но тут, сейчас, в пустынной кладбищенской тишине, когда вокруг ни души, когда кажется, что только он тут и есть — вот сейчас он наконец был готов признать собственную слабость.  Готов признать, что устал. Устал вывозить свою жизнь, устал принимать решения, устал нести ещё и груз ответственности за чужие чувства. От своих чувств устал он не меньше — ведь прекрасно понимает, что её больше нет. Но иногда всё-таки во сны пробираются воспоминания, такие тёплые и нежные. Но он всё ещё дорожит ей. Да и не перестал бы никогда дорожить, даже под дулом чужого пистолета он знает, что не отказался бы от неё. Её нет с ним, но она есть в голове, и всё это резонирует, образуя причудливую картину его личного, Боковского, одиночества.  Он не хотел бы ранить Ваню. Ваня, Ваня, Ваня… Что-то родное оказалось в этом хлипком, на первый взгляд, пареньке, носящим множество слоёв одежды — «…ну луковицу похож…», как подумал однажды преподаватель. Женя рассматривает чужие чувства, по-началу снаружи, самый верхний слой похож на простое влечение, но после, пробираясь всё ближе к сердцевине ты чувствуешь, как начинает щипать в глазах, а после уже и не замечаешь, как из глаз текут первые слёзы.  Слёзы скатывались по коже и мороз щипался сильнее, а Женя наконец-то поднимает взгляд — теперь перед глазами не мокрый снег, её лицо. Бокову хуёво. Ему кажется, что он предаст её, попытаясь вступить в другие отношения. Что себя в первую очередь предаст, себя молодого и влюбленного, смотрящего на Марину с нежностью и заботой и видящего тоже самое в ответ. Что он наплюёт на их совместное прошлое, а вскоре и совсем забудет об этом. Будто попытка любить другого равносильна предательству.  Не сразу Боков слышит среди скрипов и хруста зимнего вечера этот звук — не сразу понимает, что это,  но всё-таки, глядя на ограду, наконец понимает. Так ворковал голубь, глядя своими большими черными глазищами на мужчину. И не сразу даже Боков понял, что голубь это — не привычно белый окрас с коричневыми крыльями, хохолок и чересчур уж сильный изгиб шеи. То ли птица была декоративная, то ли выращена в секретных лабораториях где-то под Кремлем, но при наличии свидетеля, пусть и странного настолько, открывать свои чувства не хотелось.  Голубь — или голубка, Боков не разбирался во всей этой биологии ещё со времен пестиков и тычинок — всё так же глядел на мужчину, и от взгляда становилось одновременно и не по себе, но зато он очень хорошо возвращал в реальность. — Ну, шо ты? — о, Боков, смотри, болтаешь с животными. Совсем умом тронулся? — Лети, голубь, пока можешь.  Мужчина выходит из ограды, будто возвращаясь в реальный мир. Тут, в этом мире, было холодно, а ноги мерзли от того, что джинсы были мокрыми. Тут Боков в который раз взял себя в руки и, уже сидя в машине, пытаясь хоть как-то согреться от печки, писал сообщение чуть ли не единственному лучшему другу — Валере.  «Давай завтра у меня на хате соберемся, выпьем.»