Криминалист моего сердца

5. Валера Козырев был человеком простым. Работал в ментовке, с сыном по выходным виделся, но жены не имел и не хотел, уж больно хлопотно это дело, заводил полезные знакомства и жил, в общем-то, в собственное удовольствие. С Женей познакомился в тот же год, когда поступил на работу в отдел — Боков там уже полгода работал и знал какие-никакие хитрости, показал кухню, кабинеты, место дежурного, к детективам новичка завёл. Потом вместе на вызов поехали — Бокову тогда уже доверяли и отпускали одного, называя «ответственным парнем», который не мог просто забить и действовал до конца — а после и подружились.  Боков его вытаскивал с пьянок и иногда из драк после этих самых пьянок, а Козырев вытаскивал Женю после смерти жены. Вошел тогда в обкуренную хату, получив от мамы Бокова наставление «ты уже пересмотри за ним», чуть не задохнулся нахер и первым делом открыл все — абсолютно все — окна.  Вошел в комнату, где Женя спал, испугался, что он сдох и по-привычке, как когда алкашей в чувства приводил, дал пару пощечин. Боков полез было драться в ответ, ведь сначала даже и не понял, кто перед ним. А когда понял, то просто отвернулся к гостю спиной, что-то пробормотав под нос.  В ванной комнате набиралась горячая вода, и Валера с большим трудом поднял друга, полностью размякшего в чужих руках, словно соломенная кукла, только гораздо тяжелее. Раздеться Боков, к счастью для Козырева, решил сам и только когда тело погрузилось по шею в воду, Валера отправился на кухню.  По-быстрому сварганил яичницу и чай — черный и сладкий, из кружки которого валил густой пар — и стал ждать друга.  Вышел Боков, в одних трусах, и сел есть. Молча. Как на автомате, может он даже и не был голоден, но всё равно вилкой отламывал белок, засовывал себе в рот, неспеша жевал и запивал это чаем, температура которого, может, никак и не волновала сейчас чувств Бокова. Валера не знал, что сказать, но одно его присутствие, может быть, сейчас медленно возвращало Женю в реальную жизнь.  И Козырев его вытащил. Наблюдал, как он медленно складывал её одежду, плакал над ней, и продолжал складывать. С каким трудом пытался отвезти эти вещи в секонд-хенд, но не смог — этим занимался Валера. Как он собрал её книги — пролистывал каждую в поисках пометок на полях, какими глупыми они не были — главное, что сделаные её рукой. Как нашел другую квартиру, с каким отвращением глядел начальнику в глаза, отдавая заявление на увольнение, как потратил накопленные деньги на обучение и переезд.  Помнит, как пытался познакомить его, спустя год, с коллегой-оперативником, но девчонка сбежала в тот момент, когда Боков тактично объяснял, что нахер ему никто не нужен теперь. Собирались они теперь изредка, смотрели какой-нибудь тупой детективный фильм с предсказуемой концовкой и говорили о жизни: студенты непутевые, зарплата низкая, преступников отмазывают. Хотя с их работами собрания такие проводились редко ужасно, чаще всего по каким-нибудь важным случаям.  И когда Козырев, попивая себе преспокойно кофе во время перерыва и закусывая магазинским печеньем, видит от Жени сообщение, то это запускает преинтересную цепочку размышлений. Что же такого произошло у друга? Это как в детстве, когда находишь запакованный подарок за день до праздника и гадаешь — что же может влезть в эту упаковку? Вот и сейчас, когда он просит на завтра у начальника отгул, ссылаясь на семейные обстоятельства, всё думает — ведь что-то серьезное должно произойти, чтобы Боков соизволил первым написать и пригласить встретиться.  Когда на следующий день ему открывают дверь в квартиру, в руках у Валеры пакет с продуктами: четыре бутылки пива, кальмар, чипсы, сухарики и упаковка собачьего корма. В коридоре на него в первую очередь бросается Шо, готовый, будучи порядочным хорошим мальчиком, как следует поприветствовать гостя. Чуть поодаль стоит сам хозяин квартиры, протягивающий другу руку в приветственном жесте.  Когда располагаются наконец-то они на диване и говорить начинают, держа пивные стаканы, Валера смотрит на Бокова. Он как-то изменился с последней встречи, то ли мягче стал, то ли расслабленнее обычного: глядит на собаку и улыбает.  — Я, Валер, шо тебя пригласил-то. — Женя делает глоток, раздумывая, что сказать. — Недавно такое произошло… Я хуй знает даже, как начать-то.  Козырев смотрит с всё большим интересом на друга. Действительно ощущение это похоже на распаковку подарка: когда медленно развязываешь бант, когда разрываешь упаковочную бумагу и уже видишь рисунки на коробке — так и тут, вроде смутно представляешь, что там может с Боковым произойти, в его-то скучной учительской жизни, но всё-равно ждешь чего-то особенного.  — Короче… Мне студент в любви признался. — новость, не казавшаяся Козыреву чем-то уж больно интересным. Может раза три за последние года такое происходило, Женя рассказывал. Так с чего же такая срочность? — А потом, представляешь, в обморок упал. Прям на меня. Я его к себе притащил домой, а утром мы шо-то поговорили и я… — Женя ставит пиво на столик и закрывает лицо руками. Как будто маме признаешься, что тебе девочка понравилась, а не другу рассказываешь произошедшее. — Блять, я сказал ему, что подумаю. Вообще хуй знает, что со мной произошло, но я шо-то тогда покумекал и решил, что вроде как и отказывать-то не хочу, но и согласиться пока не могу… Козырев так сильно удивился, что описать было бы тяжело. Боков, его старый добрый Женя, дружище-напарник, который после смерти жены не то что бы об отношениях не думал, а совсем на женщин не смотрел, и тут — оп нихуя себе. Валера чувствовал себя как ребенок, которому подарили щенка — когда очень хочешь этого пса, но вроде и понимаешь, что тебе собаку не подарят — и тут всё-таки видишь мордочку животного в коробке, как будто даже не веришь сначала, а потом настигает такое счастье и радость, что хочется всех взрослых разом благодарить, обнимать и так до бесконечности. Когда дарят такой нежданный, но желанный подарок — вот тоже самое чувствовал, медленно потягивая алкогольный напиток из стакана и глядя на друга.  — Как-то вот так короче. — не часто Боков просил помощи или совета, но сейчас он ждал вердикта Валеры. Смотрел на друга и ждал, что он скажет.  — А сам-то ты что думаешь, Жень? Ты студенту из-за того, что обидеть не хочешь, сразу не отказал или почему? — Шо лежал на полу около стола, наблюдая молчаливо. — Сам-то что чувствуешь к нему?  Боков ставит стакан на чайный столик, сползая по дивану. Как-то непривычно видеть Бокова таким. Козырев видел Женю в множестве состояний: когда он ужасно злой допрашивал преступника, когда он  устало заполнял бланки, когда он застревал в мыслях настолько, что не чувствовал собственного тела, но это состояние Валера видит впервые — Боков в замешательстве.  Когда ещё мужчина работал в полиции, всё время он чётко стоял на своём — и хрен его переубедишь, только если приложить сто десять процентов от возможных доказательств, иначе он продолжит считать дураками всех инакомыслящих. Мнение его очень трудно поменять, а формируется оно почти мгновенно. Но сейчас Боков совсем другой был — не знал, что делать, не сформировал ещё мнение по отношению к человеку, к ситуации.  — Знаешь, Валер, я вообще нихуя не понимаю… Вот смотрю на пацана, и знаешь, он хороший вроде, добрый человек, а с другой стороны — хуй знает, шо он там думает про меня и шо от меня вообще хочет. — Женя жестикулирует, что помогает ему сейчас не запутаться. — И, блять… он мне нравится даже, но я вот, знаешь, с ним говорю, а чувство, будто я Марину просто предаю. И головой понимаю, что её уже… а всё-равно как-то прям тяжело на сердце. Валер, как думаешь, шо делать?  Козырев смотрит на друга и понимает, что рад за него. Как бы сейчас плохо не выглядел Боков и что бы не творилось сейчас у него на сердце, что-то в его чувствах всё-таки изменилось. И Валера был благодарен этому неизвестному студенту за то, что запустил эту цепочку изменений.  *** На часах 20:36. В доме почти пусто — только мама в своей комнате, да Ваня с собакой в спальне парня.  В руках Злобина черный мелок, на столе бумага для пастели, на полу собака, а в голове тучи мыслей. Они кружатся как птицы, клювами впиваются в кожу и неприятными ощущениями остаются на ней. Ваня не может отпустить произошедшего на пересдаче. Думает, пока пальцы сами выводят резкие черты и выразительные глаза, не понимает, что на него нашло — а может даже и понимает, но настолько неприятно становится от этого, что легче игнорировать.  Черта, за которую мог сказать холодное спасибо отцу — желание угодить. Уже даже неосознанно он начинает поддакивать тому, кто ему небезразличен и чье мнение действительно важно, лишь бы не потерять чужого интереса. С детства, пытаясь привлечь внимание отца, поддакивал и соглашался, и когда в подростковом возрасте, лет в пятнадцать, поймал эту черту — то не смог уже её приглушить. Казалось, что она была вложена ему в голову ещё с рождения, когда родитель смотрел на новорожденного и говорил: «А этот слабенький какой-то.» Ловил себя уже после, когда соглашался с мнением — глупым и противоречащим его, Ваниным, убеждениям, мнением — девочки, которая ему нравилась. Когда лишь бы угодить не спорил с учителем истории по поводу смертной казни и её возвращения — категорически против был младший Злобин, но только молча кивал, чтобы получить хорошую оценку. И вот, сейчас, эта черта снова вылезла в самый неподходящий момент — с Женей. Стоило просто заткнуться и дать ему договорить, но желание  поддержать и заработать благодарность оказалось выше. В такие моменты сравнивал себя Злобин с собакой, которая ждала похвалы от любимого хозяина.  На бумаге теперь нечеткое, кривое, но такое дорогое лицо — Ваня как дурак полез на сайт вуза и нашел, среди всего прочего, фотографии преподавателей — и там обнаружил молодого Бокова. И то, что он его, Женю, сейчас рисовал, попутно раздумывая о нём же, можно было назвать полной концентрацией. Злобин точно, точно должен был завтра извиниться перед преподавателем, но вот что сказать и какие лучше подобрать слова — всё это крутилось в голове.  Парень вытирает влажными салфетками грязные от пастели пальцы, когда в его комнату входит мама. Наталья Злобина, улыбаясь, глядит на сына:  — Ванюш, новости хорошие! — она чем-то явно взволнована, и Ваня весь во внимании. — Никита в отпуск приезжает.  *** На столе наполовину съеденный торт, чуть выпивший отец говорит со взрослыми — сегодня его сыновьям уже восемь лет, большой праздник как-никак.  Мальчики, наконец-то выпущенные из-за стола, где сидят и болтают скучные дяди и тети, принимаются за подарки. Никита с резвостью проверяет каждую коробку, без особенной аккуратности отставляя подарки с надписью «Ване» в сторону и разрывая упаковки с собственных.  Близнецам, по-хорошему, стоит дарить одинаковые вещи — иначе они могут поссориться или даже подраться из-за того, что одному покажется, будто подарок другого гораздо лучше и интереснее чем его собственный — но взрослым-то об этом было невдомек. Они покупали дорогие, напичканные кучей функций игрушки, как бы невзначай выставляя своё материальное состояние — ненавязчивый способ похвастаться заработком.  И когда Ваня, наконец, получает от брата все свои коробки и обнаруживает в одной из них крутой самолет, которым можно управлять с помощью пульта, то сразу начинает играть с ним — лети вправо, лети влево, лети вниз и вверх. Никита видит это — сначала пытается просто попросить, но Ваня настолько увлечен игрушкой, что его не отвлечь даже началом ядерной войны. И брат отбирает его силой — выхватывает из рук пульт и случайно направляет самолет на полной скорости прямиком в стену.  Ване тогда это кажется ужасно несправедливым и что как будто брат даже сделал это специально, но когда наконец заплаканный младший рассказывает об этом отцу, то получает в ответ: «Отстань, а. Разберись с братом по-мужски, чё ты ноешь как баба?». И только мама утешает его, гладит по голове и говорит, что самолет можно и другой купить, а вот нервы не восстанавливаются. Ваня не понимает смысла сказанных слов, но ласка успокаивает и слезы сами собой заканчивают идти.   ***  Каждый год жизни Ваня и Никита всё больше и больше различались. Рожденные в один день с разницей в несколько минут, они пошли в один детский сад, а после в один лицей, вместе заканчивали одиннадцатый класс и вместе выпускались, вместе ездили в летние лагеря и на экскурсии, но каждый год обучения всё больше расширял пропасть между ними, казавшуюся по-началу небольшой трещинкой.  Пока Никита ходил на спортивные кружки и секции, находил себе там друзей — не всегда хороших, но явно «крутых» по общественным меркам, Ваня общался с друзьями из класса и ему вполне хватало. Когда Никита встречался с девчонками и всем хвастался своими любовными похождениями, Ваня не особенно-то и интересовался романтикой и налегал на учебу с творчеством. В то время, когда Никита вступил в ряды армии, с большими планами на военную карьеру, Ваня сдавал экзамены и усиленно готовился к поступлению на юрфак МГУ: у него и выбора-то не было. И пока Никита находился в горячей точке, Ваня влюбился.  И пусть сейчас почти всем, что связывало их, были лишь семейные узы и внешность, а пропасть стала почти непреодолимой — настолько разными в мыслях и желаниях были парни — Ваня, пусть и не понимал всегда брата, но любил его.