Криминалист моего сердца

В коридоре множество людей: студенты всех факультетов, курсов и групп сейчас торопились в свои аудитории, на нужные этажи и места. Зимнее солнце светит через окна, отражаясь от полированного  пола и хоть немного освещая пространство между аудиториями.  Ваня нервно перебирает вещи в сумке в поисках наушников. Он остановился за несколько шагов до входа в аудиторию, около стены. Стоит тут, как на перевалочном пункте и не знает, что делать — вроде как и зайти надо, но с другой стороны — там ведь Евгений Афанасьевич. Посмотрит в сторону двери, когда Ваня зайдёт, увидит и сразу во взгляде переменится, и злость чужая студента примагнитит к полу так, что с места не сдвинуться будет. Только стоять и смотреть в карие глаза, совсем пустые и почти черные, а после развернуться и уйти, так ни слова и не вымолвив. Даже не уйти — убежать скорее.  Ваня смотрел на каменный пол, опираясь спиной на стену, но витал в собственных мыслях и не отреагировал бы сейчас на происходящее перед ним. И, конечно, будь здесь Надя, Злобин-младший, пересилив себя, вошёл бы и поднялся на нужное место, но всё-таки старался бы не смотреть в сторону преподавательского стола. Даже кофе сегодня не купил — то ли чтобы не нарушать просьбу Жени, то ли чтобы не напоминать о себе лишний раз. Но Нади тут нет, она пропускает занятия по болезни, а значит, что ничто не помешает Злобину стоять тут, в серой зоне решений, и ничего не выбирать.  Может быть, Ваня делал из мухи слона — но не волноваться он просто не может. Никогда Злобин не любил ссориться и ругаться, старался сглаживать углы и иногда даже, противореча себе, соглашался с чужим мнение — чтобы отношения с человеком не портить. Студент не знал, что лучше сказать, чтобы извиниться. Чтобы выглядело искренне, не наиграно, но и не так, будто он пытается угодить.  Ваня не сразу, витая в собственных мыслях, замечает перед собой чужие ботинки. Они недвижимо стоят около студента секунд десять, но когда знакомый голос окликает «Вань», Злобин чересчур резко, даже испуганно, как когда резко выводят из глубокого транса, поднимает голову и видит перед собой преподавателя. Карие глаза смотрят в голубые, но нет в первых, кажется, ни злости, ни ненависти, которых так боялся студент.  Проходит лишь пара секунд, в которые Ваня пытается решить, что сказать. Улыбка на чужих губах, может , немного сглаживает ситуацию для всепреувеличивающего мозга студента, и парень только и начинает:  — Жень, я… — но его тут же перебивает преподаватель, кладя свою руку на чужое плечо. — Ваня, я шо-то вчера погорячился. — Боков чуть щурится, как обычно при улыбке, и Ваню это тоже заставляет улыбнуться. — Тема больная, вот и сорвался. Извиняй.  А ведь и правда… Ваня-то и не виноват был и извиняться было бы не за что. Неужели он опять хотел, даже сам того не осознавая, неужели он снова пытался угодить? Ведь сейчас он, смотря снова на ситуацию, не мог быть виноват — потому что не знал, потому что не делал этого осознанно и не мог бы контролировать чужие чувство. Потому что он думал чересчур много, брал на себя ответственность за чужие эмоции. И Ваня решил — хватит думать. Решил, что будет просто делать то, что хочет, не пытаясь ни предугадать, ни предвидеть чужие чувства. Хватит делать всё, чтобы проконтролировать действия других людей — ведь всё-равно не получится. Решил, что просто будет делать то, что хочет. Это его жизнь — ни Бокова, ни отца с матерью, ни брата и ни Райкиной — только его, и он должен делать с ней всё, что захочет. Настолько простым было это решение, настолько ясной мыслью промелькнуло оно в затуманенной голове, и так долго Ваня шёл до него — аж двадцать три года — что смешно стало.  И Злобин выдыхает, смотрит на преподавателя, улыбается и проговаривает, кивая в сторону двери: «Да ничего. Пойдём?» *** Квадратное здание издалека привлекало своим внешним видом — юридический факультет МГУ, двор которого через несколько минут заполнится спешащими домой студентами, сейчас пустовал.  Погода на улице, прямо говоря, просто замечательная. Когда солнце светит так, что может даже напечь, но при этом так, что снег совсем не тает; «Мороз и солнце; день чудесный.» — мелькает где-то на задворках памяти строчка из стихотворения Пушкина.  Сидя на скамейке, парень в который раз проверяет часы — хорошие, противоударные, со светящимися в темноте цифрами — подарок от отца на начало службы. И вот, наконец, слышен звонок, а это значит, что закончилась третья пара. Студенты потоком, прямо как стайка рыб, почти что вываливаются из университета, по-началу их много, потом чуть меньше — они всё куда-то торопятся, бегут почти даже.  Не могут насладиться простым спокойствием мирной жизни: не посмотрят ни на это небо, ни на щипающий кожу мороз, ни вдохнут полной грудью холодный воздух. Люди, полные полумер и слепые для всего этого счастья и спокойствия.  Парень высматривает кого-то в толпе, но вид ему загораживает мужская фигура — поначалу юноше кажется, что мужчина просто пройдёт мимо, но он останавливается прямо перед ним. Никита даже не сразу реагирует, но как только поднимает глаза на незнакомца, то замечает в чужом взгляде какое-то ожидание.  — Здравствуйте… — как-то даже неуверенно проговаривает Никита; хоть и не привык он чего-то бояться, но он так давно не общался с гражданскими…  Мужчина же смотрит как-то даже непонимающе, может даже и удивленно, а после говорит:  — Мы же на ты договорились, Вань? — мужчина выглядит уверенно: руки в карманах штанов, туловище чуть наклонено назад, глаза смотрят весело и даже с какой-то искоркой. Никита, наконец, понимает — его просто перепутали с братом. — Водителя ждешь?  Это уже было интересно. Этот мужчина не похож был на студента — слишком уж взрослый, а значит, что он — работник университета. Так как часто студенты с преподавателем бывают «на ты»? И как часто преподаватель знает, что студента привозит и увозит домой водитель? Никита проговаривает: «Ага, что-то вроде того.» и глядит на мужчину. Смотрят глаза в глаза, и Никита всё ждёт, когда этот человек догадается, что перед ним не Ваня? Может, заметит, что сумки с вещами при нём нет? Или…  — Жень, ты забыл! — громко проговаривает студент за несколько шагов до скамейки, заметив спину Бокова и держа в руке ключи. Боков резко оборачивается, подумав, что перепутал голос, но как только видит Ваню, то удивленно поднимает брови и не может сдержать ошеломления:  — Блять, ты когда распочковаться успел? — и тут же повернулся обратно, к Никите. — Почему вас двое?  Ваня вздохнул, вручив ключи преподавателю и, поравнявшись с ним, встал перед скамейкой.  — Никита…  — Ну что, брат, ты как будто мне не рад. Ну? — Никита встаёт, глядя брату в глаза и, подойдя ближе к нему, разводит руки для объятий, как будто даже с издевкой. Женя чувствовал в этой ситуации себя будто бы лишним, но и уйти не мог, будучи всё-таки причастным. Ваня, кажется не очень-то и хотел сейчас проявлять какую-то нежность по-отношению к брату, а Никита, наконец, опускает руки и кивает на Женю. — Может представишь меня?  — Это Никита. Мой брат-близнец. Хотя это, наверно, понятно. — и тут же глядит на повеселевшего клона. — Никита, это мой преподаватель по криминалистике: Евгений Боков. А теперь, думаю, пора домой, до свидания, Евгений Афанасьевич. — и чуть ли не силой отводит брата в сторону парковки.  Уже сидя в машине, брат, видимо словивший смешинку и всё никак не переставая ехидно улыбаться, задаёт вопрос:  — Преподаватель значит? — он смотрит на Ваню через зеркало заднего вида, пока машина стоит в пробке. Младший смотрит в пол машины, совсем и не желая об этом говорить, но понимает — брат своего добьётся, и уж лучше он узнает это прямо об Вани, чем через какие-то странные схемы.  — Да преподаватель. Что не так? — он нападает первым, агрессивно отвечая, но лишь больше смеша этим старшего. — Да я вот думаю, насколько близкими должны быть отношения преподавателя и студента, чтобы обращаться друг к другу на ты и знать о передвижениях. Чё, Вань, потянуло на…  — Никита! — младший брат перебивает близнеца, в голове сквозит пассивная агрессия. — Только приехал, уже доебаться решил. Сам-то что расскажешь?  Ваня переводит тему на жизнь брата, ведь прекрасно знает — этот парень готов болтать о своей жизни до бесконечности. И действительно — так и есть. Он рассказывает, что пока ждал — и конечно то ли злится, то ли жалуется по поводу того, как долго это продолжалось — взял аккаунт одной симпатичной девушки из университета и как он рад наконец-то приехать в отпуск.  *** Ваня никогда не любил собираться так, всей семьей, за одним столом. Последние года это происходило настолько редко — чтобы и брат, и отец, и они с мамой были свободны в одно время — что пересчитать эти случаи можно было по пальцам одной руки безрукого.  И уж лучше, чтобы так и продолжалось — чтобы они просто ели раздельно, чтобы не приходилось держать себя в руках и контролировать каждое действие. Когда возможность налажать перед отцом, сказав или сделав что-то не то, возрастала в разы — и всё просто из-за фона в виде идеального и любимого сына — Никиты. И, конечно, брат был в этом не виноват. Виноват в этом был отец, который раз за разом выделял одного из детей, принижая другого, но Никита, кажется, ещё в детстве просёк эту фишку и теперь пользовался, в случае чего, этой любовью отца в собственных целях. Где-то отмазаться, где-то получить привилегии исключительно из-за фамилии «Злобин» — но Ваня наоборот никогда так не делал. Не хотел, чтобы отец лишний раз попрекал в том, что дал всё нужное, а Ваня ужасный сын и человек. Брат с разгорячено рассказывает о том, какие истории происходили во время службы — как друзья из отряда потеряли табельное оружие и искали его по полю всю ночь, чем ужасно забавлял отца и тревожил и без того волновавшуюся за сына мать.  Противно становилось, когда отец в который раз нахваливал Никиту — и не сказать, что было не за что. Брат молодец, сам поступил на службу, без помощи отца рос в погонах, но когда отец в очередной раз повернулся к Ване и бросил коротко:  — Тебе бы у брата поучиться, а то занимаешься хрен пойми чем. — Ваня уже не смог сдержаться.  — Пап, — он называл отца «папой» лишь потому, что слово «отец» казалось взрослому каким-то холодным и потому, что за слово отец Ваня однажды получил подзатыльник. — я ведь тоже баклуши не бью. Я на криминалиста учусь, на работу через два года поступлю, сам себя буду обеспечивать. Я не занимаюсь «хрен пойми чем».  — Че вякнул? — Сергей Злобин смотрит с нескрываемой агрессией на сына, недовольный тем, что тот попытался сказать хоть слово против. — В твоём возрасте брат уже сам зарабатывает, он защищает родину. А что такого сделал ты? Греешь жопу в тылу, не работаешь. Учишься? Может вспомнишь, кто тебя на этот юрфак запихнул? Да ты бы сам нихуя не сделал для того, чтобы поступить — я! Я это всё сделал! Так что прикрой варежку и не ной.  Ваня понимает, что у него в горле стоит ком. Мама тут же, пытаясь разрядить обстановку, предлагает Никите попробовать фаршированные помидоры, а отец тут же принимается нахваливать готовку своей жены. Ваня встаёт из-за стола, говорит, что «скоро вернётся», а уже на выходе слышит от отца добивающее: «Ну точно ныть пошел. Не сын, а баба, ей богу.» Наконец в ванной Ваня может не сдерживаться. Он вздыхает, и диафрагма дрожит, глаза мокрые — Злобин не понимает. Неужели отец действительно считает, что его сын просто бездельник, сидящий на шее? Что он ничего не делает? Что просто живет за счет родителей? Ваня глядит на себя в зеркало — он не понимает, чего ищет, но осматривает каждый участок лица, пока слёзы в глаз делают отражение настолько нечетким и неровным, что и осмотреть толком не получается.  Он трогает лицо руками, чувствует только-только проступающую и не видную пока щетину на щеках и зоне под носом, он трогает собственные губы, пальцами проникая в ротовую полость и оголяя весь ряд нижних зубов. Ваня чувствует, как по затылку, неведомо отчего, пробигает волна мурашек, пока руки спускаются на шею. Он чувствует, как пульсирует кровь в артерии — и даже на секунду представляет, как залито тут кровью всё будет и как придется потом клининг-фирме отстирывать этот ковёр —  он сдавливает собственными пальцами шею. Сначала легонько, так, невесомо, потом сильнее, чтобы кадык начал отдаваться больным нажимом на связки в горле.  Ваня не всё никак не поймет — почему? Что в нём такого плохого? Ведь они с братом совсем одинаковые — те же глаза, те же брови и те же губы, почти тот же тембр голоса — так почему? Почему отец вдруг решает, что одного из сыновей он будет любить вне зависимо от того, какую херню он сотворит, просто по-умолчанию, а старания второго просто не будет замечать, будто намеренно видя лишь плохое.  Почему всё хорошее, что делал Ваня — почему отец этого не замечал? Неужели он не видел, как старается его сын? Старается понравиться — чёрт побери, понравится собственном отцу! Ну не чушь ли, а? — делает всё, что от него требуют и даже больше, лишь бы получить похвалу, лишь бы получить «я горжусь тобой, сынок.» Так какого хрена всё получает этот напыщенный Никита, которому стоит лишь появиться — и сразу всё внимание отца перескакивает на его глупые истории и шутки?  Ваня смотрит на себя в зеркало — смотрит и видит там какую-то жуткую обиду в глазах. В глазах, мокрых от слёз, мокрых из-за чужих слов и совсем уж голубых глазах. Смотрит парень и думает — зачем? Зачем он всё старался ради отца? Пытался понравится, угодить, подмазаться — школу закончил с красным дипломом, в университет поступил, который выбрал отец, хотя хотел учиться на художественном — но нет, Ваня, ты рисовать не умеешь и не будешь никогда уметь, не позорься, вся семья в органах работала и ты будешь — сейчас заканчивал этот гребаный университет. Ведь он, отец, никогда этого не заметит. Отнесется к этому как к должному, будет ругать, если результат будет хуже прошлых, все время ставя в пример брата.  Нахуя ему, Ване, это? Пытаться доказать ему что-то, выслужиться — нахуя?  Ваня открывает кран, быстро ополаскивая лицо ещё холодной водой. Она приносит в мысли ясности — он решает, что пора это заканчивать.