Криминалист моего сердца

Ваня слышит на кухне смех брата, а после ставший неприятным голос отца — такое вдруг резкое отвращение поселилось в молодом сердце, словно человек, там, за столом сидящий, виноват во всех смертных грехах и будто на голову его должны обрушится все десять казней египетских разом, но даже этого не достало бы для того, чтобы его злодейства отмыть. Он никогда не признает собственных ошибок, никогда не поймет, что виноват — и будет только отнекиваться да обвинениями бездумными бросаться. Сколько жизней загубил генерал? Сколько губит прямо сейчас?  Парень опирается на дверную ручку, не зная, что дальше делать. Да и что он, маленький мальчишка, мог сделать? Ведь не может же он, право, взять какой-нибудь топор, да и решить всё? Не посмеет. Да и смысла нет — измениться ли что-нибудь? Слава богу, другой студент другого — петербургского — юридического попробовал это всё за Ваню и чётко дал понять — не поможет. Даже хуже сделает Ваня, если вдруг всю злость мира впихнёт в одного жестокого и несправедливого мужичка — и ведь не его убьет, а себя скорее.  Ваня не хотел возвращаться на кухню — он не выдержит чужого нападающего взгляда. А уйти в комнату не посмеет — это значило бы, что он сдаётся, подписывая мир на условиях врага. Условиях, в частности, не самых-то и приятных — постоянного негатива и долбёжки мозгов. И Ваня отступает — но лишь на время. Уходит получше подготовить план битвы, выбрать наиболее удачные стратегии. Хочет понять, какие маневры предпринять, чтобы понести наименьшие потери, чтобы вообще выжить.  Когда вдыхает наконец уличный воздух, то думает — ведь никто на кухне, может быть, и не заметил пропажи парня. Может, они там до сих пор веселятся и в ус не дуют, а обнаружат его отсутствие лишь ближе к ночи, когда матушка заглянет пожелать спокойной ночи. Так был ли смысл беспокоиться о них: тех, кого не волнует его состояние, способных лишь зло шутить, ищущих для себя лишь внимания, но не готовых это внимание давать в ответ?  Странно, наверно, было бы сейчас завалиться к Наде, в замкадье, к бабушке и сестре младшей домой, а значит, что в списке хоть сколько-нибудь ценящих его остался, может быть, один только человек — и тот пока карандашиком там записанный. Ноги всё ведут Ваню туда, где его может быть примут и накормят яичницей с луком, напоят быстрорастворимым кофием и заставят ( не так, чтобы силой в прямом смысле, а скорее силой собственного присутствия ) говорить правду.  Правда была до странного простой — Ваня не понимал, хочет ли он вообще быть криминалистом. И у кого лучше было бы спросить, если не у опытного полицейского? Снег валит на пальто, на шарф, на тёплые меховые наушники, пока парень в страхе оглядывается на прохожего, показавшегося уж чересчур агрессивным и дёрганым — а может и наркоман простой? Злобин будто бессознательно идёт к чужому дому, месторасположение которого помнит, наверно, с момента, как указывал адрес для водителя. Он отчего-то не хочет даже и набирать на домофоне номер квартиры Жени — по-началу он просто боится отказа, а потом уже до него дойдет, что, вообще-то, он и номера Боковской квартиры не знает. Ваня пользуется глупой уловкой из сериала — набирает на домофоне случайную квартиру и представляется «соседом сверху», забывшем ключи. Его впускают, наверно, не подумав о существовании торчков или других маргиналов, но Ваню-то это не волнует.  Парень бегло поднимается на нужный этаж — а в подъезде темно и лампочка на этаже одном прогорела, чувствуется жуткий холод, пробирающий, кажется, до самых костей. И не могло не радовать то, что холод этот, наконец-то, исходил снаружи, а не изнутри. Изнутри Ваня был, может быть даже и чрезмерно, спокоен. Он чувствовал, наверно, гордость — за то, что попытался отстоять собственные интересы, а не молча проглотил чужие слова, взял наконец-то себя в руки и принял решения «для себя». И искал неосознанно поддержки, даже не понимая, что ждёт именно того, чтобы его решение посчитали правильным. Чтобы кто-то авторитетный посмотрел ободряюще — и сейчас таким авторитетом стал бы именно Боков, если только откроет дверь.  *** Женя медленно проходится глазами по чужому докладу. Распечатанный, даже не от руки написаный, Боков чётко видел, что большая его часть просто скопирована из Википедии и подобных сайтов. Мужчина устало потирает веки, глядит на Шо, мирно спящего после вечерней ( скорее даже ночной, ведь зимой темнеет быстро ) прогулки. Лампа светит тёплым светом прямо на бумагу, а преподаватель решает — заставить студента переписывать работу или всё-таки влепить дохлую тройку, пригрозив, что это «в последний раз».  Мужчина вздыхает и чуть ли не вздрагивает, когда в тишине квартиры слышится трель дверного звонка.  — Блять, да кого же там принесло в такое-то время? — ворчит мужчина, оторванный от пятничной проверки работ, и направляется к двери.  Быстрее хозяина, конечно, около входа оказывается разбуженный громким звуком пёс — Шо пару раз тявкает, а после садится и, виляя хвостом, остаётся ждать, пока дверь откроют. Боков почему-то даже не смотрит в глазок — видимо, как и все жители этого подъезда, о маргиналах и прочих непотребных личностях он просто не задумывается, желая побыстрее вернуться к работе и, соответственно, побыстрее её закончить.  Но из всех возможных гостей он, конечно, меньше всего ожидал увидеть на своём пороге Ваню, в меховых наушниках, красном шарфе и привычном, уже даже родном пальто. Он смотрит на Женю своими большими щенячьими ( как тебе такое вообще в голову пришло, Боков? ) глазами и ждёт приглашения войти. И преподаватель, конечно, пускает — только смотрит удивлённо, брови чуть подняты, и наконец задаёт вопрос:  — Вань, шо произошло? Из дома выгнали? — Боков прикидывает возможные варианты в голове, пока Ваня снимает верхнюю одежду — пальто висит на вешалке, а шарф с наушниками лежат на полке рядом. Парень не выглядит испуганным или расстроенным, выглядит даже как-то уверенно. От «щенячьего» остаётся немного, когда он наконец отвечает Жене.  — Я хочу с тобой поговорить. — звучит не так грозно, как «нам надо поговорить» или, не дай бог, «нам надо серьезно поговорить», а в голове Бокова всё-таки всплывает их последний серьёзный разговор.  — Шо на этот раз? — он проходит вперёд по коридору, приглашая гостя идти за собой. — Пойдём на кухню, там говорится легче.  Стоит ли мне описывать эту атмосферу? Думается мне, что кухня Бокова вам знакома ещё с прошлого их разговора, а потому стоит лишь отметить — включенный преподавателем чайник кипятится ужасно медленно, но это было даже лучше — значит, что разговор их прервется характерным щелчком гораздо позже.  Знакомо ли вам, господа, то чувство, когда душевный и важный разговор в самой его середине прерывает какая-нибудь незначительная мелочь, вроде того же писка стиральной машины или чьего-либо звонка — когда ты начинаешь говорить, совсем не пытаясь сдерживать эмоции и только-только открываешься, и этот настрой вдруг сбивает такая вот незначительность, заставляя прерваться; а в этот перерыв ты вдруг решаешь анализировать уже сказанное, находишь там то, чего, как тебе кажется сейчас, не стоило говорить, и начинаешь вдруг закрываться, чтобы не закопать себя больше.  Вот так сидишь и думаешь — стоило ли вообще этот чайник включать?  Боков сидит напротив Злобина, ожидающе глядя на парня — ведь не просто так же он пришёл, чтобы чаю выпить да конфет хозяйских поесть (притом, что к чашке с конфетами, состоящей по-большей части из «Москвичек», он не притронулся)? А парень вздыхает и решается, наконец, начать — находит нужные слова.  — Жень, а ты всегда хотел работать в полиции? — мужчина хмыкает и откидывается на стуле. Интересно…  а ведь действительно, сейчас и не вспомнишь, почему он решил в органах работать. А главное — когда? Ведь нельзя же, как в том фильме, однажды проснуться и захотеть на юрфак? Да и чего парень вообще этакими вопросами решил задаться? — Ну, слухай, я даже и не скажу тебе. В детстве вообще хотел быть, как и все порядочные дети, супергероем — людей там спасать, слабых защищать, со злом бороться — как Бэтмен в общем. А потом уже шо-то вырос, супергероем быть перехотел, ну и решил, шо буду полицейским — считай, почти как супергерой, только ходишь не в латексном костюме летучей мыши, а в форме. В то время как-раз «Каменская» по телеку начала выходить, так шо… А с чего такие вопросы?  Ваня глядит на Бокова и даже как-то рад за него — что он сам всё решил. Злобин собирается с мыслями, рассматривает конфеты в вазочке, наконец-то выдыхает и решается начать:  — Да я вот как-то сегодня подумал, — в голове всплывают сцены из ванной. — и понял, что не знаю, хочу ли я вообще быть криминалистом… Знаешь, я ведь в университет с подачи отца поступил. Да вообще старался ему угодить, а сейчас вот понял наконец, что ему, в общем-то, плевать на всё, что я из-за него делал. Он всегда это будет за должное принимать, так ещё и ругать, что, мол, сделал недостаточно. Я вообще нихрена не понимаю — чего хочу от жизни, кем быть хочу, хочу ли я вообще криминалистом работать.  Боков смотрит на парня — а ему откровенно тяжело сейчас. И с его, Бокова, колокольни, эта неопределенность могла казаться такой лёгкой в преодолении, в сравнении с тем, что прошел сам преподаватель — но даже из головы захотелось эти сравнения выкинуть, не то что их вслух произносить. Они не помогут, наверно даже сделают хуже, а на Злобина эта тяжесть, может, свалилась разом грузом осознания, копившись двадцать с лишним лет, и давит теперь на парня. Женя вот глядит сейчас на Ваню и думает, что хочет помочь.  А Ваня глядит всё так же — на стол, на конфетницу, на собственные руки. Плечи согнуты, как и спина: не было сейчас желания выглядеть перед Боковым лучше, чем есть на самом деле. А на самом деле было не то, чтобы очень хорошо — на самом деле сейчас Женя был плечом опоры и поддержки, и пусть мужчина напротив сейчас даже и не осознаёт, что сказанные в ответ слова могут сильнейшим образом повлиять на решение Вани, Злобин их ждёт. Хочется прислушаться к кому-нибудь опытному, к тому, кому доверяешь. И ведь подумать только — без приглашения заявился, вывалил проблемы и ждёт теперь поддержки. Хотя, может, он делал так же и раньше? — Знаешь, Вань, в ментовке работать бывает пиздецки тяжело. Я тебе по собственному опыту говорю — бывает, выезжаешь на вызов, а там такое, шо нормальному человеку по-хорошему надо в обморок падать только от вида избитого детского тела, — Женя тяжело вдыхает, глядит на пол, не шевеля зрачками; Ваня понимает, что мужчина погрузился в собственные воспоминания о работе. — а тебе приходится ещё описывать его местонахождение, вытаскивать пропитого алкаша-убийцу из дома и заковывать его в наручники как подозреваемого, вызывать группу и фиксировать всё на бумаге. И хуй тебе скажут где-то спасибо или поблагодарят — соседи ещё даже будут презрительно смотреть и сетовать, что «не предотвратили». Чайник щёлкает, завершая рассказ Бокова на середине. Ваня всё смотрит на место, где только что сидел мужчина, расширив глаза — и ведь действительно, сколько всего придётся ещё увидеть и узнать на практике. Мужчина стоит спиной, а Ваня наконец тянется к конфетнице — но руки будто ослабли, и парень только и может, что взять эту конфету, развернуть уже эту упаковку то ли сил нет, то ли желания.  Женя заваривает какой-то чай — их скопилось у него порядочно, учитывая, сколько студентов старались задобрить мужчину перед зачетом, но почему-то все чётко сошлись на том, что лишние двадцать упаковок амортизированного чая мужчине не повредят. Ну, как оказалось, не повредили — вот сейчас он заваривает кипяток Ване (он совсем не предложил ему ни кофе, ни чёрного чая, ведь из них организм получит заряд энергии, а парня стоило сейчас успокаивать). Боков был даже уверен в том, что его сейчас со спины рассматривали — преподаватель замечал эту привычку у Злобина ещё во время пар боковым зрением.  Чашки мужчина ставит на стол, ромашковый Ване и мятный себе, тут же ставит и тарелку — чтобы вытащить чайный пакетик до того, как чай превратится в чефир. Голубые глаза смотрят, ждут, и наконец Боков продолжает: — В ментовке работа, Вань, сама по себе тяжёлая, отнимает много времени, иногда неблагодарная и дерьмовая настолько, что хочется запить… Но она всегда от желания защитить. Вот когда есть, кого защищать, вот тогда-то ты и ебашишь ради них, чтобы понимать, шо они спят спокойно сейчас и отчасти благодаря тебе.  Парень глядит всё на Женю, глаз не спуская, точно-также уставившись в одну точку, и вроде пытается осмыслить чужие слова. Только выходит, почему-то, не очень хорошо — ведь есть ли ему, кого защищать? Отца, которого сам хотел убить часом ранее? Может брата, который о нём вообще не беспокоится и думает только о себе? Или Бокова, который ему прямо сейчас за свою теорию и пояснял? И всё-таки, Боков! Ведь он сам ушёл из органов, а сейчас говорит это всё? Мог ли Ваня доверять его словам?  — Но… — Женины глаза похожи на тёмную пропасть, но тонуть Ваня отнюдь не планировал. — ты ведь сам ушёл из органов, Жень? Перехотел защищать? — Стало некого. — на лице мужчины появляется что-то вроде тяжёлой ухмылки, и Ваня тут же понимает, что снова, невольно, напоролся на больную для Боков тему. И не успевает он даже рта открыть для извинений, как мужчина продолжает. — Во мне тогда будто что-то перемкнуло, Вань. Я понял, что просто уже заебался защищать. Я тогда, наверно, и с ума от скуки сошел бы, но в голову пришло, что гораздо больше пользы я принесу, если помогу создавать новых защитников. — Боков отпивает чай, заметно отставший, и Ваня тут же тянется к своей кружке; в левой руке до сих пор «Москвичка», пока из кружки в правой валит травяной аромат. — Так что ты, Вань, подумай, хочешь ли ты защищать? Нет, даже не так — хватит ли у тебя сил на это.  Добавить было нечего. Всё нужное было сказано, дело теперь за Ваней — что он предпримет. Хочет ли он? Готов ли?  На кухню, наконец, приходит и Шо. К запаху гостя привыкший, видимо, ещё с того раза, как спал с ним, он не особенно то и реагирует на него, даже гавкать не пытается, а только проходит мимо и запрыгивает на диван. В Ваниной руке всё так же ручка кружки, стоящей на столе, но пока голова занята мыслями, в кисти будто пропадает сила и поднять чай кажется чем-то на грани возможного. Боков никуда не торопит, и Злобин ему за это благодарен. Он только смотрит на студена и как-будто ждёт его решения. И не так, словно желает его поторопить, но скорее так, что готов прождать всю ночь, лишь бы дождаться чужих слов.  Ване кажется, что Боков всё-таки замечательный человек — и моральные принципы его были на соответствующем уровне. Парень из-под полузакрытых век рассматривает человека напротив и, кажется, не находит ни единого недостатка. Может, это присуще любому влюбленному при взгляде на своего возлюбленного, но всё, что могло показаться неприятным превращалось в изюминку характера, а доброта и честность чужие становились масштабнее во много-много раз.  Ведь он пустил его, выслушал, дал совет — так чего ещё нужно было в подтверждение Ване? Эта забота, наверно, говорила сама за себя, и Ваня понял — он всё-таки будет криминалистом. И не для отца — и даже не ему назло. Этот человек исключался из уравнения полностью,оставляя лишь близких по-настоящему: маму, Надю, Бокова. Он понимал, что сил у него как никогда много — как будто любовь действительно могла придать сил, как в тех дурацких бульварных романчиках, заставить желать стать лучше и сделать мир лучше.  Он хотел защитить — но в первую очередь защититься. Отстаивать позицию, быть готовым ко всем ударам судьбы, лишь бы не молчать больше, не пресмыкаться. А за окнами поднималась жуткая метель — и ведь так неожиданно, всего час назад лишь лёгкий снегопад украшал московские улицы белым ковром. Как, право, легко раззадорить чуть начинающуюся метель — она набирает силы с бешенными оборотами.  — Ты домой пойдешь? — Боков глядит на парня, опустошившего свой стакан полностью. — Темно уже — можешь у меня остаться. Только в этот раз ты на диване спишь, я тут в прошлый раз ночевал. Ваня только кивает, тихо говоря «хорошо» — и насколько он был сейчас благодарен этой самой судьбе за то, что пригласила Бокова в его пустую жизнь.  *** Кабинет генерала как будто поглощал темнотой его внутренней отделки, даже настольная лампа — и та ближе к чёрному по цвету. Шторы задёрнуты, и даже свет уличных фонарей теперь не мог проникнуть внутрь, оставляя мужчину в полной темноте.  Ему бы сейчас, по-хорошему, сидеть дальше с любимым сыном и слушать армейские байки, но нет же — работа даже тут настигает Сергея Злобина, и когда ему прямо во время ужина звонит некий «неизвестный», отлучиться всё-таки приходится.  Только в тёмной комнате он наконец отвечает на звонок, пара секунд молчания и в трубке слышится глухое и прерывистое «Сергей Николаевич, мы потеряли партию…». Человек в трубке весь в напряжении передаёт эту информацию генералу, а после ждёт реакции — и почти тут же её получает. Резким голосом, но всё таки не переходя на крик, мужчина говорит в трубку:  — Вы что?! Ты понимаешь, что если её найдет кто-то кроме покупателя, то никто из вас не выйдет из этого дерьма сухим, а? Я спрашиваю понимаешь? — в трубке слышится сдавленное «угу». — Ты хоть в лепешку разбейся, но чтобы партия к завтрашнему дню была у покупателя, иначе ни тебе, ни мне не жить. Понял? В трубке всё так же испуганно что-то пробормотали, а после генерал отключился.  И, ох чёрт, мужчина был в бешенстве, иначе и не назовешь. Он судорожно перебирал варианты возможного развития событий, от удачных до самых нелицеприятных.  Будучи в близких отношениях с министром обороны, конечно, с рук сойти может многое — но точно не это. Ведь если только на секунду ты перестанешь контролировать процесс, то всё тут же пойдёт самым ужасным образом. Только стоит положиться на кого-то другого, как случается такое.  И ведь не раньше, не позже — именно в день приезда любимого сына. И ведь точно, сын. Что же сделается с ним в случае, если производимые Злобиным-старшим махинации вскроются. Не дай бог, что и Никиту сделают причастным к этому. Сергей чертыхается, пытаясь взять себя в руки и вернуться наконец на кухню — не дай бог сейчас кто-нибудь в кабинет зайдёт. Ладно, стоит ли думать о плохом в этот замечательный день?  *** Боков чуть ли не вскакивает от громкого звука дверного звонка, прорезающегося через сон и этот самый сон уничтожающий в корне. Мужчина пару секунд, кажется, даже не понимает, что происходит, но очередная трель ставит всё на свои места и Женя, прямо так, в чём спал, направляется двери — и клянется, что уж точно начистит ебучку тому, кто так паршиво испоганил начало выходного дня. Небось, это трель ещё и Ваньку разбудила, о наличии которого в квартире Женя как-то не сразу даже вспоминает.  Назойливый гость раздражает всё больше и больше, даже и не задумываясь, Женя отпирает дверь, чуть ли не хлопая оной об стену. Его снова, как и вчера, встречает знакомое лицо — и блять, у Бокова dejavu. Прямо как вчера, когда он в ночи отпирает дверь и видит перед собой Ваню — вот тоже самое и сейчас. Но Ванька-то сейчас на кухне спит, ботинки на коврике так и стоят, как и пальто, висящее на вешалке.  Но до того, как Женя сообразит спросонья что-то поприличнее «Какого хуя?», парень напротив чуть ли не силой отодвигает хозяина квартиры с прохода, и прямо с порога кричит на всю хату:  — Ваня, ты где? — Боков даже возразить не успевает, только дверь закрывает, мало-ли кто ещё ворвётся сюда так, без приглашения.  Парень прямо так, в мокрых от снега — сука, никакого приличия, Ваня поуважительнее будет — проходит сначала в Боковскую комнату, глядит на незастеленную кровать и, видимо, искомого объекта там не обнаружив, продолжает осмотр. Шагает на лоджию, заглядывает в кладовку и смотрит в шкафах — Бокову сразу это напоминает то, как сам он годами так десятьми ранее обыскивал квартиру в поисках похищенной девушка с таким же рвением, и так же в грязной обуви (прости господи, что был так неуважителен раньше к чужим чистым полам).  Под всё такой-же ахуевающий взгляд Бокова, стоявшего на входе в спальню, он смотрит, как парень проходит в ванную и, видимо там никого не обнаружив, всё-таки направляется в кухню. Женя проходит вслед за ворвавшимся и до него, наконец, полностью доходит, что это Ванин брат — и отмечает где-то на задворках что, видимо, это такая Злобинская привычка приходить без приглашения.  Но вот если Ванин визит он мог объяснить и даже рад был принять парня у себя, то вот — Никиту вроде? — он тут видеть не особенно желал. Да и не понимал, что он делает — хотя может и понимал, что брата тут ищет, но вот как Боковскую хату он нашел и почему вообще решил, что Ваня тут, до Жени не доходило. Никита видит, наконец, Ваню на диване, спящего в обнимку с Шо (собакен снова отдал предпочтение Злобину, оставив Бокова спать одного как и в прошлый раз) — подходит и лёгкими шлепками по щекам спящего будит. Парень не сразу даже понимает, где он, но когда видит брата, то чуть ли даже не пугается и сон весь улетучивается, оставляя Ваню в недоумении.  — Ники-та? — он приподнимается на постели, закрывая голое тело так любезно выданым ему вчера одеялом. Брат, наклонившись, ждёт объяснений, пока Боков наблюдает эту сцену, оперевшись на стену у входа в кухню. — Ты что тут делаешь? И как вообще узнал, где я?  — Ваня, я чё, тупой, слепой и глухой по-твоему? Я вчера как увидел, как вы общались, так это мне странным и показалось. — Ваня глядит на него вопросительно, подняв одну бровь. — Ну ты одевайся, одевайся. А потом ты сбегаешь, мать мне вчера как сказала, что тебя нет в доме, так до меня и допёрло, где ты быть можешь. А потом уже утром в университет заехал, фамилией кое-где пригрозил, ну мне и дали картотеку всех преподавателей.  Теперь уже Боков удивленно вскидывает бровь, глядя на близнецов — Ваня натягивает штаны, перехватывая взгляд Жени и тут же в смущении отворачиваясь, а следом на него смотрит уже Никита, но не то чтобы глядел он добро или хоть как-то нейтрально — наоборот, будто будь у него возможность, так тут бы сразу и втащил. А может Бокову спросонья кажется это всё?  — Я бы всей это хуйней и не стал заниматься, но отец утром к тебе там зачем-то зашёл, увидел, что тебя нет. — Ваня останавливается, так и стоя в одном носке, и смотрит вопросительно-испуганно на брата. — Злой был конечно, готов был тебя чуть-ли не в международный розыск объявлять. А я ему сказал, что нечего государству на тебя деньги тратить и что сам тебя домой привезу. Ну вот, собственно, и всё. Ты Вань давай, поторопись, а не то с такой скоростью тебя тут ОМОН найдёт быстрее, чем я тебя к бате довезу.  Ваня быстро прощается с Боковым, накидывая пальто и спеша вниз по лестнице за братом, оставив преподавателя в раздумьях.  Юноши спешно садятся в машину — но кто не знает московских пробок? Никита только отцу пишет, что Ваня с ним, чтобы взрослый успокоился хоть немного, и едут он в гнетущей тишине, пока старший наконец не решается спросить.  — А вы с этим мужиком, типо… друзья? — Ваню чуть ли не передёргивает от этого вопроса, он не знает совсем, что брату ответить. Вот с одной стороны, конечно, Никита его отцу не сдал и приехал за ним сам, а с другой — скажи ему лишнего и тот ведь вполне отцу сможет разболтать. — Он же препод твой, странно получается, что ты вдруг ночуешь у него.  Ваня наконец собирается с мыслями и ставит всё на кон — то ли резкое пробуждение до сих пор не вернуло младшему остатки здравомыслия, то ли действие Боковской кухни как элексира правды пока ещё не спало с юноши.   — Мы не то чтобы друзья… — он вздыхает и вываливает, наконец, правду. — Я ему в любви признался, а он сказал, что должен подумать. Короче, подвешенное немного состояние.  И в салоне воцаряется тишина. Такая тяжелая и вязкая, что может, если попробовать её ножом порезать, то нож и вовсе в ней застрянет. Оба думают сейчас о своём.  Никита шокирован. Он подозревал. Конечно, блять, как тут не подозревать, если они обращаются на ты, болтают мило и знают подробности жизни, знание которых ставит их как минимум на уровень друзей. Ну Никита-то и надеялся, что окажутся они не больше, чем друзьями, а тут такое… Мало того, что брат оказался пидором, так из всех возможных… прости господи, кандидатов, он выбирает мужика раз в полтора старше него самого. И когда Никита пошутил в прошлый раз, что «Ваню потянуло на постарше.», это, оказывается, нихуя и не шутка была.  Ваня хотел не жалеть о собственных решениях. Пока не получалось, честно говоря, он даже не знал, чего и ждать от «дорогого» братца, когда тот наконец полностью поймёт, что там сказал младший. Никита, может, и любил его, но кто знает, что там ему в голову взбредёт и как скоро об этом узнает отец — и что будет, когда отец узнает. Почему-то Ваня даже и не думал о том, что Никита сохранит всё в секрете — уж слишком болтлив брат был. Но всё-таки просит: — Никит, ты только отцу ничего не говори, пожалуйста… — Ваня смотрит через зеркало заднего вида и видит брата каким-то уж чересчур расстроенным. Неужели ему настолько неприятно знать, что младший брат оказался «по-мальчикам»?  — Я чё, на крысу похож? — и действительно, он говорит это таким обиженным и расстроенным голосом, как будто снова ребёнком стал. — Сам со своими голубыми делами разбирайся, я в это влезать не хочу.  И губы Вани трогает слабая улыбка. Отчего он так счастлив? Как дурак, улыбается и смотрит на брата, чьи глаза заняты дорогой, смотрит и улыбается. И мысленно благодарит, много-много раз, так, что губы стали бы болеть от вечного повторения, и понимает наконец, что брат любит его в ответ.