Криминалист моего сердца

По приезде домой Ваню прямо на пороге встречает мать.  Она выглядит как-то жалостливо, смотря на младшего сына. В коридоре квартиры темно и парень, хотя морально уже и был готов к тому, что сейчас будет, но всё-таки раздеваться старается максимально медленно, чтобы хоть как-то отсрочить наказание. Никита же быстро скидывает обувь, куртку и торопится в свою комнату, даже не зайдя к отцу — да и зачем?  Злобин-старший ждёт сына в кухне. Чай, налитый исключительно для вида, остыл уже, и только Ваня заходит на кухню, чтобы воды выпить перед «казнью», как под строгим взглядом отца понимает — она уже началась. Он глядит как-то озлоблено и наконец, только открывает рот, как в сторону Вани начинает выливаться нескончаемый поток злости, агрессии и оскорблений: — Ты где был, Иван? Какого чёрта ты заставляешь беспокоиться о тебе меня, мать и даже брата?  Парень стоит на месте, словно вросший в пол, и только смотрит на мужчину — и пусть смотрит сверху вниз, но даже так было понятно, что главным в этой ситуации был именно отец. Сергей смотрит зло, ждёт ответа, а Ваня ждёт продолжения скандала, выслушать всё побыстрее, получить наконец какое-то наказание и скорейшим образом ретироваться в комнату.  — Я со стеной разговариваю? — тон повышается, а в атмосфера в комнате, кажется, скоро достигнет критической отметки. — Ты, Иван, совсем отбился от рук, ты это осознаешь? Шляешься не пойми где и с кем, прогуливаешь пары, вчера вообще сбежал — и это в день праздника, приезда брата! Ты можешь, наконец, подумать хоть о ком-то кроме себя, а?!  Ваня думает, что обижаться, по-хорошему, и не должен. Но уж очень его слова задевают за живое, в самое нутро заползают и холодным льдом заставляют мерзнуть изнутри. Когда органы оказываются в холодных тисках, меж промерзших насквозь ребёр, и в горле встаёт ком, что скажешь слово, глядя на отца — и наверно разрыдаешься.  Так быть не должно. Но нельзя ведь было столь самоуверенно думать, что установленные мужчиной на парня рычаги давления вдруг исчезнут ни с того ни с сего, после одного внутреннего решения. Ведь, так подумать, отчего Ване стало важным его… нет, даже не так — отчего Ване вдруг настолько больно от всех его злых и нелестных, а главное — совсем лживых комментариев? Ведь знает точно, что не прав его старик, и услышь он эти слова от кого-то другого — брата или может одноклассника — то даже не то, что не расстроился, а пропустил бы их мимо скорее всего.  Но сейчас, когда глядит в чужие строгие глаза, то понимает, что не то, чтобы ответить он может — просто не хочет реагировать на все эти лживые и злые слова, которые словно наточенные кинжалы, бросаемые фокусником в привязанную ассистентку, не настигают цель, но проносятся настолько близко, что создают жуткое ощущение страха и тревоги одним только присутствием. Хотя, если вспомнить, то раньше они попадали в самое сердце — изменения можно считать успешными. — Ты больше отсюда вообще не выйдешь, ты меня понял? Мне плевать, какие там у тебя могут дела, пиздюшонок, но ты, сука, слишком много о себе возомнил. Теперь только на учёбу ходишь, с нее тебя водитель забирать будет, и только посмей ослушаться. Ты и так ни на что не годен, так будь добр хотя бы слушаться того, кто тебя обеспечивает!  — Я тебя понял. — отвечает парень и глядит на отца с такой злостью, что как будто сейчас его этим взглядом и просверлит. Да и, будь воля, просверлил бы. Чтобы раз и навсегда избавиться от этой постоянной угрозы, постоянного стресса и давления.  Ведь, так подумать, отчего так волнует Ваню его мнение? Отчего так важны его слова, его действия? Он ведь точно такой же человек, как и многие другие — как чересчур дотошный преподаватель в университете, как приставучий одногруппник, как гопники на улице.  Он немногим отличался от них и только положение заставляло так сильно считаться с его мнением. Положение отца и положение генерала. И если с первым ничего уже не поделать, то вот не будь у мужчины последнего — власти, мании контроля и какого-то нездорового желания вырастить из сына идеального человека, а главное всех возможностей для осуществления это — то Ванька сбежал бы от мужчины как можно скорее.  Но прекрасно знает, что если сбежит — то отцу не составит труда его найти, отследить, притащить домой и наказать. Да и было бы куда сбегать — Надя в общаге живёт, а дома у неё сестра-подросток и бабушка. Гостеприимная, как помнит парень, настолько, что чуть ли не насильно его блинами пичкала. Да и не беспокоить же, право, их.  К Жене, уж тем более, не хотелось. Не настолько они и близки были, хотя так тепло его принимали мужчина и собака в своей квартире, что будь только возможность и приглашение, так он тотчас бы облюбовал кухоньку в этой квартире и стал бы ее полноправным жителем. Но не хотел он подставлять мужчину — ведь что было бы, узнай отец, что сын его живёт не просто с мужчиной, но ещё и со своим преподавателем.  И только парень, медленно и тихо закрывая дверь в комнату, чтобы отец не нашёл в громком стуке повода лишний раз на сына наругаться, наконец садится за стол, готовый делать домашнюю работу по судебной медицине, как в комнату заходит мама. Она подходит к сыну, глядит на него с грустью — не понимал сын, почему эта добрая и милая женщина вышла за такого, прямо говоря, тирана, как его отец — и обнимет сидящего за плечи.  Она с самого рождения сыновей была такой — нежной, хорошей и любила младшего сына до беспамятства. Ему так приятно, так тепло от её объятий, словно растворяясь в них, парень наконец расслабляется. Перед глазами учебник, он глядит на него, потому что больше некуда, и понимает, что его тут любят.  Что Никита, сколько бы он плохого в детстве не сделал, сколько бы злых подколов не придумал — всё равно любит. Сегодняшний его поступок, думается, и доказал это — вместо того, чтобы сдать отцу возможное местонахождения младшего сына, он сам идёт искать и скорейшим образом братца домой доставляет, не сказав отцу ни слова о произошедшем и дав Ване самому придумать легенду. А ведь мог, наверно, дать Сергею возможность снова их сравнить, снова показать, кто из них лучший и любимый, а кто лишь второсортная копия.  Что мама, которая сколько бы плохого и злого ни сделал отец младшему, сколько бы нелестных слов ни сказал, всегда была за сына — и всегда его поддерживала. Так, легонько давила и манипулировала мужчиной, что он, может, и не замечал даже, а всё-таки делал поблажки Ване. Ведь, наверно, не будь с ним матери, мужчина бы не разрешил сыну ни то, что в художку ходить, а рисовать вообще.  — Сынок, ты отца не слушай, у него проблемы на работе, вот он и сорвался на тебе. — и целует парня в макушку в попытке его утешить.  А Ваня-то понимает, что маму ему жалко. То ли она живёт в своём мире фантазий и надежд, то ли боится от мужчины уйти, то ли действительно этого тирана любит.  Но Ваня не любит — и уйдёт при первой же возможности из этого проклятого дома.  ***  Наконец, сняв и бросив в стирку постельное белье с дивана, мужчина заварил себе кофе, исключительно для оттенка капнув туда молока, достаёт с из конфетницы «Москвичку» и как-то медленно начал осмыслять вот только что произошедшее.  Что это за, простите конечно, атака клонов только что произошла на его квартиру? То есть как атака клонов — клон был один, но только агрессивный дохуя, будто на двоих братьев выделили только одну злобу, и та досталась явно не Ване. Не, вот без шуток, этих двоих если в детстве не разделили как главных героев супергеройских мультиков, то чего они такие разные в итоге выросли? Или наоборот — Женя видел только «добрую» сторону Злобина-младшего, а какую-то злость и резкость он оставлял вне? Вне этой квартиры, вне аудитории, где проводились лекции по криминалистике — вне местонахождения Бокова?   А Шо всё сидит и ждёт, наконец, когда же его покормят. Вот кого утреннее событие не беспокоило от слова совсем. Одним человеком больше, одним меньше — какая разница, пока не мешают. Главное, что ему корма насыпят в итоге, а чего ещё надо псу для счастья?  Кружка медленно пустеет, фантик валяется теперь рядом, на столе, а Боков медленно поднимается, решая таки утолить голод своего пса. Выбирая между сухим и влажным кормом, он всё-таки прокручивает в голове мысли о сегодняшнем и неожиданно подмечает, что он не чувствует себя стыдно или хоть сколько-нибудь хреново при общении с Ваней.  По-хорошему он и не должен-то плохо чувствовать себя от того, что со Злобиным общается, но какая-то вина его съедает изнутри, стоит Бокову только подумать о парне. Ну или съедала, как минимум до вчерашнего вечера — и не знает Женя, что такого произошло и отчего так, но до сих пор не пришло в голову преподавателя хоть какого-то намека на угрызения совести и стыд за то, что так много времени и внимания он уделяет Ване.  Они просто вчера поговорили, без какого-то страха или волнения, Боков просто помог парню, не видя в этом неожиданном ночном визите ни умысла, ни чего-то, что помешает его работе. Да и рад он был, даже просто своим советом и опытом помогая будущему криминалисту, глядя на этого студента и понимая, что выручает ему — что тот будет благодарен, что вырастет и слова Жени помогут парню в этой взрослой жизни.   Ведь ни разу он за тот вечер не подумал, даже мысль такая в голову не пришла, что разговаривая сейчас с парнем, смотря на него и помогая ему он будто придаёт какие-то свои идеалы и её… Просто, без какой-то корысти и другого умысла он ему помог, и не казалось Бокову это чем-то вроде предательства — просто помощь близкому.   Видимо, Женя привык к парню настолько сильно и привязался настолько крепко, что уже и не считает его присутствие в своей жизни чем-то из ряда вон выходящим. Да и как тут, прямо говоря, не привыкнуть — он так часто видит, слышит и контактирует с парнем в последнее время, что он уже стал привычным, близким… родным что-ли?  Так интересно, замечает про себя Боков, что раньше он от одной только мысли о Ване корил себя, всё пытался найти какое-то решение их совместной проблемы, а сейчас даже и за проблему это не считает. Может, он всегда был склонен преувеличивать? А сейчас думает об этой ситуации и кажется ему, что не так уж и стоит она переживаний.  Но, с другой стороны, сколько бы он не пытался себя утешать и надеяться на лучшее, сколько бы не выкидывал из головы всякие гадкие мысли, они всё равно всплывали в голове — может ли он вообще хотеть отношений с другим человеком, если дал себе обещание никогда не забывать Марину? Ведь, думает Женя, согласись сейчас он на отношения, то предаст её память, забудет её, поддерживающую ее невидимым ангелом все те шесть лет, что он живёт один.  Так интересно, ведь месяцев пять назад он даже и предположить не мог, чем обернется для него преподавательская деятельность у третьекурсников. Думал — отучит как и обычно, два ближайших года, проведёт зачёт, экзамены потом, потом проведёт пересдачу если понадобится (а она понадобится), где нужно распишется и бог им дай здоровья. Но вот как интересно выходит — столько всего за последнюю неделю-две произошло в жизни Бокова, сколько не происходило за годы до этого. А начиналось-то как…  ***  А погода на улице не радует — второе сентября, казалось бы, должно быть теплым, почти даже летним днём, но вот незадача — ожидания Бокова в который раз не соответствуют действительности. Может, хоть новые студенты порадуют? Женя при входе в аудиторию, конечно, понимал, что идёт к третьекурсникам, жизнь повидавшим парням и девушкам, которые прожили уже свои бессонные ночи перед сессией, ходили на пересдачи и вообще, прямо говоря, жизнь повидали — но теплилась внутри преподавателя криминалистики надежда найти хоть нескольких человек, горящих этим предметом. Ну, или воспитать их.  Он наконец окидывает быстрым взглядом первую группу третьекурсников и натыкается на чужие — не уставшие, выспавшиеся и с интересом оценивающие нового преподавателя, даже без доли застенчивости чуть ли не впивающиеся пары глаз. Он понимает — это что-то вроде ритуала. Так происходит каждый раз, когда к нему приходит новая группа, видевшая его, если повезет, на сайте университета.  А слухи-то о преподавателе бегут быстрее, чем начинается учёба — у кого-то в голове уже закрепилось мнение, что мужчина жуткий и агрессивный мужик, а кто-то считает его заочно классным и умеющим вовлечь в предмет преподавателем. Но сверлят-то сейчас взгляды его, конечно, не из-за того, что желаю оценить его преподавательскую способность — да и такое не оценить по внешнему виду. Они смотрят, потому что находят привлекательным и Жене это к шестому году практики порядком так поднадоело.  И в первый год, когда он был ещё неопытен, а чрезмерное проявление доброты принимал за простой интерес к предмету, пришлось мужчине тяжело. Он тогда ужасно удивился, получив на 14 февраля порядка трёх валентинок без подписи, а когда отнес из в учительскую с намерением пожаловаться и поругаться, то узнал, что его, оказывается, третьекурсники часто обсуждают в перерывах между парами у других преподавателей.  Тогда он взял эти самые валентинки и при всех в аудитории раскритиковал тех, кто такое отправляет. В первый раз помягче — объяснил, что он преподаватель и не ищет отношений. А следующие разы — пожестче, повторяя слова о том, что ему не нужны студенты, которые тут находятся не из-за того, что им предмет хоть сколько-нибудь интересен, а просто из-за того, будто возомнили, что «они ему дохуя нужны».  Вот и сейчас, оглядывая аудиторию, он видит пару тройку таких будущих «тайных поклонниц» и просто надеется, что им уже рассказали о том, насколько этот преподаватель жесток к влюбленным к нему. Но он вылавливает из гурьбы разноцветных глаз — карих, темны-серых, зеленых и даже желтоватых одних — впившиеся в него голубые.  Он поднимает свои, карие, и оглядывает владельца таких выразительных глаз и такого выразительного взгляда. Смотрит Евгений Афанасьевич на этого парня, пытающегося то ли в гляделки с ним играть, то ли просто засмотревшегося на преподавателя нового — и как только обладатель этого взгляда замечает наконец то, что учитель криминалистики смотрит на него, то как-то пугается и резко отворачивается к сидящей рядом с ним девочке.  Бокова такая реакция даже чуть смешит, задавая игривое настроение на этот день — и он начинает: — Доброе утро, дорогие студенты, меня зовут Евгений Афанасьевич Боков и я буду вашим преподавателем по криминалистике на ближайшие два года.