Криминалист моего сердца

Боков медленно, в своём темпе проводит день — разбирает документы и бумаги, выкидывая больше половины оных за ненужностью. Выходит на прогулку с Шо, около часа в быстром темпе гуляя по парку в попытке поспеть за беспокойным псом, выпивает кофе по дороге — и уже как-то по-привычке выбирает двойной американо — и вскоре спешит обратно в квартиру. Пока в чате преподавателей кафедры криминалистики отправляют список должников по судебной медицине и что-то обсуждают, мужчина отключает телефон и хочет было посмотреть футбол — Локомотив играет против Спартака, но Бокова это не особенно заинтересовывает. Комментатор кричит на фоне ожесточенной игры, пока мужчина встаёт с дивана и направляется в небольшую кладовку. Знаете, как бывает — ты решишь однажды наконец-то разобрать лежащие без дела вещи, чтобы оставить только самые нужные, но в итоге натыкаешься на обрывки старых воспоминаний, бомбой замедленного действия хранящихся в предметах, и застреваешь надолго, сидя на полу и рассматривая каждую вещь так пристально, словно она вернёт тебя во времена, когда ты был более счастливым? Вот так и Боков, зарывшись в неразобранных с последнего переезда коробках, когда на полу лежит старая одежда, папки нераскрытых дел из прошлого, обнаруживает под кучей собственного хлама книги. Некоторые мгновения он недоумевает, глядя на них — это классические романы, среди которых и Джейн Остин, и каждая из сестёр Бронте — он всё глядит на них, но в голове как будто что-то щелкает и болезненное осознание приходит наконец. Это её романы. Он медленно, аккуратно берёт «Мастера и Маргариту» и пролистывает книгу. Руки его чуть подрагивают, когда переворачивая от страницы к странице он видит написанные простым карандашом, потерявшие уже первичную яркость записи. Небрежным, немного кривоватым — видимо от неудобства поверхности — почерком комментарии к подчеркнутым фразам. Он медленно вчитывается в каждое слово, словно нашедший древний артефакт археолог, пытается понять эти цитаты, важные когда-то для Марины и важные для самого Жени теперь. Словно отголоски прошлого, они были мнением с того света — тут она пишет про то, что кирпичи вообще не часто падают, тут о том, что на данный кусок текста повлияло творчество Достоевского, а Женя впитывает чужие слова, выведенные на пожелтевшей бумаге, и так аккуратно держит книгу, словно в руках сокровище. Сколько бы времени не прошло и что бы за это время не приключилось, понимает Боков, он её забыть не сможет — она будет ему важна. Сердце делает легкие толчки, мужчина чувствует, как слёзы подступают и быстро откладывает книжонку в сторону. А в комнате всё ещё громко с телевизора объявляет финал игры ведущий, закрывая глаза мужчина старается собраться с мыслями, а после снова смотрит на коробку, полную книг. Быстро складывает старую одежду на пустые полки кладовой, подбирает папки с делами и с тяжестью встаёт наконец с пола. Эти книги как будто письмо из прошлого — даже не так. Письмо от прошлого, в котором он был счастлив. Проводя вечер в какой-то собственной меланхолии, он поглаживает Шо по голове, в голове крутятся мысли, сменяя друг друга, эти привычные теперь для него размышления — раньше его жизнь была однообразна, но сейчас он чувствовал себя ужасно тяжело. Он не понимал, перешагивает ли он через собственные принципы или что-то до сих пор чувствует, любит ли он сейчас её, его и любит ли вообще хоть кого-то? С ним было легко, а с ней было хоть и больно, но привычно, и его сейчас словно душит этот выбор. Сам не замечает, как в полумраке комнаты он засыпает, ложась на бок и проваливается в неглубокий, нервный сон. *** Так странно, когда даже не открываешь глаз, а всё равно видишь. По-началу картинка впереди кажется неотчетливой, белой почти, но когда наконец зрение привыкает ко всему окружающему, то видит Боков неожиданную картину — местность где-то высоко, настолько, что всё впереди будто опутывают, обвалакивают мягкие облака. Перед ним словно мелькает что-то белое, но кажется, что слышит мужчина шелест, такой мягкий и лёгкий, пусть даже не понимает, что это было. Боков, должен был, по-хорошему, задаться вопросом — где он находится? Но Жене это даже в голову не приходит. Он просто смотрит вперёд — только вперёд, обзор его будто ограничен и боковое зрение теперь полностью отсутствует. И снова перед ним оказывается белая фигура, он смотрит сначала вниз, потом вверх — а фигура от Земли оторвана, белые струящиеся ткани на ней и больше крылья, именно они такой шелест издавали. Он, кажется, сходит с ума — но сейчас всё не так важно и он, лишь завидев преисполненное какой-то добротой и жалостью чужое лицо, словно обессилив, падает на колени. Это она. Она предстает перед ним ангелом, как он и представлял её всё время, смотрит сверху вниз, но не свысока, он так много хотел ей сказать, извиниться, объясниться, но сейчас словно голосовые связки вырвали и язык отрезали, и единственное, что может мужчина — бесшумно прошептать только «извини». И в это «извини» было так много вложено: и это горючие чувство потерянности, скопившееся за последние пять лет, и жуткий стыд за происходящее в его жизни в последнее время, он чувствовал, как она глядит на него и что он сам боится на неё свой взгляд поднять. Но Марина, его тихий ангел, лишь опускается на колени — и ему ужасно вдруг неловко оттого, что девушка марает о траву свои белоснежные одежды — и легонько гладит мужчину по голове, теплыми касаниями заставляя расслабиться. И, наконец поднимая взгляд, понимает Боков, что теперь сидит перед ней теперь на стуле. Всё это кажется до того сюрреалистичным и нереальным, но он предпочитает не думать об этом, имея возможность наконец с ней поговорить. Стол выглядит старинным, антикварным как-бы, но парящая — и именно что парящая, а не стоящая на блюдечке — чашка отвлекает его внимание, а фигура, сидящая напротив, всё-таки глядит на него добрым и тёплым взглядом, а он ей смотреть в глаза боится. Все мысли в голове его перепутываются, но чувство вины, до этого времени почти исчезнувшее, возвращается с новой силой и гложет, сильнее вцепляясь во внутренности и оставаясь там. Ведь он столько должен ей сказать, за многое прощения попросить, но единственно может только думать об этом — не знает, с чего начать, о чём сказать. Кажется, что она обо всём знает, обо всём ей известно — что ему студент признался и что он, конечно, думал о том, чтобы согласиться. — Дурачок ты, Жень. — он поднимает наконец взгляд и смотрит с непониманием на девушку. Боков видит её смутно, будто даже размыто, но всё-таки чужие глаза так чётко он не видел никогда, как сейчас. Нет там ни злости, ни отвращения, только добрая какая-то жалость. Он всё ждёт объяснений, но лишь улыбку тёплую получает в ответ. — Марин, извини, пожалуйста прости, я… — но она перебивает мужчину и начинает. Голос нежный даже как-то успокаивающе действует на Бокова. — Оставь, Жень. — чайник, такой же летающий, что уже не кажется хоть сколько-нибудь странным, наливает ему в такую же парящую на уровне глаз чайную чашку чай. В воздухе парит и всё остальное, от ложечек и молочника, до кусочков белого сахара и из ниоткуда вдруг взявшихся «Москвичек». Красные конфеты отлетают в сторону, пространство между людьми становится совсем пустым. — Ты слишком зациклился, знаешь? Марина берёт такую же чашку, делая глоток и давая мужчине время подумать. Перед ней он становится совсем уж ребенком, непонимающим, глупым маленьким мальчиком, который оседает в кресле и успокаивается не от громких криков, а исключительно от доброй просьбы взрослой красивой тетеньки. Что она ввиду имела? Он не понимает и смотрит на столь родное лицо, пытаясь хотя бы так сохранить образ её в своих мыслях. Она просто отпускает чашку, оставляя её висеть в воздухе, улыбается и продолжает: — Я тебя люблю и я знаю, что ты дорожишь мной не меньше. Но я уже не смогу быть с тобой, понимаешь? Я умерла, но у меня всё хорошо. — она чуть заметно шевелит крыльями, мягкими и белоснежными, Бокову кажется, что думая о Марине как о ангеле, он представлял именно такой её образ: белые крылья, струящиеся волосы и светлые одежды. — Но ты всё ещё жив, понимаешь? Но как будто вместе со мной умер, постоянно обо мне жалеешь и себя в чём-то винишь. А ты, Женечка, не виноват ни капли. Ты меня-то не предашь, если кого-то другого любить будешь, а себя только сильнее загубишь своими запретами. Тебя эта вина просто съест, а я всегда хотела, чтобы ты был счастлив. А ты несчастен. Боков не может понять, что чувствует, в его мыслях, голове, в его эмоциях, в его чувствах — ему кажется, что все встает с ног на голову, словно бы его только что взяли и встряхнули как следует. Ведь вот она, она перед ним сейчас сидит, и говорит это всё, прямо ему в лицо говорит и ничего не боится — она просто желает, чтобы Женя был счастлив. И пока он себя винил, она это всё возможно и видела, может он ранил её этим — своей ненавистью к себе, разрывающим чувством вины и полной невозможностью быть счастливым. Она снова смотрит на него – но сейчас в глазах её отображается ужасная грусть, и он было хочет узнать, что же случилось, но она продолжает говорить: — Ведь видишь, Женя, даже сейчас тебе кажется, что ты обидел меня чем-то. А ты не обижал, ты сделал всё, что было в твоих силах, чтобы я была счастлива. И я была. — она делает щелчок пальцами, и рядом возникает ещё один стул. Он не выглядит нормальным для места, где они сейчас находятся – это обычный офисный стул на колесиках, а на спинке висит… О чёрт, это же Ванино пальто. И ведь конечно, раз она знает, что он чувствовал, то знакома и с обстоятельствами его жизни, а значит ей известны подробности их с Ваней взаимоотношений. — А ты несчастен. И ты это понимаешь даже, но тебе кажется, что ты оскорбишь мою память, заводя новые отношения. Но это не так, Женя, я прошу тебя — отпусти меня, перестань быть заложником собственной вины и, пожалуйста, просто будь счастливым. И не для меня, а для себя в первую очередь. Боков смотрит на неё, и понять не может – неужели она действительно не возвражает? Ведь он… Он клялся ей в любви, обещал, что никогда не оставит, а в итоге поступает так. Даже если она не против, даже если она прямым текстом говорит, что это сделает её счастливой, неужели он может поступить так? Он глазами на офисное кресло косится и в голове его всплывает образ Вани, и Боков совсем теряется. Он наконец встречается со своими чувствами один на один, в этом странном месте, под её присмотром. Женя понимает, что Ваня важный для него человек. Что он на Ваню глядит, и чувствует, что тот ему дорог, что за короткое количество времени парень стал чуть ли не самой важной частью жизни Бокова, и что преподаватель, лишившись вдруг постоянного присутствия парня в своей скучной жизни, потеряет и значительную её часть. Он осознает это тяжело, до этого беглые и резкие мысли вдруг складываются будто через силу, словно лёгкие как перья слова стали вдруг тяжелее камня. Может, он просто боялся раньше всё это сложить во что-то полноценное, что можно описать, и даже сейчас мозг противится этому, словно пытаясь от чего-то оградить. Но чёрт, мужчина не хотел сдаваться, через странную боль он понимал, что нравится ему Ваня. Даже не так, нравится было слишком мягким словом – нравиться может кто угодно: друг, однокурсник, коллега, но Злобин нравился по-другому. Потому что Боков был влюблён и сердце бешено колотится от этого осознания. Наверно, проговорить вслух это всё было бы нереально, особенно при её присутствии. Но она сказала что желает Бокову счастья — это не значит, что она его не любит больше. Это значит, что она не хочет видеть его несчастным каждый день, постоянно корящим себя в чем-то и ненавидящим. Она хотела увидеть его счастливым, рядом с хорошим человеком, и может она считала Ваню таковым. Женя отчего-то был уверен, что ей известно гораздо, гораздо больше о Злобине, чем известно ему самому. — Пожалуйста, Женя, отпусти меня. Ты должен двигаться дальше, ты должен жить свою жизнь, а не класть её на мой алтарь, тобой же и воздвигнутый. Если тебе так будет спокойнее, то знай, что я была рядом в самые трудные для тебя моменты, но сейчас мне пора. Теперь ты сам должен наладить свое счастье. Марина встаёт со стула и опускается голыми ступнями на мягкую траву, а Боков непонимающе глядит на неё. Наконец оглядываясь, он неожиданно осознаёт, что стоит уже, а не сидит, причем прямиком на краю обрыва. До него не до конца доходило, каким образом происходили перемещения в этом странном месте, похожем больше на какое-то плато размером три на три метра и находящемся высоко в облаках. Но что же тут делал чайный столик, почему вещи в этом месте просто парили, а главное — что тут делает Марина он не понимал, да и размышления о физике сейчас не привлекали его, ведь он оказался затянут в омут собственных чувств. Она стоит и смотрит туда, как будто и видит что-то за этой бесконечной стеной облаков, а он стоит и смотрит на неё. Она хотела ему помочь и он теперь был ей за это благодарен: за то, что пришла сюда, дала ему подумать и, можно даже, принудила к признанию собственных чувств, до этого Боковым игнорируемых напрочь. Но сейчас мужчина, наконец, собрался с силами и всё себя решил. И теперь она поворачивается к нему, опуская руки на чужое лицо и как-бы нагибая его, а Женя словно пластилин был сейчас послушен. Она аккуратно, невесомо почти прикасается губами к чужой макушке, и пока мужчина смотрит на неё удивлённо, Марина медленно, расправляя крылья, подходит к краю и легко шагает в неизвестность, прощаясь с мужчиной. *** Ему кажется, что он тоже падает, но всё оказывается куда прозаичнее — мужчина просто просыпается с этим обычным ощущением. Где-то вычитал он, что это связанно с тем, что организму кажется, будто хозяин его умирает и он резко возвращает человека в чувства. Но в этот раз падение его в чувства не приводит — только заставляет сердце колотиться с бешеной скоростью, пока в уголках глаз наворачиваются слёзы. Мужчина лежит на спине, смотрит на белый потолок; на улице всё так-же темно и холодно небось, а в квартире под одеялом хорошо и мягко, но Боков плачет, как дурак, не понимая, что вообще на него нашло. Что это было только что, что за чертовщина? Дорогая Манюня, это странное место, эти сумасшедшие идеи и сюрреалистичные образы — всё оставалось в воспоминаниях цветами, картинками, словами и звуками. Все её фразы, всё, что она сказала, сейчас било по Бокову, высвобождая обременяющие чувства наружу. То, что ей было сказано, все слова казались теперь такими правильными, словно ключ, они освобождали преподавателя из оков вины. Это казалось теперь таким настоящим и искренним, что он не понимал, как до этих мыслей сам не дошёл в ходе саморефлексии, но что бы не произошло этой ночью — всё это открывает ему глаза наконец. Он поднимает телефон, рядом лежащий, и видит время — 4:44. Так странно сложилось, думает он, но всё это уж слишком смахивает на какую-то потустороннюю историю, но мужчина предпочитает не задумываться об этом, замечая оповещение о новом сообщении во ВКонтакте. Держа телефон высоко над глазами, второй рукой придерживая, чтобы не уронить его спросонья на лицо, вводит пароль и открывает приложение. Среди всевозможных университетских групп и чатов он видит сообщение, написанное около семи часов назад. Аватарка с каким-то рисунком, но как только Боков видит имя пользователя, то на короткий миг улыбается, читает сообщение и не до конца проснувшись перечитывает ещё раз, чтобы полностью вникнуть в его суть. Парень извиняется за утреннее недоразумение, как он его сам окрестил, и спрашивает, как себя чувствует Женя, всё ли хорошо. А Бокову хорошо теперь. Он не знал, что такого хорошего в своей жизни сделал, но его окружали и продолжают окружать замечательные люди, друзья, партнёры, готовые позаботиться и помочь, и такое тепло вдруг чувствует мужчина, что не может уже сдержать улыбки, так же смотря в потолок и отложив телефон в сторону.