Криминалист моего сердца

Парень сидит на мягком диванчике, обитом черным кожзаменителем, и терпеливо, но всё-таки немного волнуясь, ждёт, когда же его наконец позовут давать показания. В отделе тепло, даже душно, но парень только расстегивает пальто и пристально рассматривает стену напротив; там висят черно-белые памятки самого разного характера — что делать в случае захвата заложников, если заметил незнакомый предмет в здании, как проводить эвакуацию. Стандартные инструкции, висящие, наверно, в каждом государственном учреждении, начиная с детсадов и заканчивая, собственно, отделом полиции. Ваня до сих пор не мог толком сообразить, что происходило с ним за последние дни: отца прямо на глазах его семьи увели по подозрению в краже бюджета, там же отдали в руки Ване три повестки о вызове на допрос: маме, брату и самому парню — всё это напоминало дерьмовый сон после прочтения уголовного кодекса на ночь. А когда младший, лучше всех соображавший тем утром, согласился дверь подержать для полиции, то заметил соседей, смотрящих кто испуганно, а кто с отвращением из маленьких щелок в двери. Тогда его это как-то сильно впечатлило и, вспоминая все изученное на курсе криминалистики, парень понял, что не хочет в это политическое — а Ваня уверен был, что отца вяжут отнюдь не за превышение скорости — дерьмо впутывать своих близких, ведь полиция вполне может захотеть телефон студента проверить. Не захотел светить в томах дела имена Нади и, не дай бог, Жени — удалил все личные чаты, оставив только беседу курса. Бокова, от греха подальше, так вообще заблокировал — кто знает, как проверяющие телефон айтишники отреагируют на их общение и кто об этом общении может вскоре узнать. Наверно, на холодную голову это могло показаться странным или даже глупым — ведь полиция сможет все эти данные запросить у мессенджера или просто-напросто восстановить, но руководили парнем сейчас эмоции вперемешку с адреналином. Полицейские, видимо ещё веря в авторитет старшего Злобина, сопроводили парня в университет, где он запросил академ, а после довезли домой, пожелав удачного дня и сильно не волноваться. Ну да, да, удачный денёк вышел, ничего не сказать: мама почти что в истерике, Никита смурной ходит, из университета ушёл, никого не предупредив. Сильно он, конечно, насчёт отца и не волновался. Может мудак, может эгоист и хреновый сын, но Ваня думал, что всё это даже к лучшему. Квартира на маму записана, а не стань сейчас отца — так всё бы для парня только облегчилось. Где-то на подкорке сознания, конечно, давило Ваню тяжелое ощущение, что всё это неправильно — что ведёт он себя как последняя блядь, когда думает об отце в таком ключе, но ещё недавно он, стоя в ванной комнате напротив зеркала, вообще думал об убийстве мужчины как о способе избавления от семейных проблем. А сейчас всё так удачно сложилось — и вот опять это жестокое зерно прорастает в мыслях Вани, как будто говоря — ведь не настолько вы с ним и разные: оба думаете только о себе. Но, наконец, к парню подходит кто-то из сотрудников и сообщает, что можно приступить к допросу. Ваня это слово, честно говоря, не любил — слыша его мозг парня сам начинал вырисовывать весьма и весьма мрачные образы: темный подвал без окон, где холодно и влажно, где-то бегают крысы и тараканы, пока прикованный к стене кандалами допрашиваемый мучается от боли и через стоны пытается разъяснить произошедшее. Благо, что они не в девятнадцатом веке и ведут парня отнюдь не в подвал, а в обычную комнату второго этажа — солнце падает на пол, а в его свете видны маленькие пылинки, стол, на котором лежат бумаги и за которым сидит мужчина в форме и, конечно, графин воды, чтобы допрашиваемому сделать паузу на «попить». — Здравствуй. Иван, верно? — мужчина смотрит на парня, а Ваня только кивает, ожидая дальнейших указаний. — Прошу, присаживайся. Следователь не выглядит хоть сколько-нибудь враждебно настроенным и Ваню это немного успокаивает — хотя, чего уж таить, последние дни парень был на взводе и даже сон не приносил особенного спокойствия, оставаясь нервным и поверхностным. А мужчина во главе стола улыбается и достает из шкафчика рядом диктофон. — Я — следователь по особо важным делам главной прокураты города Москвы Валерий Козырев начинаю протокол допроса свидетеля Ивана Сергеевича Злобина по делу Сергея Злобина. Иван, допрос записывается в звуковой форме. Вы имеете право отказаться от дачи показаний, ссылаясь на пятьдесят первую статью конституции Российской Федерации. Прошу сообщить мне об этом сейчас. — Нет… — ответ получается тихим и парень, прочистив горло, повторяет. — Нет, я не отказываюсь от дачи показаний. — Благодарю. — Валерий улыбается и продолжает. — Вам известно, в чём обвиняют вашего отца? — Да, думаю да. — парень напрягается, пытаясь вспомнить нужные статьи из уголовного кодекса. — Двести девяностая статья, да? Взятки? Что-то насчет этого по новостям говорили. — В этом, Иван, вы правы. Факт получения взяток уже подтвержден и размер взятки оценен как «особо крупный», дело остается за малым — прояснить обстоятельства. И вы мне, Иван, можете с этим помочь. Конечно, если хотите, я давить на вас не буду. Итак — замечали ли вы что-то необычное в поведении отца за последние недели? Парень призадумался, но после ответил: — Знаете, Валерий, он вёл себя как и всегда, думаю, что в последний месяц только как-то нервничал и злился больше обычного. — У Вани в голове вспышками воспоминаний появляются неприятные ссоры и упреки. — Или, может, это распространялось только на меня. — Иван, уточните пожалуйста, что вы имеете ввиду под последней фразой? — Валерий что-то записывает, делая заметки, но для парня, как для студента-криминалиста, эта атмосфера даже привычнее домашней. — Ну, мы с отцом, знаете, были не особенно близки: он что-то от меня постоянно требовал, а я выполнял, вот и всё. Как-то даже больше на отношения начальника и подчиненного похоже, если задуматься… — парень отводит взгляд, снова осознавая эту семейную проблему. — А в последнее время будто придирчивее стал, может и из-за приезда брата, но мама говорила, что у него проблемы на работе… А оно вот как повернулось. Валерий глядит на парня задумчиво, что-то в голове прокручивая, пытаясь сложить возможные версии и идеи, а у Вани есть время хоть немного переварить собой сказанное. Он не хотел отца защищать — да и не зачем, парень вполне уверен был, что у генерала уже есть лучше адвокаты и сторона защиты, но вот и как-то на него наговаривать, создавать негативный образ… Или он говорит правду, за которую почему-то начинает стыдится? — Я не знаю ничего о его «темных делах», просто живу и учусь. Ну, или правильнее сказать учился… — О, так вы студент? — тут же подхватывает тему разговора мужчина. — А где учитесь? — В МГУ на криминалиста, но пришлось брать из-за всей этой ситуации академ. — Вы действительно на кафедре криминалистики учились? Не шутите? — как-то чересчур заинтересованно спрашивает следователь, глядя на парня, но последнего этот интерес даже как-то пугает, заставляя чуть видимо отодвинуть корпус тела назад. Видимо заметив реакцию парня, мужчина продолжает, — У меня там друг преподаёт, представляешь? Как тесен, оказывается, мир. Валера, кажется, в приподнятом настроении теперь побыстрее заполняет все нужные документы: обязательство о явке, то, что показания давались в добровольном порядке, и Ваня, всё так же благодаря, выходит скорейшим образом из кабинета. А Козырев достает телефон и, вставая из за стола, подходит к окнам — он следит взглядом за фигурой допрошенного только что парня и, наконец, находит номер Бокова, желая рассказать о встрече с Жениным студентом, ждёт ответа. В трубке сначала звучат короткие гудки, после длинные и, наконец, чужой голос на той стороне провода: — Представляешь, Жень, твоего бывшего студента сегодня допрашивал. — что-то на другом конце трубки отвечают. — А ты чего такой злой, Боков? Ну Злобин вроде, а что? *** Боков не знает, куда себя деть — но всё-таки медленно попивает американо из картонного стаканчика, оглядывает прохожих с занятой им же лавочки. Второй американо за день, наверно, должен был заставить чувствовать себя так энергично, что хоть прямо сейчас можно будет горы сворачивать, но нет, мужчину всё-таки этот кофе больше успокаивал, чем бодрил — эффект Павлова в действии. Интересно, Ваня ему специально один и тот же кофе носил или в этом не было заложено никакого смысла кроме флирта? Блять, вот почему всегда так?! Стоит только на что-то решиться, согласиться, как это тут же уводят из под носа? Ведь он только наконец в себе разобрался, какие-то внутренние бури утихомирил, а что в итоге — хрен тебе, Боков, а не нормальное разрешение ситуации. Так мало того, что Ваня оказался ввязан в эти политические игры, так Женя с ним даже связаться не может теперь нормально — только если у зала суда его с плакатом в духе «Ваня, я согласен» ждать. Ну ебучая комедия, не иначе. От звонка он дергается так, что проливает на себя этот злосчастный кофе и, будучи липким теперь и с мокрым рукавом, проклиная того, кто ему позвонил, всё-таки достает из кармана куртки телефон и видит там знакомый контакт. Зачем, почему, а главное — нихуя ему Валера звонит, Боков, конечно, не понял, но всё-таки ответил: — Хули надо? — Козырев, кажется, к грубости товарища за время работы с ним привык и даже мимо ушей пропустил, рассказывая, что допрашивал сегодня… стоп! — Обожди, Валер, фамилию его знаешь? Ну, ещё бы Козырев не знал — а когда Женя уже второй раз за день слышит знакомую фамилию в своем окружении, то ему кажется, что абсолютно все: вселенная, судьба и фортуна — его решили сделать самым везучим невезучим на свете. — Злобин который Иван? Валер, ты ничего не путаешь? — Жень, из нас двоих маразм скорее у тебя начнётся, не путаю. — Козыреву не отвечают и он как-то начинает за Бокова беспокоиться. — Ты там что, Боков, вспомнить пытаешься? С чего вообще так интересуешься? — Слушай… — Женя пытается сформулировать ситуацию как-то покороче да понормальнее, но мысли слишком путаются и он выдаёт не завуалированную правду. — В общем, Козырев, помнишь я тебе рассказывал, шо мне студент в любви признался? Вот это он был. В трубке многозначительно молчат, а Женя ждёт чужой реакции, чтобы продолжить диалог. Козырев осмысляет, сказанное около полминуты, вспоминая поведение парня, его внешний вид и манеру речи, все детали образа. — Боков, ты не шутишь случайно? Учти, что если… — Валер, я шо, дохуя на шутника похож? — Боков из себя начинает выходить. — Я с ним поговорить хотел по-человечески, а его ни в университете, ни на больничном не обнаружил, а потом воообще оказывается, что он академ взял. И шо делать прикажешь, а? Он у тебя ещё? — Нет… — как-то слишком много шокирующей информации за день свалилось на голову Козырева в этот понедельник. — Вот только из отдела вышел, домой пошёл наверно. — Жди, подъеду. Боков приезжает за рекордные двадцать минут — пробок почти нет, большинство людей на работе, а Женя совсем неосознанно вспоминает, как на заднем сидении вёз парня домой и боялся, что его ГАИ остановит. Так подумать, не прошло ещё и месяца, но столько всего уже произошло: его как-будто встряхнули и выдернули из зоны комфорта, напрочь снесли привычные идеи и мысли, заменив другими — и поэтому сейчас он здоровается со знакомым сторожем (так интересно, его пять лет не было в отделе, а ничего толком и не поменялось) и, уточнив направление, скорым шагом идёт в нужный кабинет. Женя входит в комнату, даже не постучав, и встречает жующего домашний бутерброд Валеру — столько лет прошло, а он всё ещё перебивается сухомяткой вместо нормальной еды из столовой этажом ниже. Застает мужчину врасплох и, даже не давая ему до конца откусить, спрашивает: — Валер, где он? Козырев медленно доедает надкушенный кусок, ничего не отвечая, и, наконец, говорит: — А я ебу что-ли, Жень? Домой пошел наверно. Боков отодвигает стул и плюхается на него, позволяя себе немного отдохнуть физически, смотрит на друга и ждёт хоть чего-то — вопросов, информации, может утешения (хотя нет, этого ему еще не хватало, может ещё по голове погладить?), но Козырев, как и обычно, старается поддеть: — Я знаешь чего не понимаю? — Женя быстро кивает снизу вверх, как бы спрашивая «Чего?». — Чего парень тебя выбрал? Он богатый, симпатичный, но среди всех… — Козырев, завались. — перебивает его Женя, явно не настроенный на такие шутки. Уж чего-чего сейчас ему не нужно, так это подколов от старого друга. — Ты по-существу что-нибудь сказать можешь? Козырев цыкает, как будто даже глаза закатывает и через стол кидает Бокову папку с делом — благо, что в кабинете не было камер, потому что делится информацией не с сотрудником полиции не есть хорошо. Но раз уж Женя в этом деле имеет свой интерес, то почему бы старому другу и не помочь? Тем более, честно говоря, Козырев давно не видел, чтобы Боков такой кипиш наводил из-за кого-нибудь. А мужчина медленно рассматривает подробности дела, протокол допроса, пока Валере представляется возможность закончить обедать. С интересом не полицейского, но близкого человека, Женя прочитывает документы один за другим, выискивая одно единственное имя — Иван Сергеевич Злобин. — Жень, ты сильно-то не волнуйся, парень свидетелем пойдет, ничего серьезного. Хотели, конечно, электронные носители изъять у всей семьи, но посчитали это ненужным и только у отца изъяли. — Козырев встает из-за стола и выкидывает салфетки в мусорку, глядит на Женю. — А ты чего так забегал? — Не твоего ума дело, Козырев. — как-то Боков пока не хотел рассказывать о желании начать отношения, ведь неизвестно ещё, чем всё закончится, а раньше времени другу давать повода для подкола он не хотел. Стоило сначала с самим Ваней на эту тему поговорить, ну а после уже решать. — Валер, ты адрес Злобиных мне дай. — А что, будешь под окнами романсы петь? — ну конечно, друг его, кажется, всегда был в хорошем настроении или казался таковым. — Не, Жень, не дам, я и так тебе — он кивает на папку с делом. — вон что дал, хватит с тебя. — Козырев, не ломайся, а. Я шо, многого прошу? — Жень, да не положено, понимаешь ты или нет? У семьи и так горе, тут ещё ты к ним вломишься. А главное — зачем? Козырев смотрит прямо и с вопросом, ждёт ответа, а Боков думает — говорить или нет? Смотрит на друга прямо, пытается что-то разглядеть в его мимике, но это больше похоже на выученную маску, чем на сколько-нибудь живое лицо. Смотрят глаза в глаза и Боков, отводя на миг взгляд, с неприятным хрипом в голосе, начинает: — Знаешь, Валер, я… Помнишь рассказывал, шо мне тогда Ваня признался, а я сказал, шо подумаю. Ну вот, подумал я и решил шо уже устал просто существовать, хотел с Ваней поговорить, а оно вона как сложилось… И Боков видит на лице друга настоящие эмоции — первые пару секунд там откровенный шок, глаза бешеные и чуть ли не сверлят его, потом брови опускаются и губы Козырева расплываются в широкой и глупой улыбке. Женя не знал даже, как реагировать на эту реакцию, но Валера, благо, его опередил: — Ты, Боков, не шутишь? — Я идиот на такие темы шутить? — как-то даже спокойно отвечает Женя, пока в ящиках стола копается удивленный Козырев. — Так дашь? А Козырев подходит к другу и обнимет крепко — так сильно, как может. Он не знал даже, почему так сейчас рад за друга, за себя он так не радовался, когда играл свадьбу с бывшей женой, но сейчас, когда друг наконец решился, отпустил, готов был жить дальше — вот сейчас его переполняли эмоции. Он даже слова радости или благодарности другу не мог выразить, просто так заключив Бокова в объятья на минуту так точно. Как же он сейчас был за друга счастлив, когда что-то у мужчины наконец-то складывалось, но главное — раз он на такой шаг решился, то и Марину отпустить смог, а за это Козырев был счастлив вдвойне, вспомнив, как друга из того состояния вытаскивать пытался. А Боков эти неожиданные объятья принимает как напутствие, пожелание удачи и даже дружеское благословение — и только ему дают адрес квартиры, где семейство Злобиных проживает, скорее покидает участок и торопится навстречу судьбе.