Криминалист моего сердца

Ваня впервые за собой замечает, чтобы руки тряслись настолько сильно, что пока наливаешь воду, то проливаешь пару капель на стол. Пусть мозг твердил, что с ним всё хорошо, тело говорило об обратном — может, виновато большое количество адреналина, может постоянный стресс, в котором парень находится в последнее время, но настолько усталым он чувствует себя впервые. Мало того, что отца считай уже посадили — конечно, дело не решено, но то, с какой скоростью были найдены доказательства и сообщники, указывало только на одно — кто-то в этом судебном процессе был заинтересован: либо противник отца, либо тот, кому отец дорогу перешел — так ещё и мать вот уже как час не может успокоиться, брат даже предлагал скорую вызвать, чтобы ей успокоительного вкололи, но Ваня от этой идеи Никиту отговорил — сейчас к их семье и так повышенное внимание, а потому Ваня предпочёл обойтись простым настоем валерьяны и холодной водой. Как и, наверно, у всех детей, питающих к матери крепкую родственную привязанность, у Вани сердце разрывалось от вида того, как мама плачет и убивается. Он всё пытался её утешить, пожалеть, но только и мог, что приносить ей новые стаканы с водой и ждать, пока она, наконец, вытрет слезы и голос хоть немного перестанет дрожать, чтобы поговорить. С братом, честно говоря, всё было не лучше: ходит смурной, нервный, но оно и понятно — для него отец не просто отец, но ещё и старший по статусу в армии. И что теперь будет с его службой, с званием — понизят ли его или вообще выгонят, кто знает? С братом Ваня поговорить хотел, но Никита глянул так, что всё желание говорить отбило. Может, он не хочет сейчас об этой ситуации думать вообще, так чего бередить новую рану? Отца Ваня, конечно, называл мудаком ( как минимум мысленно, но уж не при маме точно ) — да и как тут по-другому называть этого наглого напыщенного мужичка, который постоянно хвалится своими достижениями и заслугами, а сам поступает как последняя собака? Он не то, что себя под арест загнал, он семью подставил — кто знает, что может повесить прокуратура на них из-за того, что они со Злобиным-страшим связаны? И он всегда так — эгоистичный мудила, который только о себе и думает. Нахер его, нахер его постоянные приказы, нахер его манипуляции и истерики, нахер манию контроля. Надо было, думает Ваня, сбежать из этого дома ещё в далёком двадцатом куда-нибудь в маленький город, чтобы отец не нашёл, и поступить в художественный. Дай бог сейчас бы уже был архитектором или дизайнером, но нет — конечно, нет, он же ебучий трус чтобы на такое решиться, лучше терпеть этого домашнего тирана и мысленно его ненавидеть, да? Он даже криминалистом-то быть не хотел, но его заставили: заставили поступить на бюджет, заставили писать курсовые, заставили научные статьи выпускать. Конечно, не лично Злобин-старший стоял за спиной Вани и ждал, пока парень сделает домашнее задание, чтобы проверить, но давление со стороны отца чувствовалось всегда, постоянно: когда ел, когда что-то конспектировал, когда рисовал, даже когда спал — ему постоянно казалось, что мужчине что-то не понравится и снова начнутся крики, ссоры, скандалы и притензии… Не слишком ли сильно Ваня демонизирует образ отца? Он, честно говоря, не до конца понимал, где кроется эта тонкая грань между правдой и личным мнением? Он не мог уже отделить себя от этой ситуации, ведь посмотреть со стороны, понять, где отец действительно виноват, а где Ваня обвиняет его незаслуженно — это так тяжело. И, если так подумать, отец, сколько бы не игнорировал мнения и желания младшего сына, всё-таки старался обеспечить его всем лучшим: лучший дом, лучшая школа и учителя, лучшие уроки и лучший ВУЗ, пусть и по нежеланной специальности — он всё-таки позволил ему выбрать, кем быть: любая кафедра юрфака МГУ с распростертыми объятиями приняла бы младшего Злобина. Отец всё-таки заботился о младшем сыне, пусть и своей странной и почти ненормальной, но заботой. Хотел сделать его жизнь лучше, обеспечить безбедное существование — и пусть, что на нелюбимой работе, но главное — что уважаемой обществом и семьей. И, так если подумать, не заставь отец учиться на криминалиста, Ваня бы никогда не встретил и Женю… И снова Женя — тяжко Ване сейчас было думать о преподавателе, но он среди всех мыслей парня пробивался лучиком надежды. Даже глядя теперь в прошлое на собственные поступки — на влюбленность, на признание преподавателю, на всё безрассудство до и после того злополучного утра: всё становилось лучиком света в темном царстве. Женя был резким, где-то грубым, но говорил правду в лицо, и эта черта Ване нравилась до одури. Когда среди всего царства окружавших Ваню льстецов и мудаков наконец видел правду — это было глотком свежего воздуха. Но сейчас они не могут даже поговорить. И почему так Ваня уверен, что Боков за него волнуется, что за глупые мысли? Может, мужчина даже и не заметил отсутствия парня на паре? И всё-таки Злобин-младший, как он сам часто подмечал, вёл себя словно влюбленный подросток: образ Бокова в голове всплывал постоянно, голос и фразы его как-то даже успокаивали, и чувствовал он себя так спокойно при виде мужчины, как чувствовал себя только в объятиях матери. Из теплых мыслей Ваню выводит стук в дверь. Как же сейчас не хотелось открывать — кто там может оказаться? Опять один из этих следователей или, может быть, журналист, получивший откуда-то их адрес? Впрочем, это не так важно — пусть хоть весь день стучится и пытается войти, сил сейчас совсем нет ни то, что дверь открыть, а вообще с постели подняться. Но за настойчивость пришедшего нельзя не похвалить — он, видимо, очень уж сильно хотел в квартиру проникнуть, даже собака, спавшая до этого счастливым сном на Ваниной двуспальной кровати теперь парня покинула и села у двери, явно ожидая, когда же незваного гостя впустят. И почему он вообще не позвонит в звонок, продолжая настойчиво отстукивать ритм как дятел, ищущий пропитание и стучащий клювом по дереву? Но, наконец, кто-то выходит в коридор и медленно ступает по каменному полу прихожей в сторону входной двери, спасая от назойливого стука, от которого уже начинала болеть голова. Ваня слышит скрип открывающейся двери — отец всё обещал смазать петли но, что уже понятно, не успел — и мамин удивленный тон. Ну, хотя бы не плачет уже, и на том спасибо. С незваным гостем они о чём-то переговариваются — и Ваня слышит тяжелые шаги в сторону собственной комнаты. Ох, как же не хотелось сейчас парню говорить хоть с кем-то. И журналисты, и следователи сейчас не были желанными гостям как в квартире, так и в Ваниной комнате в частности, но человек всё-таки стучится, проявляя хоть немного уважения. — Кто там? — Ваню пробирает какое-то странное чувство. Что-то наподобие волнения, когда ритм сердца ускоряется, а дыхание спирает, но ты даже не понимаешь причины этой реакции. Вот и сейчас, парень просто ждал ответа, не до конца отдавая отчет тому, что происходит с его телом — может быть, его мозг просто стал воспринимать всех незнакомцев как враждебно настроенных людей? Но человек за дверью не отвечает — он просто берётся за ручку двери, и со стороны комнаты она чуть дергается, а Ваня себя так странно чувствует, что не может толком ничего сделать, только сидит и смотрит настороженно в сторону входа. Кто там, что ему надо — все эти вопросы остаются без ответа, когда незнакомец из тени коридора медленно входит в светлую комнату Злобина-младшего. Проходит секунда. Вторая. Ваня глядит на него, а он глядит на Ваню. На мужчине неизменная косуха и черная кофта, в руке коробка, обвязанная красной лентой, и он всё смотрит на Злобина-младшего, будто чего-то ожидая. А парень медленно, стараясь не создать ни одного скрипа или стука, сползает с кровати и подходит к нему ближе. Как-то всё резко отошло на второй план, стало не таким важным сейчас, в это мгновение, как та тишина, что образовалась между ними — спокойная и умиротворяющая, которую не хотелось бы прервать ни одним звуком или словом. Ваня не понимает, что тут делает Боков, как он нашел вообще их квартиру и как попал в подъезд, но он настолько рад видеть сейчас Женю, что чувств внутри становится много — слишком много и не может Ваня больше держать их в себе. Парень смотрит на Бокова и даже не понимает, как начинают слезы копиться в уголках глаз — не понимает он и того, отчего вообще они появляются. Боги, как же он, оказывается, устал… Как же он устал быть хорошим, быть идеальным для всех: для отца, для мамы, для окружения, как устал он помогать и подстраиваться, неосознанно пытаясь угодить всем и каждому, он забывал о себе. Как он устал за последние дни, недели, месяцы и годы, как устал он от постоянного внимания и наблюдения. И как счастлив сейчас он видеть Женю в своей комнате — как рад понимать, что его наконец замечают, что он кому-то важен просто так, как рад чувствовать чужие объятия на своём теле. Мужчина медленно, тихо поглаживает по голове, отставив коробку в сторону, и Ване так не хватало этого — этой нежности, этой заботы, когда в ответ ничего не требуют. Слезы катятся по щекам парня, раздражая кожу лица, оставаясь разводами на чужой одежде, но как же сейчас обоим на это плевать — словно всё материальное уходит на второй план, оставляя место только для искренности и настоящих чувств. Впервые так умиротворено чувствует себя Ваня, словно объятия эти сродни благословлению ангела, окутывают теплом и согревают до самого сердца, словно холод, пробивающий до самых костей и хранившийся глубоко в глубине души сейчас наконец пропадет, как пропадет и ненависть к себе, к отцу, к обществу — словно всё теперь будет у Вани в жизни хорошо. Он мог, наконец, не пытаться казаться кем-то другим или казаться лучше, чем есть на самом деле, никакого больше притворства или лжи, он чувствовал, что им наконец-то дорожат, а главное — что дорожат именно им настоящим, сколько бы плохого и трудного не было в его характере. В чужих руках он расплавлялся, словно мороженое под палящим летним солнцем, он чувствовал себя так хорошо в его объятиях, и от этого осознания Ваня счастлив был настолько, что слезы всё не утихают. Он, наверно, выглядит и ведет себя сейчас как дите, но не стыдно теперь так выглядеть — не с ним и не пред ним — и это осознание создаёт причинно-следственную петлю, а потому Ваня просто старается не думать обо всём этом. А Боков удивлен так сильно, что словами не передать. Хотя нет — передать, конечно, можно, на насколько эти слова будут литературным — вопрос открытый. Он не понимает толком, что с Ваней происходит, но все-равно гладит парня по голове, стараясь хоть как-то успокоить — это движение даже было каким-то машинальным, ведь рука сначала потянулась к чужой голове, а после Боков уже понял, что делает. Но даже так мужчине вдруг показалось, что делает он ничтожно мало — парень переживает, наверно, самый трудный период в своей молодой жизни: арест отца, уход из института, признание это ещё, внимание со стороны прессы. Женя понимает, что косуха его, наверно, уже вся мокрая от чужих слёз, но как плевать сейчас было на эти формальности — хотелось сейчас только сильнее парня прижать к себе, чтобы он только плакать перестал — Бокову даже как-то больно стало, когда он, смотря на чужие слёзы, вспоминает и собственные чувства, не понимая — а стоит ли сейчас, в этот тяжелый для Вани момент, волновать парня ещё больше своим согласием? Не создаст ли это ещё большего волнения в и без того расшатанной последними событиями голове, в чужих мыслях и чувствах? Думает Женя, что лучшее из того, что можно сейчас сделать — просто помочь Ване всё это дерьмо пережить. — Тише-тише, Вань, ты шо сопли развёл? — в своей привычной, но всё-таки нежной манере говорит Боков и берёт Злобина-младшего за обе щеки, поднимая его лицо. Взгляд парня бегает, не в силах сфокусироваться, по лицу Бокова, щеки парня чуть, кажется, побледнели, зато область под глазами выглядела красной и раздраженной и Боков, было, хотел слёзы вытереть, но Ваня из крепкой хватки преподавателя лицо вырвал и поторопился самостоятельно рукавом домашней кофты вытереть всю лишнюю жидкость с лица. — Я, вон, торт принёс. Может, чаю? Кухня квартиры Злобиных источала какую-то приятную атмосферу, и на заходе солнца, когда всё помещение заливал оранжевым океаном свет, находиться тут становилось в разы приятнее — особенно сейчас приятна была компания, в которой находился тут Женя Боков, помогая маме Вани — Наталье — накрывать на стол. Сколько бы женщина не пыталась уговорить мужчину сесть, ведь он, как-никак, гость, и помогать ей не должен, Бокову просто воспитание не позволяло остаться в стороне. — Так где вы с Ваней мои подружились? — всё-таки загонять себя в неудобные ситуации стало для Жени привычным за последние недели. Он, конечно, не мог женщине прямо на пороге квартиры заявить, что пришёл с будущим возлюбленным поговорить, а потому сказал, что он Ванин друг. Ну, вот наступили и последствия. Никита и Ваня сейчас сидели за столом, матерью отстраненные от кухонных забот строгим взглядом — Женю же она просто не смогла выгнать, потому они сейчас вдвоём и заваривают чай. — Ой, мам, — как-то чересчур громко отвечает Ваня, перетягивая всё внимание присутствующих на себя. — он ведь мой преподаватель, вот в институте и подружились. — Да, — Боков даже удивляется, как парень свою влюбленность скрывал на протяжении трех месяцев, ведь актер из него, прямо говоря, выходил не очень. — я однажды его в баре встретил, у себя дома переночевать у себя оставил, так и подружились. — Ага, подружились… — под нос бубнит Никита, благо Наталья либо не слышит, либо игнорирует эти слова, продолжая расспрашивать Женю и Ваню. — А что вы, Евгений, преподаете? — Можно просто Женя. «Виды и методы отдельных видов судебной экспертизы», честно говоря, наука на любителя, но Ване, вон, вроде всё нравится. Я сам-то недавно в преподавателя переквалифицировался, раньше полицейским был, но жизнь вот как всё повернула. А вы, Наталья? — Ой, я? Да я прокурором была, в девяностые годы должность прибыльная конечно, но вот как забеременела мальчикам, так до сих пор и в декрете. — как-то на секунду меняется её выражение лица, но после она продолжает с новым задором в голосе. — Как же, всё-таки, хорошо, Женя, что у Вани есть такой замечательный друг в вашем лице. За плечами много опыта, всегда советом помочь сможете, спасибо, что взяли Ваню под своё, так сказать, крыло. Она выглядит, наконец, хоть сколько-нибудь успокоившейся и даже радостной, и Ваню это тоже как-то успокаивает — он, по большей части, волновался именно за мать, но когда она мило щебечет что-то про детские годы братьев и ставит одну за другой тарелки с тортом на стол, весь стресс уходит на второй план, словно эта кухонька была сродни барьеру между их семьей и жестоким внешним миром. Когда на кухню прибегает и собака, явно таким разнообразием голосов разбуженная, Ваня не может сдержать улыбки — ну вот, теперь вся семья в сборе. Парень до конца не осознавал, сколько, оказывается, счастья и любви привнёс Боков в его жизнь — но как-то всё вокруг стало добрее, и то ли это действительно связано с резкой переменой настроений его окружения, то ли с внутренними изменениями — в характере, в собственных эмоциях и чувствах, но сейчас, сидя на кухоньке в окружении самых родных людей ( и не только людей ), ему казалось, что с этого момента всё изменится. Изменится в лучшую сторону.