Криминалист моего сердца

Около здания было неспокойно. Кто-то торопился, ждал с камерами и микрофонами в руках, женщины и мужчины в зимних куртках и совсем без них, сейчас всех их связывало одно – все они хотели узнать, что же там, внутри, происходит. Это дело, кажется, волновало если не всех москвичей, то хотя бы большую их часть. Да и не мудрено – судили отнюдь не простого человека: там, в зале главного суда Москвы в скором времени должно было начаться слушание по делу генерала Сергея Злобина, считавшегося авторитетом города. Конечно, авторитетом он был до произошедшего две недели назад – тогда в МВД поступил не просто анонимный звонок, а скорее анонимно раскрытое дело о взятничестве и других превышениях полномочий со стороны названного генерала. Суммы казались просто колоссальными, но гораздо хуже было осознавать, за чей счёт эти взятки давались. Простой народ, жители Москвы почувствовали себя донельзя оскорблёнными – и уж кто знает, самостоятельно или с чьей-то помощью. Вопреки возможным ожиданиям, никто эту историю замять не попытался: даже наоборот, кто-то из верхушки продвигал её, не дав Злобину-старшему просто откупиться и прикрыть дело. Ужасная сейчас суматоха была как внутри, так и снаружи здания. Заседание предлагали сделать закрытым, но суд и органы не нашли оснований для этого – а потому сейчас в зале стояло множество камер самого лучшего качества съемки, федеральные каналы и простые любители – все они хотели урвать свой кусочек славы и популярности за счёт этого дела. Кажется – очередная история взяточника, отчего такой шум? А потому что, как оказалось, началось это ещё в далёких девяностых и проигнорировать такие нарушения не представлялось возможным. Общество нашло своего злодея – человека на которого, кажется, можно повесить всю вину и злобу. А потому сейчас, словно голодные стервятники, люди готовы были склевать каждую крупицу информации об этом человеке, лишь бы найти там ещё больше поводов для ненависти. Потому сейчас трибуны в зале сюда были забиты – потому сейчас стояли на треногах камеры федеральных каналов, велось полное аудио и видеопротоколирование, потому сейчас толпились у входа и совсем не опытные, молодые журналисты, ожидая, когда наконец закончится это представление и будет вынесен приговор – и потому Ване было так страшно. Конечно, будучи студентом юрфака, однажды ты столкнешься с судебным процессом и его издержками: с допросом с свидетелей, перекрёстным допросом, со судьями деловых костюмах. Но одно дело, когда ты сталкиваешься с этим как часть судебной системы, оставаясь в стороне и наблюдая, но совсем другое, когда тебя допрашивают адвокат и прокурор, пока ты с тревожным видом пытаешься не вызвать подозрений. Пока ты часть системы, ты ей веришь. Но стоит стать её противником – и поселяется в сердце странный червь страха, которому постоянно будет недостаточно хорошо, недостаточно правильно и искренне. Ты будешь думать, примут ли твою истину в этом храме Фемиды или посчитают её «недостаточно правдивой». И сколько бы поддержки не получал ты со стороны близких или друзей, тебе все равно будет казаться, что стоит хоть раз, там, в зале суда ошибиться, и все эти люди оставят тебя одного. Но Женя, благо, был не таким. Его Ваня потерять не боялся – и не потому, что не дорожил, а потому, что если Боков что-то для себя решит, то переубедить его будет почти невозможно. Но всё равно особенно нервно чувствовал себя сегодня Злобин-младший. Сколько бы не убеждал себя, что волноваться нечего, что он не причастен к этим мерзким поступкам отца, что прекрасно знает, как правильно вести себя в суде – все эти волнения всплывают сейчас, перед первым слушанием. Как сказал Ване прокурор, его показания не должны сыграть особой роли, но всё-таки помогут в формировании образа Злобина-старшего а, соответственно, лежала сейчас на Ване ответственность. И не то, чтобы Ваня был хоть капельку безответственен – скорее наоборот, вот за что он отцу мог бы сказать спасибо, так это за умение делать все вовремя и сразу – но всё-таки одолевало сейчас Ваню ощущение, будто в его руках не то, чтобы судьба одного человека, а судьба целого государства. Хотя его слова и не играли ключевой роли, он всё-таки был сыном, и уже имел сформировавшееся за годы жизни с отцом мнение об оном, а потому, читатель, могу вас уверить – Ванино волнение было скорее не имело под собой почвы, чем имела чёткие причины. Ваня сидит сейчас тут, на скамейке в коридоре, и ждёт, когда же его позовут в зал. Ноги кажутся ватными, а в животе закручивается неприятный ком — парень боится. Смотрит на пол, ему кажется, будто его тело сейчас и не его, словно сознание в любую минуту сможет покинуть это кожаное вместилище, как будто он сейчас смотрит какое-то видео с повествованием от первого лица, как будто и не с ним всё это происходит. Еще немного и нога начнёт сама дрожать, даже будучи поставленной на пол — а руки, пусть и упирались на скамейку, сейчас были напряжены до предела. Он не сразу даже чувствует на собственных пальцах чужое прикосновение — но когда чувствует, это резко выводит его из мыслей, в которые он погрузился, то Ваня чуть дергается, но руки не отдергивает, оставляет на месте. Чужие, чуть грубые пальцы медленно поглаживают руку Злобина, и парень отвлекается на это простое действие, позволяя себе хоть немного забыть о происходящем. С того вечера Боков был рядом — не важно, морально или физически, он поддерживал Ваню, беспокоился о его состоянии, заставляя парня хоть на короткое время почувствовать спокойствие. Боков, кажется, и сам по себе стал счастливее. Что-то такое чувствовалось в его поведении, движениях взгляде — Ваня стал более восприимчив к маленьким и непримечательным деталям, к окружению, стал смотреть и видеть. Может, конечно, сказалось и постоянное ощущение слежки и опасности, держащее всё тело и нервную систему «наготове». И Злобин был благодарен Жене за это ощущение защищенности, которое мужчина создавал даже просто нахождением где-то поблизости — последние недели были для Вани тяжелее некуда и Боков хоть немного разбавлял серые будни своим присутствием, своим умением говорить грубо и при этом так нежно и успокаивающе, что тревоги хоть немного уходили на второй план. Даже сейчас, когда парня вызвали свидетелем на судебный процесс, Боков предложил проводить Ваню до суда и потом его домой отвезти. Они в этом коридоре, кажется, остались совсем одни — так тихо тут было. Даже воздух застыл в этот миг, и только медленные поглаживания чужих пальцев по собственной руке хоть как-то давали понять, что это место реально, что всё окружение Ваня не просто выдумал — что Женя действительно сейчас находится рядом. Но этот момент прерывает секретарь суда — она стучит каблуками, и стук этот разрывает застывшую в воздухе тишину как хищник разрывает плоть добычи: резко и безжалостно. Ваня отдергивает руку, поддаваясь необдуманному страху быть замеченным, но почему-то сразу жалеет об этом. Она приглашает его в зал судя для повторной дачи показаний, смотрит, а взгляд у неё потухший, и парню почему-то жалко её становится. Женя только говорит напутственное: — Удачи там. — но Ваню это уже как-то не волнует. Мыслями он уже давно не здесь, чувствует себя скорее сторонним наблюдателем, чем главным действующим лицом. Ему мерзко становится, когда чужие взгляды пожирающе впиваются в него — ему казалось, словно каждой частью тела, каждой мышцей он чувствует их прикосновения, всю ту грязь, которую люди сейчас думали, писали или говорили про него. Ваня чувствует, как тошнота подступает к горлу — но он лишь выдыхает и в монотонный шум превращаются права, диктуемые судьей, он мельком замечает, как шепчутся на трибунах люди, глядя на него. Как будто в один круговорот событий смешиваются вопросы прокурора, камеры около входа, направленный на отца взгляд, полный ненависти — а от него всё чего-то требуют, хотят узнать ещё что-то, ждут какой-то своей правды, смотрят будто с отвращением — будто он тоже в этих схемах участвовал и сейчас умело старается это скрыть, солгать всем и каждому, лишь бы собственную спину прикрыть. А Ване противно было от этого ограниченного рамками мнения общества, он не старался вглядываться в их лица — они смешались, стали для него серой массой, не имеющей значения, они все словно стали обезличенными, пустыми. Ваня повторял те же слова, что и на допросе, зная, что Никита маму домой уже отвёз и успокоить пытается, зная, что там, в коридоре, его всё ещё ждёт Женя. Ваню наконец хоть как-то отпускает, это состояние медленно отступает, когда его выводят из зала суда. Ваня не намерен был там, внутри, среди этих монстров оставаться. Лишь бы побыстрее сбежать, спрятаться, покинуть это гиблое место и вместе с этим покинуть старую жизнь, как будто день этот был переломным. Ваня медленно, почти неслышно шагает по коридору в сторону черного входа — конечно, он сам сейчас был не в состоянии подумать о том, что около главного входа сейчас толпятся журналисты и ждут Ваню, чтобы попросить комментарий, а потому об этом позаботился Боков, заранее узнав у уборщицы, как еще можно выйти из здания. Они идут в тишине, молчат — Ваня потому, что в горле ком, а Женя состояние парня видит и наконец аккуратно спрашивает: — Вань… — парень оборачивается, смотрит на Бокова, ждёт. — ты как? Парень останавливается посреди коридора, смотрит куда-то в сторону, в пол или вперёд, в конец коридора, обдумывает — до странного потерянно он выглядит сейчас, стоя в тишине. Хочется обнять, пожалеть — но Боков только ждёт ответа, оставаясь на месте. Не то место и, наверно, не то время. — Странно, Жень, знаешь… — Злобин подходит к преподавателю чуть ближе, смотрит теперь почти глаза в глаза. Взгляда не отводит, как до этого, а ищет теперь в чужих эмоциях ответов, правды ищет. — Он ведь мой отец, но я не жалости, не сочувствия не почувствовал, когда видел его за решеткой. Наоборот, Жень… Парню даже стыдно становится за это. Ведь сын, своего отца хоть сколько-нибудь любящий и уважающий, начал бы грустить, рыдать, но Ваня… Ваня будто наоборот — только счастливее становился от того, что отца больше не увидит — но мог ли он вообще такие мысли допускать? Мог ли сейчас ненавидеть того, кто его вырастил, кто обеспечивал его — имел ли право кусать руку, кормящую его, сколько бы плохого по Ваниному мнению она не совершила? Он на Женю смотрит, а ком в горле все норовит вырваться наружу, снова хочется Бокову открыться, а где-то на задворках мелькают навязчивые мысли — ты его уже достал своим постоянным нытьем, своими трагедиями, которые для него окажутся не глубже лужи в сущности. И Ване слишком страшно нагружать мужчину своими проблемами, своими ненужными истериками, но от этого чувства, будто он никому даже довериться не может, становится ещё больнее. — Жень, я самый ужасный на свете сын, — он как-то неосознанно плечами вперёд двигает, ещё больше уменьшая собственную фигуру на фоне фигуры бывшего полицейского. — я только облегчение почувствовал, когда его за решеткой увидел, понимаешь? Так быть не должно, я мог всё, что угодно подумать, но первой мыслью было что-то вроде «Как хорошо, что его теперь нет.» Понимаешь, Жень, я веду себя как блядский эгоист, который никого, кроме себя любимого не видит, я, я… Боков обрывает парня на полуслове, силой заключая Злобина-младшего в свои объятия, прерывает его злодейский монолог. «Боже, Ваня, какой же ты всё-таки идиот.» — думает Женя, но парня не отпускает, а наоборот даже, прижимает к себе сильнее. Из головы Злобина все мысли на миг улетучиваются, когда он оказывается прижатым к чужому телу сильными руками. Его держали крепко, как что-то важное и дорогое, а чужое дыхание усмиряло направленные на себя сторону мысли, полные ненависти и злобы. — Вань, ты шо-то много на себя берешь. Ты ведь не просто так папку своего не любишь, а? — Ваня судорожно кивает, а Боков продолжает. — Ну и вот, если на это есть причина, то шо волноваться вообще? Ты бы о себе лучше так волновался, а то совсем о себе не думаешь, Вань. Ну, подуспокоился? Поедем домой? В машине у Жени холодно — и приходится ждать, пока салон нагреется. Боков сидит на водительском, а Ваня на переднем, и каждый думает о своём. Ваня всё пытается понять, кто же он вообще? Хороший или плохой? Прав или нет? Ведь, сколько бы хорошего материально не сделал для него отец, какие бы вещи и услуги не покупал для сына, морально он Ваню почти что убил. В открытую сравнивал с близнецом, Злобину-старшему постоянно было мало — чего бы не сделал младший сын для него, как бы не старался, всё это окажется осмеяно и раскритиковано. Деньгами не купишь любви — вот какой вывод вынес Ваня из жизни с отцом. Ваня любил маму, любил и брата, даже Женю — значит, что он вовсе и не бесчувственный эгоист, значит, что он умеет дорожить человеком, умеет поддерживать, уметь любить. И значит, что проблема всё это время была в отце — даже из-за решетки он давал Ване повод усомниться в себе. Но нет, хватит, решает для себя младший Злобин. Он — взрослый человек и сам вправе решать, кем ему быть, а кем нет, что ему нравится, а что нет, это не зависит теперь ни от кого, кроме самого Вани. Что пришло наконец время быть счастливым — и быть счастливым не вопреки, а просто потому, что хочешь. Потому что можешь. А Боков, хоть и уставился вперёд, но всё-таки боковым зрением смотрел на парня — Ваня выглядел лучше, чем там, на скамейке в коридоре суда, но всё таки недостаточно хорошо. Стоит ли сейчас, когда только суд закончился, ворошить расшатанную психику парня своим признанием? Он только, кажется, от ситуации с отцом начал отходить, а тут ещё и Боков с решением, которого парень уже с месяц дожидается — не скажется ли это контрпродуктивно на Ване? Может, стоит повременить? Хотя нет, думает Боков, он настолько уже привык откладывать ответ, что так может продлиться ещё вечность — и даже больше. Он просто будет находить оправдания для того, чтобы признание отложить да тех пор, пока снова что-нибудь не случится. Хватит откладывать, хватит оправдываться хотя бы перед собой, надо просто взять себя в руки и сделать первый шаг. — Вань, не хочешь кофе выпить? *** Видимо, Боков привык уже к этой кофейне, а потому и выбрал её — она недалеко от университета и в рабочее время тут можно встретить только какого-нибудь фрилансера с макбуком, но даже таких сейчас не было в кафе — только парень за стойкой, выжидающе смотрящий на вошедших. Короткие темные волосы, фирменный фартук заведения, очки и пронзительные голубые глаза, кажется, заглядывающие прямо в душу усталым взглядом. Двое делают заказ — американо и латте — и наконец присаживаются за мягкие диванчики у окна. Ваня снова оглядывает обстановку кафе — с первого посещения ничего не поменялось, такие же столики, те же надписи мелом на досках, только бариста другой. Но сколько всего изменилось в жизни Вани с первого посещения — толком и сосчитать не получится. А Боков смотрит на Ваню, если не нагло разглядывает его — черты лица, одежду, волосы, так причудливо выбивающиеся из наскоро уложенной прически. Синяки под глазами стали больше, взгляд туманнее и зрачки теперь нервно бегают, как будто ищут что-то — но даже со всеми этими неровностями парень был Бокову дорог и был им любим. Преподаватель всё думает, как же начать, что сказать, но Злобин сбивает с мысли. — Что, понравился кофе, который я покупал? — как-то даже со смешком говорит парень и кидает взгляд за стойку, где бармен работают над заказом. Ваня расслабился и Жене тоже от этого спокойнее — Шо, подуспокоился? Знаешь, Вань, я с тобой хотел поговорить. — в немом вопросе парень приподнимает бровь. — Я знаю, шо у тебя в жизни и так дохуя всего за последние недели происходит и тебе не особенно до меня было, но вот ты признался мне тогда, и всё у меня как-то налаживаться стало, даже не знаю, почему, но ты как будто был рычагом для того, чтобы всё в моей жизни кардинально поменять. И за этот месяц я понял, что я к тебе не равнодушен. Бля, люблю я тебя, Вань. Секунда. Вторая. До него сначала не доходит. Он пытается понять, осмыслить слова Бокова, пока старший просто ждёт. Но когда наконец в голове шестеренки прокручиваются до конца, когда до парня доходит смысл слов, расслабленные глаза расширяются настолько, что, кажется, вот-вот и выпадут. Он глядит таким страшным, удивленно-испуганным взглядом, сглатывает слюну и подскакивает, смотря теперь сверху вниз на Бокова. В сущности это не занимает и пяти секунд, но кажется, будто пролетают часы, долгие часы до встречи с правдой. А Боков смотрит снизу вверх, но кажется, что так уверено он себя не чувствовал до этого — все оправдания и сомнения отброшены в сторону, остаются только они двое — Ваня и Женя — на поле собственных чувств. Они смотрят глаза в глаза, дышат в унисон, не двигаются, эта немая сцена, кажется, может продолжаться вечность, но прерывается криком с барной стойки. — Американо и Латте, прошу забрать заказ. — Ваня будто отмирает, дергается от неожиданности громкого звука и торопится в сторону бармена. Ведь неужели, неужели же его чувства оказались взаимны? Неужели Боков и правда… Нет, всё это таким нереальным кажется, как в тот день в клубе, но сейчас Ваня точно уверен, что произошедшее — это реальность, а не сон или галлюцинация. Злобин ставит на стол два стаканчика, и все смотрит на Женю — думает, что сказать, и решается наконец: — Так мы что, теперь в отношениях? — Да, Вань. — и делает глоток своего американо. Эта история также закончилась простым кофе — но в этот раз стаканчиков было два.