Чернила на коже

Миен почти не вставала с постели. Её дыхание становилось всё более хриплым, будто в груди поселился кто-то чужой, кто медленно вытягивал из неё тепло. Джисон не знал, как ещё можно было бороться. Деньги, которые он откладывал месяцами, почти кончились. Лекарства стоили больше, чем он зарабатывал за две недели. Утром он держал её маленькую ладонь и повторял, что всё будет хорошо. Но когда закрывал за собой дверь, его начинало тошнить от собственной лжи. Той ночью он снова задержался в кофейне. Он убирал стойку, хотя в этом не было нужды, просто чтобы занять руки и не думать. Было поздно. Снаружи начинал мелкий холодный дождь. Когда дверь звякнула, он даже не обернулся. Он знал, кто вошёл. Только один человек всегда приходил в этот час. — Ты выглядишь хуже, чем обычно, — сказал Минхо. Голос был спокоен, но в нём сквозила та же мягкость, что и в ту ночь, когда он его спас. — Я в порядке, — ответил Джисон. Он не хотел встречаться взглядом. Не хотел, чтобы Минхо видел, как ему плохо. — Это ложь. — Мне… мне правда всё равно, во что вы там верите. Тишина. Потом шаги. Минхо остановился так близко, что Джисон почувствовал запах дорогого парфюма и табака. — Твоя сестра, — сказал он тихо. — Ей хуже? Джисон выронил тряпку. Она упала на пол, оставив мокрое пятно. Он даже не попытался её поднять. Просто застыл, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Откуда… — Я спросил. — У кого?! — У людей, которые умеют находить информацию. Он поднял голову. Глаза жгло. — Вы не имели права. — Я имел. — Почему?! — Потому что я не хочу, чтобы ты погибал. Джисон сделал шаг назад. Сердце грохотало так сильно, что он думал — сейчас упадёт. — Это не ваше дело. — Теперь моё. Минхо подошёл ещё ближе и осторожно сжал его плечи. Джисон попытался вырваться, но руки были крепкими и при этом осторожными — как будто Минхо боялся его сломать. — Не отталкивай меня, — сказал он спокойно. — Ты один. — Я всегда был один, — прохрипел Джисон. — И прекрасно справлялся. — Нет. — Чего вы хотите?! — крик вырвался сам. Голос сорвался на шёпот. — Чего, чёрт возьми?! Жалости?! Или чтобы я… чтобы я... Он не договорил. Слёзы застилали глаза. Он не позволял себе плакать, но сейчас уже не мог остановиться. Минхо медленно, молча обнял его. Прижал к себе, как прижимают ребёнка, когда больше нечем утешить. Его ладонь легла на затылок. Он не говорил ничего. Только дышал ровно, и это ровное дыхание было единственным, что спасало от полного отчаяния. Джисон уткнулся лицом в его грудь и впервые за много месяцев дал себе слабость. Он просто стоял и плакал. Не за Миен, не за себя — за всё сразу. За то, что жизнь разваливается. За то, что этот человек, от которого пахло сигаретами и дорогим мылом, почему-то снова и снова протягивает к нему руку. Они долго молчали. Когда он наконец выдохся, Минхо отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Я могу помочь, — сказал он. — С деньгами. С врачами. — Нет… — Ты гордый, я знаю. Но я всё равно помогу. — Зачем… — голос дрожал. — Вы даже меня не знаете. — Знаю больше, чем ты думаешь. Минхо медленно провёл большим пальцем по его щеке, стирая остатки слёз. — А главное — я знаю, какой ты. — Я… я не понимаю… — Когда-нибудь поймёшь. Джисон не мог выдержать этого взгляда. Так на него не смотрел ещё никто. Так смотрят только тогда, когда готовы разрушить все стены. Он отступил, будто от прикосновения можно было сгореть. Той ночью он возвращался домой под холодным дождём. Деньги, что Минхо оставил на стойке, так и остались там. Но визитка с номером снова была в его кармане. Как будто её туда положили незаметно, чтобы напомнить: Я здесь. Когда он вошёл в квартиру, Миен спала. На её щёках выступили пятна румянца — предвестники лихорадки. Джисон тихо опустился рядом, положив ладонь ей на грудь, где под тонкой кожей билось хрупкое сердце. Он знал, что скоро этот бой станет безнадёжным. Что время утекает, как вода из треснувшей чашки. Но в глубине души у него оставалась мысль, от которой было страшно и тепло: Если всё рухнет, он придёт. Он всё равно придёт. И Джисон впервые поймал себя на том, что хочет, чтобы так и было.