Чернила на коже

Джисон не помнил, когда он последний раз нормально спал. Ночь превратилась в тяжёлое ожидание: он слушал хриплое дыхание Миен и считал каждый её вдох, будто мог удержать её на этом свете одним только вниманием. Когда утром пришёл врач из благотворительной организации, он долго молчал, разглядывая результаты анализов. А потом медленно снял очки и сказал то, что Джисон и так уже знал. — У нас очень мало времени. — Сколько? — голос был чужой. — Недели. Может, меньше. Он кивнул. Больше ничего не спрашивал. Проводил врача до двери и закрыл за ним щеколду, будто мог удержать беду по ту сторону. День прошёл, как в дыму. Он ходил по комнате, переставлял лекарства на полке, перелистывал рецепты, хотя не понимал написанного. На кухне холодный чай так и остался нетронутым. Под вечер дверь снова звякнула. На пороге стоял Минхо. Без плаща, без охраны. В руках — большой пакет с едой и коробка, перевязанная тёмной лентой. Джисон сразу почувствовал, что злость снова поднимается в горле. Она была его последней защитой. Его панцирем. — Ты не должен здесь быть. — Должен. Минхо прошёл мимо, будто не слышал. Оглядел комнату. Словно пытался понять, сколько здесь боли. А боли хватало на целый квартал. Он поставил коробку на стол. — Здесь супы. Еда, которую ребёнок сможет есть. — Я не просил. — Я знаю. Минхо обернулся к нему и впервые за все эти встречи медленно снял пиджак. Белая рубашка подчёркивала ширину плеч, на запястьях чернели узоры татуировок. Он выглядел здесь — в убогой кухне с облупленными стенами — так, будто ему не место в этом мире. И всё равно он пришёл. — Ты даже не понимаешь, чем это может для тебя закончиться, — прошептал Джисон. Он чувствовал, что голос дрожит. — Если узнают, что ты… — Мне всё равно. — Почему?! Минхо подошёл ближе. В его глазах не было колебаний. — Потому что ты слишком много несёшь один. — Это не оправдание. — Это причина. Он медленно протянул руку и коснулся пальцами его шеи, там, где билась вена. От этого прикосновения Джисону стало тяжело дышать. Грудь сдавило так сильно, что он отступил на шаг. — Не делай этого. — Чего именно? — Не пытайся… — он замолчал, потому что не мог подобрать слов. — Не пытайся заставить меня думать, что всё будет хорошо. — Хорошо не будет, — сказал Минхо очень тихо. — Но я буду рядом. Когда Миен проснулась, она еле подняла голову. На её лице уже появилась болезненная желтизна. Она посмотрела на Минхо с любопытством и робостью. — Кто это? — спросила она хрипло. Джисон открыл рот, чтобы соврать, но Минхо опередил его: — Я друг твоего брата. Она слабо улыбнулась. — А у него раньше не было друзей… Он осторожно присел рядом с ней. Взгляд его был неожиданно мягким. — Теперь есть. Джисон стоял у стены и смотрел, как его мир рушится и перестраивается одновременно. Как этот человек — чужой, опасный — стал вдруг частью их крохотной семьи. И от этой мысли было так страшно, что хотелось кричать. Позже, когда Миен уснула, Минхо подошёл к нему. — Ей нужен хороший врач. — Я не могу позволить. — А если я всё оплачу? — Нет! — Джисон вскинул голову, чувствуя, как всё тело сотрясается от злости. — Ты думаешь, если заплатишь за нас, я буду твоим должником? — Ты уже мой должник. Минхо сделал паузу и медленно дотронулся до его щеки. — Но не так, как ты думаешь. — Ты… ты не понимаешь… — голос сорвался. — Понимаю. — Я не хочу, чтобы ты… чтобы ты жалел меня… — Я не жалею. Он говорил это так, будто это была аксиома. Нечто, что не требовало доказательств. — Я хочу, чтобы ты жил. — Минхо посмотрел ему прямо в глаза. — Чтобы ты потом не остался один. В ту ночь Джисон не спал. Он сидел в темноте, слушая, как Миен во сне зовёт маму. Как хриплый кашель разрывает её изнутри. И в голове всё время звучал один вопрос: Почему он? Почему этот человек, который мог убивать без колебаний, теперь сидит рядом и приносит лекарства? Ответа не было. Был только жар, поднимающийся откуда-то из груди, и какая-то мучительная слабость. Тонкая линия между спасением и гибелью. Он знал, что если переступит её — больше не сможет вернуться.