Чернила на коже

Утро было слишком тихим. Тишина становилась невыносимой — такой плотной, что казалось, она давит на грудь. Джисон сидел у кровати Миен, наблюдая, как медленно поднимается и опускается её грудь. Каждый вдох давался с трудом, как последний. Минхо не ушёл. Он сидел у стены, на том же месте, где был всю ночь. На его лице не отражалось ничего, но в глазах стояла такая усталость, что у Джисона болело сердце. Он не знал, зачем этот человек остаётся. Зачем снова и снова возвращается в их разруху. Миен несколько раз пыталась что-то сказать, но губы не слушались. Только хриплое шевеление — больше воздуха, чем слов. — Ты слышишь меня? — Джисон наклонился ближе. Она едва заметно кивнула. — Я с тобой. Она снова кивнула и с усилием сжала его пальцы своими худыми ладонями. Он видел, что кожа стала прозрачной, как папиросная бумага. Что жить в таком теле — всё равно что пытаться дышать под водой. Он обещал ей, что всё будет хорошо. Он клялся. Он работал ночами, брал смены, унижался перед арендаторами, чтобы скопить на лечение. Но этого оказалось мало. И сейчас, когда она медленно угасала у него на глазах, Джисон чувствовал только ужасное, дикое бессилие. — Если хочешь, — тихо сказал Минхо за спиной, — я могу увести тебя отсюда. — Нет. Голос сорвался. — Я должен быть здесь, когда она… — Я знаю. Минхо кивнул. — Я останусь с тобой. Вечер наступил, будто его никто не звал. Смеркалось быстро. Свет в комнате был тусклым. Тени ложились на стены, как следы от пальцев. Когда Миен открыла глаза, она больше не фокусировала взгляд. Губы её шевельнулись, и Джисон наклонился ближе, чтобы услышать. — Джи… — Я здесь. — Я… устала… Он зажал губы руками, чтобы не закричать. — Тише, — прошептал он. — Не говори так. Но она смотрела сквозь него. Будто уже начинала видеть что-то другое, куда он не мог за ней последовать. — Ты… не один… — прошептала она. Слёзы покатились по её щекам, и Джисон поймал их губами. Словно мог обратно втянуть жизнь, если станет достаточно близко. Словно мог забрать её боль. Минхо подошёл, положил ладонь ему на плечо. И Джисон впервые не отстранился. — Я не хочу, чтобы ты уходила… — шептал он ей в волосы. — Пожалуйста… пожалуйста… Она больше не ответила. Когда всё кончилось, ночь была уже глубокой. Джисон не сразу понял, что она больше не дышит. Просто в какой-то миг всё вокруг стало таким неподвижным, что он почувствовал — всё. Он сидел с ней на руках, как когда-то, когда она была маленькой и просила, чтобы он качал её, когда она болела простудой. Только теперь её тело было слишком лёгким и неподвижным. Минхо не говорил ничего. Просто молча убрал волосы со лба Миен, прикрыл ей глаза. Джисон не заплакал сразу. Слёзы пришли потом, когда он, шатаясь, встал, сделал два шага — и упал на колени прямо у стены. Он бил кулаками в холодный пол. Рвал на себе волосы. Кричал так, что голос охрип. Минхо поднял его. Обнял, крепко, как обнимают человека, который может сам себя убить. — Всё кончилось, — говорил он ему в ухо. — Она не страдает. — Это не утешает! — всхлипнул Джисон. — Это ничего не меняет! — Я знаю… — Я её подвёл… — Ты сделал всё, что мог. Но он не слышал. Его разрывало изнутри. Он хотел умереть, чтобы только перестало так болеть. Под утро он сидел у кровати, сжимая её холодную руку. Минхо стоял позади, с выражением лица, которое невозможно было разобрать. — Забери меня отсюда, — выдохнул Джисон, и голос его был почти детским. — Пожалуйста… Минхо молча поднял его с пола. Закрыл глаза Миен. И увёл его из квартиры, где осталась вся его жизнь.