Чернила на коже

Они ушли до рассвета. Джисон не обернулся ни разу. Всё, что осталось в той комнате, было мёртвым. Он не хотел забирать это с собой. Минхо привёз его в одну из своих квартир — в центр города, в высотку, где стояли панорамные окна от пола до потолка. Роскошь здесь была такой вызывающей, что Джисон сразу почувствовал, что не принадлежит этому месту. Он сидел на белом кожаном диване, ссутулившись, и смотрел в пол, будто там мог найти объяснение. Глаза опухли, губы были покусаны до крови. Время расползалось на куски — он не понимал, сколько прошло часов. Минхо принёс стакан воды и поставил рядом. — Выпей. — Не хочу. Тот не стал настаивать. Просто сел напротив. Долго молчал, наблюдая за тем, как он стискивает руки, как подрагивают пальцы. — Мне кажется, я больше не смогу дышать, — наконец сказал Джисон. Голос звучал пусто. — Сможешь. — Я всю жизнь думал, что если буду стараться, всё получится… — Он тряхнул головой, срываясь на шепот. — Но это… это всё оказалось бессмысленно. Минхо чуть подался вперёд. — Скажи, что я могу сделать. Джисон вскинул на него глаза, полные злости и отчаяния. — Вернуть её можешь? — Нет. — Тогда ничто не поможет. Вечером он попросил оставить его одного. Минхо ушёл, но оставил у двери охрану, чтобы Джисон хотя бы не сбежал. Он сидел у окна и смотрел, как за стеклом текут машины. Город жил. Смеялся, спешил, дышал. А он — нет. В какой-то момент он встал и вышел в коридор. Спросил у охранника, где ванная. Тот молча показал. И в этой ванной — белой, вылизанной, безупречной — он впервые подумал, что не хочет доживать эту ночь. Он долго смотрел на своё отражение. На лицо, которое почти не узнавал. Потом вернулся в комнату, опустился на пол и достал из кармана маленький пакетик. Его ему сунули в руки ещё в переулке, когда он сдал смену и брёл домой, не видя дороги. Тогда он даже не подумал, что может этим воспользоваться. Теперь — подумал. Он не знал толком, что это за порошок. Не знал, станет ли легче, или умрёт. Но в ту минуту это было всё равно. Когда Минхо вернулся, Джисон сидел у стены, с пустым взглядом. В его глазах не было ни страха, ни слёз. Только выжженная пустота. На полу валился разорванный пакетик. Минхо сразу понял, что произошло. — Ты это принял? — голос его был тихим. — Да. — Чёрт… Он подошёл и схватил его за подбородок, заглянул в глаза, проверяя зрачки. — Ты идиот. — Я просто хотел перестать чувствовать… Минхо в первый раз дал волю ярости. Он ударил кулаком в стену так, что посыпалась штукатурка. — Если ты думаешь, что я позволю тебе сдохнуть, то ошибаешься! — А зачем тебе это? — выдохнул Джисон. — Я уже всё потерял. Он наклонился, их лица почти соприкоснулись. В его взгляде было столько боли, что Минхо впервые отпрянул. — Ты не потерял меня. — Голос его дрогнул. — Понял? Джисон прикрыл глаза. Тёплая рука легла ему на затылок. И тогда он впервые за эту ночь разрыдался так, что не мог остановиться. Минхо притянул его к себе, зажал в объятиях, словно в клетке. Держал, пока он бился и рыдал, пока его тело не обмякло от изнеможения. — Пожалуйста, — хрипло прошептал Минхо, прижимаясь лбом к его виску. — Не умирай. — Мне так больно… — Я знаю. — Я больше не могу… — Можешь. — Я… — Он задыхался. — Я… боюсь… Минхо поднял его лицо и впервые поцеловал. Это был не поцелуй страсти — он был горьким, как лекарство, и таким долгим, будто в нём можно было спрятаться от всего мира. — Тогда будем бояться вместе, — сказал он ему в губы. — Но ты останешься жив.