Чернила на коже

Последующие дни были похожи на зыбкую перемирие. Никто ничего не объяснял и не требовал. Джисон ходил на работу, но больше не позволял Минхо забирать себя по вечерам. Он возвращался один, медленно, словно всё вокруг было покрыто льдом. Минхо не задавал вопросов. Он просто сидел на диване, когда Джисон открывал дверь, и молчал. Иногда он хотел броситься к нему, обнять, стереть с лица это измождённое выражение. Но теперь он знал: любое давление раздавит их обоих. Всё изменилось в один вечер, когда Джисон вернулся домой раньше обычного. Он стоял в дверях, наблюдая за Минхо, который, склонившись над бумагами, что-то читал. В темноте свет настольной лампы падал на его лицо — усталое, напряжённое. И впервые Джисон подумал, что он старше его не только по годам, но и по количеству горя, что довелось пережить. Он сделал шаг вперёд. — Минхо. Тот поднял глаза — осторожно, будто любое слово может стать приговором. — Да. — Я… — Джисон замялся, сжав ремень сумки. — Я всё ещё не знаю, как мне с этим жить. — Я понимаю. — И всё ещё не понимаю, какой ты на самом деле. Минхо медленно встал. — Я тот, кто сделал много ужасного. И кто готов делать это снова, если понадобится. Он выдержал паузу и продолжил тише: — Но с тобой… я не знаю, как быть другим. Джисон почувствовал, как сжимается горло. — Ты правда… больше не притворяешься? — Никогда. Только не с тобой. Молчание. В их отношениях всегда было слишком много молчания — но сегодня оно было не разрушительным, а почти необходимым. — Я хочу понять тебя, — сказал Джисон. — Но мне нужно время. — Я подожду. — И… — он опустил голову. — Я не хочу, чтобы ты скрывал от меня, что ты делаешь. Никогда. Минхо сжал кулаки. — Ты уверен, что этого хочешь? — Да. — Это будет некрасиво. — Я знаю. Но я больше не вынесу полуправды. Он думал, Минхо откажется. Что скажет: Ты слишком слаб, чтобы знать всё. Но тот подошёл ближе, так, что их дыхание смешалось. — Хорошо, — ровно сказал он. — Я расскажу. Всё. Всю ночь они сидели на кухне. Минхо говорил медленно, отстранённо. О том, как когда-то был лишь мальчишкой, которого научили, что у власти нет ни морали, ни пощады. О том, как впервые пришлось отдавать приказ, когда он сам дрожал от ужаса. О том, как однажды понял: если он не станет чудовищем, его убьют. Джисон слушал и молчал. Иногда казалось, что сердце не выдержит. Но он не уходил. Когда Минхо договорил, в окне уже серело. Он сидел с опущенными плечами, как человек, которому больше нечего защищать. — Вот. — Голос его был хриплым. — Теперь ты всё знаешь. — Да. Минхо посмотрел на него — в глазах не было ни ожидания, ни надежды. Только усталое принятие. Если уйдёшь, я пойму. Джисон медленно подошёл, обхватил ладонями его лицо. Он дрожал. — Я не знаю, смогу ли когда-нибудь с этим справиться. — Я не прошу. — Но я всё равно здесь. Он наклонился и осторожно коснулся его губ. Это не был поцелуй про страсть. Это был поцелуй про то, что, несмотря на всё, он выбирает его. Когда Джисон отстранился, в глазах Минхо блеснули слёзы. Он впервые за всё это время не сдержался. — Прости меня, — выдохнул он. — Ты ведь знаешь, что я тоже не идеален? — тихо сказал Джисон. — Знаю. — Тогда давай просто… попробуем быть честными. Минхо кивнул и прижал его к себе. Там, в холодной кухне, среди чужих историй и грязной правды, он впервые почувствовал, что возможно всё. Даже быть рядом. Даже прощать. И когда утреннее солнце скользнуло по полу, Джисон подумал, что, может, у них всё-таки есть шанс.