Stepfire

      Болезненное воспоминание о том, как она совсем потухшая выходила из его комнаты остро резануло сознание. А этот его поцелуй? Не выдержал… С ней нельзя так, просто нельзя…       Город пах горячим асфальтом, выветрившимся сахаром и чужими разговорами. Клаус вышел из машины и захлопнул дверцу так резко, что металл коротко зарычал в ответ. Внутри было пусто. Только злость. Жгучая, чернильная, с острыми краями.       Он видел их. Не просто рядом. Не просто разговаривающих. А смеющихся. Счастливых. Близких.       И Кэролайн смотрела на Тайлера так, как будто он снова стал для неё безопасной гаванью. А Клаус всего лишь буря на горизонте. Он шёл быстро. Почти не замечал, как руки сжимаются в кулаки, как пульс грохочет в висках. Тайлер был за углом у школы, там, где они обычно курили с приятелями. Клаус свернул без раздумий.       — Эй, Локвуд.       Тайлер обернулся, его взгляд шустро пробежался по Клаусу, в точном узнавании, поэтому, когда они столкнулись взглядами, парень хмыкнул.       — Майклсон?       Щека Клауса дрогнула. Он медленно подошёл ближе, слыша, как его сердце гудит в ушах. Он не должен, черт, он действительно не имел права. Он оттолкнул ее, не объяснился. Она до сих пор ничего не понимает, он подвесил их отношения на тонком волоске, потому что так надо… Но бурлящая злость затопила его голову.       — Это было слишком мило, правда, — выдохнул Клаус. — Колесо обозрения, наверное, столько воспоминаний, её смех… Жаль, что тебе все равно ничего не светит.       Бровь Тайлера взлетела. Его рот приоткрылся, но он тут же нахмурился.       — Почему ты говоришь за Кэролайн?       Когда Локвуд произносит ее имя, все мышцы Клауса напрягаются, словно он хищник и готовится к прыжку. Но Тайлер продолжил:       — Я мирился с тем, что ты годами ее мучил, а в том году перешел в открытый агрессивный флирт, который никто из адекватных людей бы не понял. Мы думали, что это твой новый способ выводить людей из себя. Ты сумасшедший, реально. Иногда мне казалось, что возможно мы все тебя не так понимаем, стал наблюдать на тобой, чувак, — Тайлер сделал шаг вперед. — Ты же постоянно околачивался рядом с ней. И смотрел на нее, как маньяк. А сейчас ты вообще ее брат, ты на что-то надеешься, что ли?       В глазах Тайлера скользнуло понимание, о котором он молчал долгие недели. Клаус вдруг осознал, что Тайлер разгадал эту загадку раньше его самого.       — Ты же все эти годы не был влюблен в мою девушку, чувак?       Клаус злобно улыбнулся.       — Она не твоя девушка, — отрицательно покачал головой Майклсон, шипя, не заметив, как вокруг них скопились люди, достали свои смартфоны и будет очень тяжело почистить интернет от этого дерьма.       — Пока нет, но снова будет, — Тайлер качнул головой, словно это уже решено.       Что ж… Парень даже не понял, когда Клаус ударил. Люди вокруг ахнули, кто-то одобряюще засмеялся. Первый удар — прямо в челюсть. Второй — в живот. Хлюпающий звук, перебивающийся стоном. Тайлер охнул, согнулся, но не упал. Ответный удар был слабее. Клаус вцепился в его куртку, дернул вниз, и тот потерял равновесие. Брызнула кровь, но чья, он не сразу понял. Глаза застилал красный туман.       Он бил, потому что ревность выжигала лёгкие. Потому что он чувствовал себя слабым. Ненужным. Он оттолкнул ее, но как быстро она нашла ему замену. Слишком. Даже он оградил себя от всех девушек, потому что ему противно к кому-либо прикасаться после Кэролайн.       Больно от осознания, что такой, как он в какой-то момент поверил, что Кэролайн может быть только его. А теперь нет.       — Чёрт! Чёрт, хватит! — Тайлер захрипел, но Клаус не слушал. Он уже не контролировал себя.       Громкий свист. Крики.       — На землю! Немедленно!       Кто-то из учеников вызвал полицию. Офицер полиции схватил его за плечо и дёрнул назад. Клаус обернулся, глаза его всё ещё пылали, но тело поддалось. Его прижали к стене. Руки за спину. Холод металла на запястьях. Он засмеялся. Сухо. Глухо. Как будто из другого мира.       — Наконец-то, — прошипел он. — Хоть кто-то умеет останавливать меня.       Тайлер стонал на влажной траве, лицо разбито, губы окровавлены. Толпа сгустилась над ним. В глазах у подростков ледяной шок. А что они еще ожидали?       — Вы имеете право хранить молчание…       Клаус усмехнулся, когда его вели к машине.       Интересно, кто первым расскажет Кэролайн?       Но когда перед ним открыли дверь, он метнул свой взгляд в сторону стадиона, где стояли девушки из группы поддержки. Видимо их тренировка была на улице… и она все увидела сама. В руках Кэролайн был телефон и этот напряжённый взгляд… хмурый, осуждающий.       Это она вызвала полицию. И он улыбнулся ей окровавленными губами.

***

      В участке тихо, что странно. Клаус всегда представлял, что здесь полно людей, все крутятся вокруг кофемашины, а какой-нибудь детектив маниакально лепит фото подозреваемых на свою доску.       Майклсон устало выдохнул, сжимая и разжимая кулак, чувствуя, как сильно разбились казанки и его кровь запеклась неровными корочками. Но он тут же улыбнулся, ведь Тайлеру определенно хуже.       А вдруг это лишь ему поможет? Что если Кэролайн так сильно станет жалко Локвуда, что она поспешит его откачивать? Будет приходить на перевязки, носить ему фрукты, целовать в лобик, как ребенка, а потом и вовсе… Что ж, надо успокоиться, но крыша ехала.       — Майклсон, — крикнул мужчина с седыми усами. — На выход.       Рядом с мужчиной встал Элайджа в этом своем вечном образе собранного адвоката. Майкл отлично его воспитал. Под себя. Брат не показал никаких эмоций, когда Клауса выводили из за решетки. Он лишь хмыкнул старшему, проходя мимо, словно то, что он идет на свободу это никакая не заслуга Майклсона старшего.       Элайджа тормозит брата папкой, которая уперлась в живот парня.       — Не так быстро, — просто проговаривает он. — Сначала в кабинет к шерифу.       Клаус скривился.       — Мамочка соскучилась? — больно было улыбаться, но и сам Элайджа не предрасположен к юмору сегодня.       — Не паясничай.       — Когда ты стал таким строгим, а? Ты еще даже коллеж не закончил.       — Вперед, Никлаус, — все же шикнул Элайджа, но не теряя самообладания.

***

      Холод стула под лопатками, запах бумаги, выдохшейся временем, и легкое пощелкивание ручки в руке Лиз Майклсон. Клаус сидел в её кабинете, будто бы ничего не случилось.       Только ссадина на губе, пульсирующая боль в костяшках и взбесившееся сердце напоминали, что всё было настоящим.       Лиз молчала долго. Наконец, поставила ручку и подняла глаза.       — Ты понимаешь, что натворил? — Её уставший взгляд и тон начальника нисколько не смущают.       Клаус хмыкнул, уставившись в окно.       — Не думаю, что пришёл сюда обсуждать мораль.       — Ты избил сына мэра, — холодно произнесла Лиз. — Ты совершеннолетний, он — нет. Это не просто драка. Это уголовное дело, Никлаус. И поверь, Ричард Локвуд не оставит это просто так.       Он медленно повернулся к ней, в его стальном взгляде определенно читается предупреждение. Оно холодное, но липкое. Вышедшее за пределы его тела, витающее в воздухе.       — Мне плевать.       Лиз тяжело вздохнула и поджала губы. Все в ее позе говорило о том, что буря только впереди, но она сдерживается.       — Мне плевать, потому что вы уже разрушили всё, что у меня было.       В голосе не было ярости. Только сдержанное разочарование. Тихий гнев, который, возможно, страшнее любого крика.       — Вы забрали её у меня. А теперь хотите, чтобы я ещё и извинился?       Лиз выдохнула, как будто ей не хватало воздуха.       — Клаус… Она молодая. Ты тоже. Всё слишком… Я не хочу, чтобы Майкл узнал. Он… Он способен на многое. И ты это знаешь, как никто другой. Если он поймёт, что между вами что-то есть — он уничтожит и тебя, и её. А мне… мне просто страшно. Я прошу, умоляю — не говори ей, что…       Клаус резко отодвинул стул и медленно встал. Он словно тень вырос в её кабинете — хищная, горькая и злая.       — Вы лжёте ей, Шериф. А когда она узнает, то никогда не простит. Ни вас. Ни меня.       Лиз помедлила.       — Она никогда не узнает, а если это и случится она поймет, что все правильно. Её жизнь будет наполнена новыми прекрасными событиями и людьми. Взрослая жизнь. Детство останется позади.       Клаус горько усмехнулся и Лиз продолжила:       — Девушек, — всплеснула руками она, — ещё будет много. А вот сломанное будущее — одно. Я не хочу, чтобы у Кэролайн была такая судьба.       Клаус несколько раз кивнул. Раз за разом. Медленно. Как у них все просто. Как легко рушить чужие судьбы, прикрываясь маской благодетеля.       Но Клаус тоже не хочет, чтобы она расплачивалась за его тупость.       — Я понял, — тихо сказал он, проведя рукой по своим волосам, что в данный момент выглядело, как смирение.       До выпуска осталось всего ничего, но… Он не сможет жить с ней через коридор. Не сможет каждый день ощущать ее аромат, присутствие, существование так близко. Ее смех, ее шаги, даже намек на то, что она здесь. Не сможет дышать, если однажды она приведет Локвуда в свою спальню.       — Тогда, быть может… вы поговорите с Майклом. Пусть снимет мне квартиру где-нибудь в городе. До конца учебного года. Пока я ещё могу держаться.       Она вскинула брови.       — Ты угрожаешь?       Он прищурился.       — Я прошу. Пока только прошу.       Они смотрели друг на друга. Долго. Словно играли в молчаливую шахматную партию, где на кону было, что-то невероятно важное, но у каждого свое.       Лиз первой отвела взгляд.       — Я поговорю с ним. Попробую.       Он сощурился и Лиз выпрямила спину.       — Придумаю, что-нибудь.       Уже лучше.       Клаус развернулся, направляясь к выходу.       — Знаете, Шериф, — бросил он через плечо. — Жаль, что вы не видите в своей дочери женщину. Она уже давно не ребёнок. А я… был тем, кто это понял слишком поздно. И так поразительно, вы решили, что ваши чувства и ваша любовь превыше чувств других людей, родных вам, между прочим.       И дверь захлопнулась за ним с мягким щелчком.

***

      Он сидел в полумраке своей комнаты, прижавшись лопатками к холодной стене, окна были раскрыты и впускали свежий воздух, колыша легкие шторы и парень слишком театрально смотрелся в этой картине его личного безумия. Но грудь сжималась. Он ждал. Он знал, что она придёт.       Каждая минута без неё, как раскалённая проволока под кожей. Но с ней ещё хуже. Потому что хочется сорваться. Сказать: «Останься. Не уходи. Не верь никому, только мне». А он не имел права на эти слова.       Дверь распахнулась с треском, как будто комната не выдержала напряжения.       — Ты серьёзно?! — Кэролайн стояла в проёме, горящая, прекрасная и злая. Ее голос сошел до истерического шепота.       Он поднял голову. Улыбнулся с болью.       — Привет, Блонди. Как школа?       Лицо Кэролайн исказилось.       — Ты избил Тайлера! — её голос дрожал. — Ты исчез! Вёл себя, будто я никто. Почему?       Клаус медленно встал. Колени ныли от долгого сидения. Сжимал кулаки, будто этим можно сдержать прилив слов, которые не должен произносить.       Он посмотрел на неё и в груди что-то оборвалось. Свет от окна скользнул по её лицу. По губам, которые он помнил на вкус. По глазам, где теперь был страх и разочарование. Он почувствовал, как дёрнулось сердце: слишком резко, слишком больно.       — Уходи, — выдавил он. Голос хрипел. Как после крика, которого не было. — Я не звал тебя.       — Нет, — она сделала шаг вперёд. — Я хочу знать правду. Что случилось? Что изменилось? Почему ты… почему ты опять играешь?       Клаус отвернулся. Он не мог смотреть ей в глаза. Не мог видеть, как она верит.       Ты дерьмо. Ты делаешь ей больно, потому что иначе отец сотрёт вас обоих с лица земли. А ты не сможешь её защитить. Никогда. Не сейчас.       Он выдохнул. И включил свою маску — ту, которую носил с детства. Холодную, насмешливую.       — Очнись, Кэролайн. Всё это… было просто забавой.       — Ты спятили? — Ее шепот кажется совсем потерянным, но глаза горели.       — Нисколько, просто я тебя не любил. И не люблю. Ты просто… понравилась. Красивое лицо, удобный момент, немного вранья и ты уже моя.       Он услышал, как у неё перехватило дыхание. Сердце его грохнуло с такой силой, что в ушах зазвенело. Он знал, как она возненавидит себя после этого. Боже, какой же он мудак. Но как по-другому оттолкнуть ее от себя? Чтобы она действительно за него больше не цеплялась?       — Ты врёшь, — прошептала она. Её голос дрожал, но она стояла.       — Ты слишком наивна, раз поверила в эту сказку, — продолжил он. И каждое слово было словно гвоздь в собственную грудь. — Так просто было придумать красивую сказку для такой непреступной, как ты. Я солгал тебе про «место силы», про чувства. Всё это просто повод затащить тебя в постель. И ты повелась. Так что… спасибо за веселое время, Кэролайн.       — Веселое… время? — Она сказала громче, чем до этого, словно совсем не боясь, что ее застукают в его комнате.       Он видел, как в её глазах что-то умирает. Как лицо бледнеет, губы сжимаются.              Но Клаус в последний раз дарит ей свою нахальную, отточенную до совершества, ухмылку.       — Но если Локвуд перестанет удовлетворять твои потребности, двери моей спальни всегда для тебя открыты.       Кэролайн открыла рот и вытянула руку, словно хотела что-то эмоционально сказать, но передумала. Вся ее поза стала колючей, но гордой.       — Спасибо за предупреждение, но от Тайлера я еще никогда не уходила не удовлетворенной.       Лицо Клауса меняется, усмешка спадает, как и пренебрежение, проступает тень. Страшная и уродливая.       Но Форбс уже вышла из комнаты. Тихо хлопнула дверью.       И в тишине он упал обратно на пол, задыхаясь. Он не заплакал — нет. Слёзы были роскошью, которую он давно себе не позволял. Но дыхание стало резким, рваным. Пальцы вцепились в волосы, как будто он мог вырвать из себя этот вечер, эту девушку, эту жизнь.       Ты её сломал, — прошептал внутренний голос.       Чтобы спасти. Но всё равно — сломал.       Он не знал, как переживёт следующий день. Или год. Но знал одно: ему будет сложно забыть ее. Ни через день. Ни через десять лет. Никогда. Или это слишком громкое заявление?       Дом казался пустым и чужим. Шаги отдавались глухо, будто стены сами не хотели слышать, как всё рушится.       Он спустился в подвал — в семейный спортзал, где обычно тренировался, разряжался. Где был порядок. Где он контролировал хоть что-то. Но не сегодня.       С глухим рёвом он набросился на грушу. Первый удар — голыми костяшками. Потом ещё. И ещё.       — Дерьмо… — выдох с хрипом, кулак срывает и без того травмированную кожу в кровь, но он не останавливается. Ритм становится безумным. Груша раскачивается, стонет в цепях, как будто чувствует его ярость.       Он уничтожит её. Если Майкл узнает, он уничтожит её. А я позволю?       Его дыхание сбивается, грудь ходит ходуном, всё тело, как горящая проволока.       Ты дал ей надежду. Потом сам же всё раздавил. Превратил себя в чудовище.       С грохотом он хватает металлический гантельный стол и швыряет его в зеркало. Стекло взрывается трещинами, как его терпение. Как его план. Как он сам.       Он бьёт кулаком по стене. Треск костей. Боль в пальцах живая, настоящая. Она хоть на секунду вытесняет внутреннюю.       Лиз знала. С самого начала. Она смотрела мне в глаза и просила бросить её. Как будто это легко. Как будто Кэролайн — просто девочка. А не весь мой чёртов мир.       Второе зеркало идёт следом. Шипящий воздух, звон осколков. Боль растекается по ладоням и плечам, по телу, которое больше не слушается.       Он опускается на колени среди обломков и разбитых блинов от штанги. Его руки трясутся, грудь сжимается.       — Я не смогу без неё, — хрипло. — Не смогу…       «Все друг без друга могут», — отдается эхом голос Лиз в его голове.       Но он уже начал разрушать. Разрушил её веру. Разрушил себя.       Если она узнает, что мать всё знала, — она возненавидит её. Если узнает, что я всё это знал и молчал, — возненавидит меня. А если Майкл узнает… он сделает всё, чтобы стереть нас в пыль.       Клаус встал, шатаясь, как пьяный. Смотрел на осколки. На кровь на кулаках. На обломки зеркал, в которых не отражалось больше ничего.       Ты выбрал боль. Чтобы не обречь её на разрушение.       Но почему же тогда казалось, что он убил не только их любовь, но и себя самого?       Когда через два дня страшных переживаний и вечной игры в холодного мальчика, Майкл принес ему ключи от новой квартиры, Майклсон чуть не подавился воздухом. Все это слишком реально. Ему и правда надо отказаться от нее и быть далеко. Лиз сказала, что уладила дела с Локвудами, да так, что отец ни разу не заговорил об этом. Никто ему ничего не сказал и про разрушенный зал, будто новоиспеченная мачеха старалась сгладить углы всеми реальными и нереальными способами.       Но Клауса беспокоит лишь одно — Кэролайн почти не выходит из комнаты, даже поесть. Она прогуливает школу. Не впускает мать. Бонни выходит из комнаты серьезной и задумчивой. Мэтт привозит цветы и фрукты. Тайлер, по последним новостям, в больнице.       А Клаус Майклсон с остервенением сдирает все рисунки, что висят на стене, небрежно бросает их на пол, забирает сумку с чемоданом и навсегда прощается с этим домом.