Шипы Розье

Утро наступило слишком быстро — и слишком тихо. Снег, падавший с ночи, ещё кружился за окнами, окутывая Хогвартс мягкой белизной, словно весь замок был завернут в плотное зимнее заклинание. В Большом зале пахло хвойными ветками, мускатным орехом и чем-то сладким, ванильным. Огоньки на праздничных ёлках то мерцали, то гасли, словно дышали. Потолок, зачарованный под стать декабрьскому небу, отражал бледное утро — над головами плыли светлые облака, сквозь которые лениво просачивался солнечный свет. Ливия вошла вместе с Гермионой и Джинни. На мгновение она замерла у порога — глаза скользнули по залу, по сотням студентов, по мантиям и головам, склонённым в шёпотах. Повсюду витало то особенное предутреннее напряжение, когда ещё всё кажется обычным, но уже не обычным. Как если бы снежинка зависла в воздухе, не решаясь упасть. — Такое чувство, — прошептала Джинни, — будто сам Хогвартс волнуется. Гермиона, хотя и покачала головой, всё же улыбнулась. — Это просто коллективная истерия. Подсознательная. Всё психологически объяснимо. — Гермиона, — с усмешкой произнесла Ливия, — иногда мне кажется, что тебе втайне нравится весь этот праздник. — Мне нравится… организованность. И эстетика. В разумных пределах. За столами царила полная, сладкая суматоха. Шепотки, перемигивания, звяканье ложек по чашкам. Кто-то открыто хвастался, кто с кем идёт, кто-то, наоборот, уклончиво молчал. За грифиндорским столом кто-то — похоже, Финниган — попытался зачаровать свой тост, и тот заговорил стихами. Огни в зале стали вдруг мягче, приглушеннее — это вошёл Дамблдор. Он шёл не спеша, как будто под аккомпанемент невидимого хора — в его походке было нечто особенно плавное в этот день, как у человека, который прекрасно знает: сегодня сбудется что-то важное. Профессор Макгонагалл сопровождала его, выпрямленная, строгая. Профессор Флитвик, в шарфе с крошечными колокольчиками, подпрыгивал за ними, словно елочный гном. Дамблдор поднялся к кафедре, поднял руку — и зал, как зачарованный, затих. — Доброе утро, — начал он с той же интонацией, с какой мог бы сказать: добро пожаловать домой. — Сегодня день… необычный. День, который вы будете вспоминать ещё долго. Хотя бы потому, что большинство из вас впервые увидят, как профессор Снейп надевает формальный фрак. Мгновенный взрыв смеха. Снейп, за столом преподавателей, чуть щурится, поджимает губы, но не вмешивается. — Однако... как бы ни хотелось всем нам забыться и броситься в приготовление к балу с самого утра, — продолжил Дамблдор, — я, к сожалению, не смог убедить уважаемую профессор Макгонагалл в том, что учёба может потерпеть. Поэтому, — глаза его сверкнули, — уроки продлятся до обеда. А после… вы свободны. Подготовка к балу, последние штрихи, и, разумеется, ожидание вечера. А сейчас — ешьте. Вам понадобится энергия. Некоторые с радостью вздохнули, другие, вроде Рона, наоборот, застонали: — Почему нельзя было просто отменить всё? Все уроки! Ради великого праздника? — Потому что великие праздники заслуживают усилий, — сказала Гермиона и отпила чай. — Без усилий — просто вечеринка. Ливия улыбнулась, но внутри было чуть не по себе. Сердце стучало чуть быстрее. Она села за стол Слизерина, где уже ждал Блейз. Его мантия была небрежно застёгнута, волосы чуть растрёпаны, лицо — слегка встревоженное. — Ну, здравствуй, Розье, — сказал он с насмешкой, — ты знала, что выбор спутницы — это стресс не меньший, чем итоговые экзамены? — Странно, — заметила Ливия, — ты никогда не выглядел как человек, способный на стресс. — Вот и я так думал. Но, кажется, я переоценил себя. — Он понизил голос и бросил взгляд через зал. Он остановился — и не отводил глаз. Гермиона. Она что-то говорила Джинни, и смеялась, откидывая волосы с плеча. Обычный жест, но что-то в нём — в этом свете, в этом утре — выглядело совсем иначе. — Нет, — предупредила Ливия. Её глаза чуть сузились, и она наклонилась ближе, шепнув с опасной вежливостью, — Даже не думай. — Я ничего, — тут же вскинулся он. — Просто… наблюдаю. С профессиональной осторожностью. Я же не сумасшедший, в конце концов. Расслабься, Розье. Умные — не мой стиль. Да и ты думаешь, она пошла бы? — он снова усмехнулся, но Ливия заметила, как он чуть дольше обычного задержал взгляд на Гермионе, когда та рассмеялась чему-то, сказанному Джинни. — Будешь — превращу в саламандру. И сдашь экзамен на зелёную слизь. — Ты — змея, — усмехнулся он. — А я — зельевар. Всё логично. Они оба рассмеялись. Смех получился настоящий, живой, почти звенящий — от облегчения. Мир будто снова на мгновение стал нормальным. Но Ливия всё же взглянула к двери. И, как и раньше, сердце у неё сжалось. Малфоя не было. Опять. Но теперь на это не было времени. Впереди — утренние уроки. После — подготовка. И бал. Ливия глубоко вдохнула аромат горячего шоколада и апельсинов. День начинался.

***

Узкая винтовая лестница, ведущая в башню прорицаний, тянулась бесконечно. Воздух был пропитан пряным дымом и чем-то сладким, чуть-чуть удушливым, от чего кружилась голова. Когда Ливия вместе с Гермионой поднялась наверх, её ресницы дрогнули от полутьмы: комнату освещали лишь тусклые лампы в цветных абажурах и мерцающий камин. Окна были плотно занавешены, и казалось, будто время здесь застыло. Студенты шумно стекались к классу прорицаний, перешёптывались, подтрунивали друг над другом. В аудиторию, пропитанную запахом душистых палочек и затхлого чая, первой вошла компания Гриффиндора. Гарри, Рон и Джинни быстро заняли места втроём за одним столиком у окна. Гермиона оглянулась, заметила, что свободных мест больше нет, и, стараясь скрыть лёгкую обиду, села за соседний стол, аккуратно ставя книги в ряд. Ливия без слов поняла её настроение и мягко опустилась рядом, так что та на секунду облегчённо выдохнула. Ливия украдкой оглядела зал. Серебристая голова так и не мелькнула — он не пришёл на пару. В груди что-то неприятно кольнуло: пустота там, где обычно её взгляд находил его. — Разрешите? — ленивый голос прервал её мысли. Блейз Забини с безукоризненно спокойной улыбкой сел рядом с Гермионой, хотя свободные места были ещё. Но прежде чем кто-то успел возразить, воздух словно задрожал от томного, мистического голоса профессора Трелони: — Сегодня, мои дорогие, мы обратим свой взор к чаинкам… — начала она, театрально поднимая руки к потолку, словно призывала невидимых духов. — Не смейте недооценивать эту практику! Чаша — зеркало души, она сохраняет в себе отголоски будущего, тайно вплетённые в узор времени. Она шагнула вперёд, и подвески на её шарфах зазвенели. Её глаза за стеклянными линзами очков расширились почти до нереального размера. — Внимайтесь! — воскликнула она. — Листья, кружась в круге воды, отразят тропу, что простирается перед вами. Одни увидят в них свет и покой, другие — тень и бездну… Но не отвергайте знаки, ибо знак — всегда предвестие. Трелони обвела класс долгим взглядом, задержавшись на каждом лице так, словно уже знала его судьбу. В комнате воцарилась полутёмная тишина, только потрескивание огня в камине и её голос наполняли пространство. — Каждый из вас сегодня соприкоснётся с границей, — продолжала она, понижая тон до почти шёпота. — Но лишь немногие сумеют её перейти. Узор на дне чаши — не рисунок и не случайность, это дыхание будущего, обращённое к вам. Услышьте его, и, быть может, вы спасёте себя от беды. Или… узнаете то, что лучше бы так и осталось во мраке. Она вытянула руку в сторону чайников и чашек, стоящих на подносах: — Прикоснитесь к тайне. По залу прокатился шорох: студенты принялись наливать чай, кто с любопытством, кто с откровенным скепсисом. И именно в этот момент Забини, не изменяя своей ленивой невозмутимости, склонился над своей чашкой и протянул: — Удивительно… — протянул Блейз, прищурившись и задумчиво покручивая чашку в пальцах. Он словно любовался узором осадка и только потом плавно повернул голову к Гермионе, — Моя чашка показала, что я сегодня приглашу кого-то с кудрявыми волосами и чрезмерной любовью к библиотекам… — он чуть наклонил чашку к ней, будто доверял только ей одной этот «знак», — Думаешь, мне стоит довериться судьбе, Грейнджер? — лениво протянул он. Гермиона не подняла свой взор, слишком уж тщательно всматриваясь в свою чашку, хотя по тому, как побелели её пальцы на фарфоре, было видно: она всё слышит. — Думаю, твоя чашка отражает только твою самоуверенность, — сказала она ровно. — Значит, стоит налить ещё, — протянул он с ленивой ухмылкой. — Или поискать второе мнение. — Второе мнение тебе не поможет, Блейз, — теперь она взглянула на него прямо: в её глазах мелькнула усмешка, почти победная, — Ты безнадёжен. Он приподнял брови, снова заглянул в свою чашку и вдруг, с нарочитой серьёзностью произнёс: — Смотри-ка… танцующая фигура… и рядом буква «Г», — Забини подался чуть ближе, голос опустил почти до шёпота, — Очень похоже на твоё имя. — Это скорее «В», — парировала Гермиона, не отводя взгляда. — Как в «враньё». Сквозь смех некоторых слизеринцев Рон не выдержал и рявкнул, хватая чашку так, что та чуть не выскользнула из его рук: — Даже не думай, Забини! — в его голосе прозвучала не только злость, но и откровенная растерянность, будто он не верил своим ушам. Поттер нахмурился, подался вперёд, стараясь говорить спокойнее, но получилось напряжённо: — Гермиона, не слушай его. Он просто играет. Ты же понимаешь. Джинни скрестила руки на груди, и в её взгляде промелькнуло что-то колкое, почти ревнивое — но не к Гермионе, а к самому факту, что Блейз посмел вот так, публично. — Вот уж не думала, что ты станешь гадать на чаинках, Забини, — сказала она, но голос её дрогнул, и было слышно: ей любопытно, чем всё закончится. Но Блейз лишь откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди, и, будто решившись, сказал спокойно, без улыбки — настолько серьёзно, что в классе на миг стихли даже перешёптывания: — Всё равно приглашаю тебя. Сегодня вечером. На бал. Эта простая фраза прозвучала почти дерзко — он сказал её так, будто не оставлял места для отказа. Ливия, сидевшая рядом, заметила то, что ускользнуло от остальных: в голосе Блейза не было обычной насмешки. Это не был розыгрыш, не бравада ради публики — в его глазах мелькнул холодный вызов, и в то же время спокойная уверенность. Словно он хотел проверить не только Гермиону, но и саму судьбу. Гермиона замерла. Все взгляды устремились на неё. Рон вспыхнул до кончиков ушей, Гарри смотрел настороженно, а Джинни с интересом, даже с лёгкой улыбкой — явно ожидая, что Гермиона сейчас резко откажет. Но она неожиданно мягко сказала: — Хорошо. Рон так резко обернулся к ней, что ухо его стало пунцовым. Он зашипел почти шёпотом, но так, что услышали все рядом: — Ты с ума сошла? Он же слизеринец! — Гермиона, ты... — Гарри опустил голову, будто подыскивая слова. Джинни же медленно улыбнулась, чуть прищурившись, и тихо пробормотала так, что уловила только Ливия: — А может, в этом есть смысл… Ливия едва заметно улыбнулась уголком губ — не от удовольствия, а от удивления. Ей показалось, что этот странный вечер сулит куда больше неожиданностей, чем можно было предсказать по чаинкам. Блейз же довольно прищурился, словно именно этого и ждал, и снова наклонился к своей чашке, делая вид, что никакой сенсации не произошло. И вдруг Пламя в лампах в углу задрожало, будто кто-то тихо втянул воздух. Пыльные шторы пропустили сквозь себя тонкую полоску бледного света, и вся комната на миг показалась затянутой серым маревом. Студенты ещё переговаривались между собой, но внезапно голоса стихли: профессор Трелони поднялась. Её фигура в слоях парчи и шарфов колыхнулась, словно она и сама была частью этого тумана. — Сегодняшний час необычайно… я ощущаю вибрацию в воздухе, — её голос тянулся напевно, сбивчиво, и каждое слово как будто падало с высоты. — Ваши чаши не просто отражают будущее… сегодня они открывают врата в круги судьбы. Кто-то тихо кашлянул, но тут же замолк. Даже Рон, обычно не скрывавший иронии, почему-то притих. Трелони обвела класс взглядом через огромные линзы очков, её глаза сияли странным влажным светом. — Я вижу узоры… не линии, не пятна… а круги… кольца, что наслаиваются друг на друга. Внутри — тьма, вокруг — свет, но чем дальше они расходятся, тем меньше различий… Всё повторяется. Всё возвращается. Студенты переглянулись. Шёпот пробежал по рядам, но быстро стих: было ощущение, что любое слово может потревожить что-то хрупкое, зыбкое. — Ветви тянутся вверх, — продолжала она, — но корни крепнут внизу. Листья шепчут о жизни, но соки несут в себе память мёртвого… Не каждый способен выдержать зов такого древа. Одни находят силу, другие — теряют себя в тени его ветвей. Она вдруг замерла, словно вслушиваясь в звук, которого никто больше не слышал. Её голос стал резче, выше: — Среди вас есть тот, чья дорога ещё не началась, хотя шаги уже звучат. Чужое имя, знакомый облик, но неведомое отражение… По спинам студентов прошёл холодок. Взгляды, почти невольно, скользнули к Ливии. Она почувствовала это сразу — будто горячий свет прожектора вырвал её из темноты. Горло сжало, и ей пришлось опустить глаза, чтобы не встретиться ни с кем взглядом. И вдруг — Трелони моргнула, качнулась, будто очнулась. Голос вновь стал мягким, напевным, обыденным: — Итак, сегодня мы гадаем по чашке. Взгляните в ваш осадок, позвольте образам прийти к вам. Не спешите. Шорох прошёл по комнате: студенты неловко задвигались, беря чашки в руки. Кто-то засмеялся слишком громко, кто-то поспешил что-то шепнуть соседу, будто стараясь разбить тяжесть, зависшую в воздухе. Ливия прижала свою чашку к ладоням. Сердце стучало так, что в висках шумело. Она осторожно заглянула внутрь — и на миг дыхание перехватило. В гуще чаинок, среди расплывчатых линий и пятен, вырисовывался чёткий, замкнутый круг. И внутри него — будто ещё один. Кольца. Её пальцы чуть дрогнули, и чашка едва не выскользнула из рук. Когда профессор объявила, что урок закончен, студенты поспешно поднялись, гремя стульями и стараясь заглушить неловкость громкими голосами. Словно никто не хотел признавать, что слова Трелони задели их больше, чем они готовы признаться. Рон что-то пробормотал о «чуши» и нарочно расхохотался, Гарри нахмурился, Джинни переглянулась с подругой — и все они почти бегом выскользнули за дверь. Ливия задержалась. Она всё ещё сжимала чашку, и её взгляд упрямо возвращался к этим зыбким кругам на дне. Они уже начинали расплываться, терять форму, но в памяти они оставались отчётливыми, почти обжигающими. «Глупости», — попыталась она отмахнуться, ставя чашку на стол. В коридоре воздух показался холоднее и суше после душного кабинета, но тревога не отступала. Слова Трелони звучали в голове, словно застрявшие осколки сна: ветви, корни, память мёртвого. «Кольцо ветвей…» Мысль всплыла сама собой. Ливия едва не остановилась посреди коридора. Её мать когда-то упоминала о древних преданиях, о сказках, в которых фигурировало странное кольцо, что связывает прошлое и будущее рода. Но это ведь всегда было чем-то неосязаемым — детской легендой, мифом, выдумкой. «Это не может быть… всего лишь совпадение. Да и Трелони — та ещё сумасшедшая». Она заставила себя сделать шаг вперёд, потом второй. Но неприятное чувство не отпускало — будто в её чашке она увидела не просто символ, а напоминание о чём-то, что давно ждало момента выйти из тени. И именно в этот миг рядом послышался голос: — Ты тоже выглядишь так, будто не поверила ни единому слову, — тихо сказала Гермиона, догоняя её. Ливия вздрогнула, но тут же натянула улыбку. — Я? Да, конечно. Это всё нелепо. Но прежде чем она успела что-то добавить, позади них лениво протянулся знакомый голос: — А я, пожалуй, поверю. Забавно же — смотреть, как судьба сама заглядывает в чашку. Блейз. Он шагал чуть позади, руки в карманах, и в глазах его блеск был скорее игривым, чем серьёзным. Но Ливия всё равно ощутила: за его лёгкой усмешкой скрывается что-то большее, чем он готов показать.