Почему его жизнь стала этим?!

История Рона начинается с его собственной смерти. Вообще-то, именно так истории должны заканчиваться, верно? То есть, даже история Гарри – и та начинается с того, что он именно выжил! Мальчик-который-выжил и все такое. Как бы грустно и трагично это ни было… Но именно такой вариант, вроде как, выглядит достаточно адекватным и логичным, разве нет? Только в истории Рона, очевидно, нет ничего адекватного или логичного. Кто бы эту историю ни писал – он явно отбитый на всю голову. Так или иначе, а для него все начинается именно со смерти. Но обо всем по порядку.

***

На Астрономическую башню тем вечером Рона приводит тот факт, что после урока астрономии он забыл там перо. Всего лишь несчастное дурацкое перо! Это даже не так уж существенно – ну, если бы хоть сумку забыл или там палочку… Просто так уж вышло, что Рон рос в достаточно бедной семье, с пятью старшими братьями, за которыми вечно донашивал вещи, и одной младшей сестрой – именно ей зачастую доставалось все новое, что родители были в состоянии для них купить. Потому он привык относиться бережно к тем редким новым вещами, которые все-таки попадали в его руки. Ну а перо, вообще-то, новое. Они как раз накануне ходили в Хогсмид – там и купил. Оставить его на ночь в Астрономической башне и забрать потом как-нибудь? А останется ли, что вообще забирать-то?! Так что Рон, хмурясь и ворча, все же топает туда после отбоя, тяжело вздыхая от одной мысли обо всех этих ступеньках, которые сейчас придется преодолеть. Ну, хотя бы у того факта, что он теперь староста, помимо целой кучи утомительных обязанностей есть кое-какие плюсы: например, ему не нужно брать у Гарри мантию-невидимку, а если кто-то попадется ему на пути, можно просто отмазаться тем, что у него какие-то суперважные старостские дела. Как ни странно, но это работает даже с профессорами. Главное, мину состроить посерьезнее, придать себе важности побольше – этому он научился у Перси, – иногда еще не помешает добавить чего-то чуть-чуть жалобного – и вуаля, готово! Работает безотказно. Можно было бы, конечно, попытаться просто призвать перо с помощью акцио… Но Рон не хочет даже думать о том, что с ним, бедным и хрупким, будет, если придется пролететь через весь Хогвартс. Поэтому ему все-таки приходится недовольно, раздраженно пыхтеть, топая по всем этим ступенькам – нет, ну основатели точно были немного садистами, учитывая, по скольким лестницам приходится подниматься каждый день! К моменту, когда наконец оказывается перед нужной дверью, Рон тяжело дышит, а уровень его раздражения пробил отметку можно-мне-взорвать-какую-нибудь-ненужную-стену-в-Хогвартсе-с-помощью-бомбардо-ну-мне-очень-надо. Гребаное перо! Гребаные лестницы! Гребаная Астрономическая башня! Наконец, Рон пинает нужную дверь ногой – может же он сбросить хоть немного раздражения, пусть скажут спасибо, что обошлось без бомбардо! – и заходит внутрь, бурча себе под нос. Уже поднимает палочку, чтобы на этот раз все же призвать перо… Но замирает. Когда замечает чей-то силуэт. Первый его инстинкт – это развернуться на сто восемьдесят и валить отсюда на скорости, которой позавидовала бы даже Молния Гарри, лишь бы успеть до того, как с него снимут баллы, или, не дай Мерлин, назначат отработки. Но потом Рон вспоминает – ну да, он же теперь староста! Ему можно не париться на счет того, что кто-то там увидит его после отбоя! …вообще-то, раз ты староста, Рон, то сейчас сам должен отнимать баллы и назначать отработки, – слышится в его голове строгий голос, очень уж похожий на Гермиону, и он вздрагивает в ужасе, быстро от этого отмахиваясь. Ну уж нет! В этой жизни Рону хватает и настоящей Гермионы, которая вечно выедает ему мозг чайной-ложкой-которая-как-его-эмоциональный-диапазон, чтобы теперь еще и терпеть вопиющие издевательства от нее, существующей в собственной голове! Не будет он страдать такой ерундой, как снятие баллов и назначение отработок. Нет, в этом, конечно, иногда есть своя прелесть. Особенно, если выдается возможность поотнимать баллов у слизеринцев. В такие моменты даже немного чувствует себя властителем мира, муахахаха! Никто не может винить Рона за то, что ему совсем чуть-чуть, самую капельку нравится наблюдать, как они в такие моменты страдают. Нет, в отличие от всяких там Основателей, он совсем не садист, просто это же слизеринцы. Они заслужили немного страданий! Для профилактики. Чтобы не расслаблялись. Но запариваться с этим вот прямо сейчас, когда все, что ему на самом деле хочется, забрать уже свое дурацкое перо, вернуться в Гриффиндорскую башню, упасть лицом в подушку и отрубиться, досыпая то, что еще может доспать? Ни за что! Да Рон даже не на дежурстве! С чего бы ему добавлять себе добровольно работы и головной боли?! Он же не Гермиона, которая только рада побольше ответственности взвалить на свои плечи, пока эти самые плечи все ближе придавливает к земле под всей той тяжестью, которую ей нравится на себе тащить! Без того вечно приходится пытаться хоть немного этой тяжести у нее отобрать, пока совсем не переломилась. Конечно, она сильная и упрямая, просто никто не может тащить на себе столько без неприятных последствий. Так что Рон собирается вот сейчас призвать перо и тихо-мирно себе уйти. Но… Он хмурится. Кто бы ни стоял там – этот человек находится как-то слишком уж близко к краю Астрономической башни. Настолько близко, что прямо забрался на высокий бордюр и теперь там стоит. Судя по достаточно высокому, худощавому и широкоплечему силуэту – это, вероятно, какой-то старшекурсник, у которого с инстинктом самосохранения все-таки беда. Да Рону не по себе уже просто от того, что смотрит на это со стороны, а ведь у него никогда не было боязни высоты или чего-то такого. Просто… зачем кому-то вообще так? Еще и посреди ночи? В полутьме башни, которая разбивается только несколькими горящими здесь свечами? Когда оступиться так просто? Настолько сильно хочется полетать лицом в асфальт или что? Но точнее разобрать и понять, кто это, Рон с такого расстояния не может. Ну, снимать баллы и назначать и отработки он, конечно, не в настроении, но все-таки не может развернуться и спокойно уйти, когда этот придурок явно близок к тому, чтобы расшибить себе голову. Ну какого лукотруса? За что ему это? Мало того, что тащиться сюда пришлось – так теперь еще и разбирайся с каким-то отшибленным! Аргх! Но Рон все-таки делает шаг вперед и, ощущая, как внутри него начинает нарастать беспокойство, говорит с деланным весельем, которого совсем не ощущает: – Эй, приятель. Я, конечно, понимаю, вид отсюда открывается шикарный – но, клянусь, он останется все таким же шикарным, если ты слезешь с бордюра и отступишь на несколько шагов. Так ты увеличишь свои шансы на то, что доживешь до утра… Как только он начинает говорить – силуэт перед ним, кажется, обращается в недвижный камень так, будто на него василиск зыркнул, но ничего не отвечает и даже не оборачивается. Так что Рон продолжает нести какую-то бессмысленную чушь, пока сам осторожно подходит ближе и ближе, ловя себя на том, что силуэт кажется ему все более и более знакомым. Пока его наконец не осеняет. – Малфой! – выпаливает Рон, оборвав свою предыдущую тираду на полуслове, и, отбросив все свое фальшивое веселье и настоящую осторожность говорит раздраженно: – Ты какого боггарта вообще там делаешь?! А ну слазь оттуда! И еще… На этом моменте он расплывается в довольной, возможно, чуть-чуть кровожадной улыбке. Да, может, раньше Рон и не был настроен на снятие-баллов-назначение-отработок, но это было до того, как он осознал, что речь идет о Малфое! Возможно, это все же стоило того – преодолеть все эти ступеньки и подняться на Астрономическую башню посреди ночи. Ха! Джек-порт, или как там магглы говорят! – Еще, Малфой, мало того, что ты вне общежития после отбоя, так еще и на Астрономической башне! Поэтому тебе минус… – но тут Рон вовремя вспоминает, что этот слизеринский гаденыш тоже староста, а старосты не могут отнимать баллы друг у друга, какая дурацкая бессмысленная система! Так что моментально сдувается и мрачнеет. Идиотские правила последнюю радость в жизни у него отнимают! – А, забудь, – по итогу лишь ворчит он, отмахиваясь. – Просто свали уже оттуда. – Ты закончил, Уизли? – наконец отвечает Малфой непривычно тихим, каким-то безжизненным голосом, к Рону при этом по-прежнему не поворачиваясь и продолжая выглядеть каменной статуей. – Может, теперь уже уйдешь? На такие выверты Рон хмурится. Ну и что за дела? Разве Малфой не должен был бы сейчас злобно полить его ядом, пройтись едкими ремарками по всей его семье как минимум до седьмого колена, понасмехаться над его поношенной одеждой, рассказать, какой он жалкий предатель крови? Что это за безобидные, мирные, равнодушные реплики? Что за безжизненный и тихий голос? Да он даже фамилию Рона правильно назвал вместо обычного издевательского Уизел! Точно что-то не так! Может, кто-то выпил оборотку и притворяется Малфоем? Но зачем кому-то это делать просто для того, чтобы постоять на краю Астрономической башни? Да кто вообще в здравом уме захотел бы притворяться Малфоем?! Беспокойство, притихшее было после того, как понял, кто именно перед ним – теперь возвращается и принимается еще активнее нарастать. – Да ладно тебе, Малфой, – криво улыбнувшись и пытаясь придать голосу беззаботность, говорит Рон, при этом медленно скользя еще ближе. – Не знаю, что это у тебя за перфоманс такой… на самом деле, я даже толком не знаю, что такое перфоманс, но Гермиона однажды упомянула это слово на пятом курсе, когда Гарри устраивал свои вполне обоснованные истерики и дулся… Ну да неважно. Если это у тебя сейчас истерика или ты дуешься, Малфой, то давай ты спустишься оттуда и будешь делать это, забившись куда-нибудь в уголок, как и положено слизеринскому гаденышу вроде тебя, а не грозя разбить себе голову? – А ты разве не в числе тех, кто будет только рад, если я упрощу тебе жизнь и разобью себе голову? – хмыкает в ответ Малфой, но все тем же тусклым голосом, в котором даже раздражения нет. Кто бы мог подумать, что наступит день, когда Рон добровольно захочешь, чтобы Малфой раздраженно на него зашипел и поплевался в него ядом? Но лучше уж так, чем та ненормальная ситуация, которая происходит сейчас! Вот понадобилось Рону это идиотское перо! Не вспомнил бы о нем – сопел бы сейчас себе мирно в подушку, а не вел этот идиотский диалог на вершине Астрономической башни, ощущая, как сердце в нарастающей тревоге колотится все более гулко. Может, Рон и впрямь спит и ему все это просто снится?.. Но нет. Уж кто-кто, а Драко Малфой точно не явился бы ему во сне. Ну, если только прекрасная картина того, как Рон набивает ему рожу безо всякой палочки. – Не знаю, что там за извращенства водятся в твоей голове, Малфой, и не хочу знать, – бурчит он в ответ. – Но мне вот как-то совсем не в удовольствие мысль о чьих-либо мозгах, размазанных по асфальту. Даже если это твои мозги. Так что давай, спускайся оттуда, если не хочешь самоубиться… – А если хочу? – прерывает Рона совсем тихий, едва слышный голос, и на секунду он надеется, что это ему просто послышалось. Должно было послышаться. Ветер в уши какую-то чушь надул, он тут вон какой гуляет, сам успел весь продрогнуть, а этот слизеринский гаденыш и вовсе должен был уже в ледышку превратиться. Точно. Это просто в порывах ветра слова затерялись, перепутались и обернулись какой-то ерундой. Звучит правдоподобно. Почти. Но… К этому моменту Рон уже подошел достаточно близко, чтобы видеть, как вместе со словами шевелятся губы Малфоя и довольно отчетливо разбирать его слова, поэтому не получается обмануться тем, что мог услышать неправильно. Гулкое тревожное биение в грудной клетке становится быстрее, на ладонях появляется холодный, липкий пот и Рон судорожно сглатывает, ощущая близость к панике. – Всегда знал, что у тебя хреновое чувство юмора, Малфой, но это даже для тебя уже слишком, – невесело и дергано ухмыляется он, пытаясь найти хоть какое-то адекватное объяснение происходящему. Дерьмовая шутка? Отличное объяснение! Пусть Малфой сейчас заржет, спрыгнет оттуда сюда, на пол башни, и скажет, что все это было тупым розыгрышем. Пусть из тени сейчас выскользнет толпа угорающих над Роном слизеринцев, которые примутся улюлюкать и стебать его. Даже такое унижение было бы предпочтительнее, чем вариант того, что этот слизеринский гаденыш может оказаться серьезен. На несколько секунд повисает тишина, которая ощущается так, будто Рон тащит на себе всю библиотеку, которую Гермиона склонна запихивать себе в сумку. А затем наконец вновь слышится тихое: – Просто уйди уже, Уизли. Ни подтверждения того, что его слова шутка, ни отрицания этого, хотя уже сам факт того, что Малфой не начал ржать, а так и остался в своем бесцветном состоянии, можно считать отрицанием. Похоже, он и впрямь серьезен. Бешеные докси, засунутые в глотку Мерлина. Да за что ему такое?! Сейчас Рон должен был бы видеть прекрасный сон с участием трех вейл, а не вот это все! Ну вот после таких заявлений от слизеринского ублюдка, стоящего в шаге от прыжка с края Астрономической башни, он, конечно, как раз и уйдет! Ну вот прямо сейчас! Ага! Уже бежит радостно с лестницы! Да чтоб тебя, гребаный Малфой! – Слушай, Малфой, я не знаю, что там у тебя такого случилось, – пытается несколько отчаянно подобрать слова Рон. – Может, все это какой-то драматичный выпад, попытка привлечь к себе внимание, мать тебе слишком мало конфет прислала, отец недостаточно слезливое письмо из Азкабана написал, но… – Заткнись, Уизли! – впервые за этот разговор срывается Малфой, но не рявкает злобно, как можно было бы ожидать, а скорее глухо, безнадежно шипит. Поморщившийся Рон мысленно признает, что, ладно, последняя реплика действительно была слишком. Наверное, не стоит такого говорить человеку, которого пытаешься отговорить от предположительного самоубийства, если только, наоборот, не подталкиваешь сильнее к этому – а он точно подталкивать не собирается. Может, иногда и бывает неосознанно мудаком, но уж точно не таким мудаком, который стал бы подталкивать любого человека, в том числе и Малфоя, к подобному. Но не то чтобы у него много опыта по части отговаривания людей от попыток размозжить себе череп об асфальт, ладно?! Так что Рон паникует! Ему можно! Уж в такой ситуации точно! А из-за паники не очень-то понимает, что вообще несет. Слова в принципе никогда не были его сильной стороной, если они действительно важные. В этот момент, приказывая – прося? умоляя? – заткнуться, Малфой все-таки оборачивается, смотрит на него, отчего Рон замирает. Наконец, в тусклом свете луны, звезд и нескольких свечей более-более полноценно видит его осунувшееся и совсем исхудавшее лицо, костлявое настолько, что кажется, еще чуть-чуть – превратился просто в череп с натянутой на него кожей. Видит искусанные почти в мясо губы, которые Малфой, кажется, едва не жевал в попытках справиться с тем, что там с ним происходит. Видит его глаза. Покрасневшие, заплаканные, с засевшими в них отчаянием и пустотой. Такие же безжизненные, как и его голос. В этот момент, глядя в эти самые глаза, Рон отчетливо, по-настоящему понимает, что все происходящее реально. Что Малфой не шутит, не драматизирует, не пытается привлечь внимание – он действительно здесь для того, чтобы спрыгнуть. Глаза у него уже, почти как у мертвеца – столько в них пустоты, но практически нет жизни. Паника и тревога дорастают до ужаса, а Рон непроизвольно дергается вперед, но замечает, как Малфой вздрагивает и поскальзывается на бордюре, едва удержав равновесие. Сердце в страхе подпрыгивает, ударяется о кадык. Кажется, приближаться к нему еще сильнее – плохая идея, которая может только подтолкнуть происходящее к катастрофе. Все, что сейчас есть в арсенале – это, похоже, слова. Те самые, в которых он не особенно силен. О, Мерлин сейчас где-то там знатно угорает над ним, да?! Замерев, Рон поднимает руки в мирном жесте, демонстрируя, что не собирается приближаться еще, и совсем севшим голосом говорит: – Что бы там у тебя ни происходило – это не решит твоих проблем. Ты же понимаешь, да, Малфой? – Но так появится хотя бы шанс того, что решит, – вновь едва слышно и тускло отвечает Малфой, а Рон пытается воспринимать то, что он вообще отвечает и готов говорить, а не просто спрыгивает отсюда, как что-то положительное. Как возможность все-таки ему помочь. – Слушай, – вновь заговаривает он, судорожно пытаясь подобрать слова. В чем, еще раз – никогда, никогда не был хорош! Ну вот где сейчас Гарри с его понимающей, всепрощающей натурой, когда он так нужен? Где Гермиона с ее умением по полочкам разложить чужие эмоции? Они точно со всем этим справились бы лучше, чем он! Мерлиновы кальсоны! Рон что, в прошлой жизни был каким-то особо жестоким Темным лордом, если в этой приходится проживать такое?! Стоит ли ему сейчас побежать за кем-то? За теми же Гарри или Гермионой, может, за кем-то из профессоров? Ну да, а Малфой будет здесь покорно стоять на бордюре и ждать, пока Рон наконец не приведет того, кто сможет ему помочь. Ага. Как же. Звучит, как план… который провален уже на уровне идеи. Так что придется справляться самому. Пытаться. Ох, не повезло же Малфою с тем, кто именно его здесь нашел… но с этим уже ничего не поделаешь. – Если ты злишься из-за того, что… случилось с твоим отцом, – в этот раз пытается подобрать более тактичную формулировку Рон, избегая слова Азкабан. – То ты должен знать, что я тоже был там. В Отделе тайн. Так что я один из тех, из-за кого это произошло. А сейчас я здесь, прямо перед тобой. Так что давай, сорви на мне злость. Слезь оттуда – и прокляни меня чем-нибудь. Я даже сопротивляться не буду… – Серьезно, Уизли? Готов подставиться под проклятия, лишь бы я не прыгнул отсюда? Я всегда знал, что ты ненормальный, но не настолько же. Что с тобой не так? – хмыкает Малфой, и это самая длинная его тирада с начала их разговора, да еще и звучит чуть живее, чем предыдущие бесцветные реплики. Очень хочется надеяться, что это – положительный признак. – Хороший вопрос. Слезь – и мы выясним это вместе, – вновь криво, невесело ухмыляется Рон, протягивая вперед руки в приглашающем жесте, но больше не рискуя сдвинуться. Если Малфой просто случайно сорвется, потому что опять дернется от неожиданности из-за его попыток приблизиться, это будет совсем кошмар. Не может же Рон допустить, чтобы его появление не только не улучшило ситуацию, но еще и ухудшило?! Не дождется! Не упростит он этому слизеринскому гаденышу задачу по истреблению самого себя! – Почему тебе вообще не плевать, Уизли? – после нескольких секунд молчания, на грани слышимости спрашивает Малфой, и в его безжизненном голосе звучит что-то незнакомое, а заплаканные глаза странно сверкают. Ха А вот этот вопрос – еще лучше. Теоретически, должно быть плевать, верно? Кто Малфой такой? Слизеринский гаденыш? Сын Пожирателя смерти – сам возможный Пожиратель смерти, по версии Гарри? Злобный мудак, с которым они враждуют вот уже шесть лет? Тот, кто разбрасывается словом грязнокровка, будто это норма? Ну и пусть себе прыгает, верно? Без него мир станет немного почище. Но… В то же время это всего лишь Малфой. Не большое злое зло, не Тот-кого-нельзя-называть, даже не один из его приспешников – что бы там Гарри ни говорит, а Рон все еще слабо верит в его версию. Ну, даже Тот-кого-нельзя-называть не должен был рехнуться настолько, чтобы лепить свое клеймо на шестнадцатилетних мальчишек, верно? А Малфой именно что шестнадцатилетний мальчишка. Или уже семнадцатилетний? Да неважно! Один год сути не меняет. Важно то, что он всего лишь мелкий, трусливый, пакостливый гаденыш, рот которого полон грязи. Что такого серьезного он сделал за шесть прошедших лет? Швырялся оскорблениями? Пару раз пальнув относительно безобидными проклятиями вроде какого-нибудь фурункулуса? Пытался их подставить, ябедничая и крысятничая? То и дело угрожал тем, что его-отец-узнает-об-этом – а они за шесть лет так и не поняли, что же за жуткие последствия у этого должны быть? Может, Малфой и мудак – но он просто тупой мальчишка. Глупый ребенок. Все они немного глупые дети – ну, кроме Гермионы, конечно; она даже в голове Рона возмущается, если так ее называть. Так что никто – в том числе и Малфой – не заслужил такой смерти. Добровольно спрыгнув с Астрономической башни и размазав по тротуару свои мозги. – Я не могу просто стоять в стороне и наблюдать за тем, как ты делаешь такое с собой. Видимо, я не настолько моральный урод, каким ты меня считаешь, – вновь дергает Рон губами в кривом, ломаном подобии улыбки. После этих слов лицо Малфоя, до этого представлявшее из себя безжизненную пустую маску – искажается. На нем проступает тысяча мрачных, убивающих эмоций, которые он, по всей видимости, до этого сдерживал и прятал: отчаяние, боль, безнадежность, обреченность, горечь, страх, ужас, загнанность и, дальше, дальше, дальше, все то, что подтолкнуло его к минуте, когда он оказался здесь и сейчас, на Астрономической башне. В шаге от падения в смерть. По успевшим высохнуть к приходу Рона щекам Малфой опять начинают течь слезы, и тот тихо-тихо выдыхает, ощущая, как напряжение чуть-чуть отпускает под влиянием появившейся надежды. Все эти пугающие эмоции ответно рикошетят болью по нему самому и видеть такое, конечно, совсем не в радость. Но, наверное, это хороший знак, верно? Сам факт того, что Малфой свои эмоции все-таки показал? Ну, это точно лучше, чем пустой взгляд и безжизненный голос! Наверное, сейчас он… – Прости, Уизли, – доносится до ушей хриплый голос, и Рон распахивает руки шире, не ожидая, конечно, что Малфой бросится к нему в объятия, но показывая, что остается здесь и ждет, когда тот наконец сделает шаг с бордюра. Что он со всем этим сейчас не один, пусть даже компания досталась ему не самая лучшая. В лице ненавистного Рона Уизли. В следующую секунду Малфой действительно делает шаг. Но не в сторону Рона. А в сторону неба. Тот, моментально, и все-таки слизком поздно, поняв свою ошибку, ощущая, как любой намек на надежду ломается под мощью накатившего ужаса – бросается вперед в отчаянной попытке перехватить Малфоя, но все, что ловят руки Рона. Это лишь воздух. Хреновый из него все-таки вратарь, а? Но ни один упущенный квоффл не ощущался так ужасно, как ощущается здесь и сейчас. Очевидно. Перегнувшись через парапет, он отчаянно всматривается в темноту, надеясь на какое-то чудо, на то, что Малфой сейчас пролетит у него перед носом на метле и заржет, потому что его тупое представление удалось; может, наделает колдографий с идиотским выражением лица Рона. Но зрению удается выхватить вдалеке лишь распластанный по земле, изломанный силуэт. Блядь. Блядь. блядь блядь блядь Вот же сволочь! Мудак! Гребаный ублюдок! Какого хрена?! Рону казалось, что все получается, что сейчас Малфой передумает и слезет наконец уже с ебучего бордюра – а тот вместо этого спрыгнул! Почему? Зачем? Еще и посмел извиниться перед тем, как прыгнуть, слизеринский урод! Что Рон сказал или сделал не так?! Продолжая отчаянно всматриваться в силуэт вдалеке и ощущая подкатывающую тошноту, он осознает – у него есть считанные секунды на принятие решения. Время – слишком большая роскошь сейчас, чтобы можно было им легко разбрасываться. Наверное, ему нужно оставить все, как есть. Это – решение Малфоя. Его собственное право распоряжаться своей жизнью так, как сам захочет – в том числе и размозжить себе череп об асфальт. Ну а Рон, вообще-то, сделал все, что мог. Он действительно пытался помочь и отговорить этого ублюдка от ублюдского плана. На этом его миссия выполнена, совесть чиста, он может развернуться и уйти, найти профессоров, чтобы рассказать о случившемся, а дальше пусть сами разбираются. Это – не его дело. Верно? Верно. Но… Перед глазами мелькают безжизненные, пустые, смотрящие в никуда глаза Гарри и Гермионы, которые Рон видел столько раз и которые преследуют его в кошмарах. Мелькает застывшее навсегда лицо Седрика, которого сжимал в руках едва живой, только что вернувшийся с порога смерти Гарри. Мелькает тело падающего в Арку Сириуса, чтобы больше никогда уже оттуда не вернуться. Те вдвое, кому Рон так и не сумел помочь. Те двое, за кого Гарри его возненавидит, когда узнает, что у Рона была сила их спасти – но он все равно не смог ничего сделать. Особенно в случае с Сириусом. Вина за него продолжает душить так сильно, что иногда нечем дышать. Но Малфой… Ему-то Рон еще помочь в состоянии. Этот ублюдок умер прямо у него на глазах – как он может просто это проигнорировать это и жить себе дальше?! Зная, что в его силах было сделать больше, но вместо этого… просто сдался и не сделал ничего. – Какой же ты гребаный урод, Малфой, – разъяренно рычит Рон, сжимая пальцы на бордюре так, что кажется, скоро сломается либо бордюр, либо его кости. А затем тянется к карману. За волшебной палочкой. Приставляет ее к виску, закрывает глаза, глубоко вдыхает – и наконец со сделанным, лишенным сомнений выбором, зло и решительно выплевывает: – Авада Кедавра.

***

В общем, да, история Рона начинается с того, что он умирает – но не там, на Астрономической башне, из-за тупого Малфоя. Не потому, что вдруг решил бессмысленно самоубиться за ним следом – он же не сошел с ума! Нет, на самом деле исходная точка у этой истории находится гораздо раньше. Когда Рону пять лет. Однажды он поведал Гарри веселый рассказ о том, как придурки-близнецы в детстве превратили его игрушку в паука, чтобы разыграть – из-за этого у него появилась боязнь перед пауками. Кажется, Гермиона называла это арахнофо-что-то-там? Ну да неважно. Важно то, что на самом деле история звучит немного по-другому. Потому что в первоначальной ее версии близнецы Рона убили. Конечно, у них не было такой цели. Они действительно хотели просто разыграть его и повеселиться, превратив его игрушку в самого безобидного обычного паука – кто именно это был? Фред или Джордж? да и какая разница? – но… неконтролируемая детская стихийная магия и все такое. Они не понимали, что делают и какие у этого будут последствия. Не знали, как далеко их шутка зайдет. Но вместо обычного безобидного паука в руках Рона оказался акромантул, при чем, немаленький. Которого он, замерший от ужаса, не отбросил от себя тут же, а так и продолжил держать в руках, не в состоянии даже пошевелиться. А в следующую минуту Рон уже падал, отравленный ядом акромантула, потому что паук его укусил. К тому моменту, когда близнецы поняли, что их шутка пошла не по плану, испугались и один из них побежал звать родителей, пока второй остался с Роном, пытаясь в ужасе до него дозваться – было уже поздно. Воспоминания о том времени остались совсем смутные: помимо того, что был еще совсем мелкий, оказался так же отправлен, и по итогу ему было совсем не до попыток что-то запомнить. В голове у него остались смутные обрывки того, как ним склонилась испуганная, взмахивающая палочкой мама. Как его на руках нес отец. Как на него хмуро смотрели люди в лимонных халатах – видимо, целители в Мунго. На этом воспоминания обрываются. Очевидно, в больницу его доставили слишком поздно и спасти не получилось, а сами родители не знали, что делать с укусом акромантула. Откуда им было знать? Так что Рон умер. Но вместо того, чтобы на этом оборваться – его история только началась. Потому что в следующий раз, когда открыл глаза, он лежал на своей кровати в Норе, тяжело дышащий и испуганный. Поначалу Рон думал, будто это было просто кошмаром, но в течении дня все казалось ему слишком знакомым, люди вокруг говорили слова, которые он уже слышал, вели себя так, что точно знал, какое действие они совершат следующим, куда пойдут, о чем заговорят. В тот момент, когда Рон хмуро рассматривал знакомую ему игрушку, немного испуганный и пытающийся убедить себя, что ни в какого паука та так не превратится – это же был просто глупый сон! – он вдруг услышал хихиканье близнецов позади себя. Тогда он понял свою ошибку – но было поздно. Потому что игрушка в его руках уже опять превратилась в акромантула, но на этот раз Рон вместо того, чтобы застыть в ужасе – тут же отбросил его от себя, раньше, чем тот успел бы укусить, и громко завизжал. На крик прибежала мама, превратила акромантула обратно в игрушку, отчитала близнецов, успокоила орущего во все горло Рона. По итогу никто не пострадал. А случившееся превратилось просто в глупую историю об идиотских розыгрышах близнецов. О произошедшем с ним Рон так никому и не рассказал. Живя в такой большой семье, успел привыкнуть к тому, чтобы поменьше жаловаться и поменьше внимания к себе привлекать, зная, что родители и так слишком заняты, а те же близнецы с их вечными проделками, или Джинни, как девочка и долгожданная дочь, требуют от родителей куда больше внимания, чем он сам. Ну а еще Рон и так понимал, что ему скажут. Будто это просто сон. Будто он всего лишь себе что-то придумал. В худшем случае его еще и начнут считать странным или ненормальным – ему совсем не хотелось вот так выделиться в своей семье, на фоне выдающихся старших братьев превратившись в… Сумасшедшего. Потому что это даже по меркам волшебного мира походит на сумасшествие – умереть, а потом проснуться за день до этого. Так что следующие шесть лет Рон и сам себя убеждал в том, что ему просто померещилось, или приснилось, или он сам себе эту историю выдумал, но не понял этого, или еще что-то в том же духе, и даже почти, почти убедил… Но потом случилась их с Гермионой и Гарри встреча с Пушком. Все-таки, Дамблдор не бросал тогда слова на ветер, когда говорил, что прогулки по коридору третьего этажа могут привести к ужасной смерти – именно к этому они и привели Рона. На самом деле, это был просто инстинктивный порыв. Когда они поняли, в соседстве с кем именно оказались, забредя в ту самую комнату – Гарри был слишком близко к одной из оскаленных морд Пушка, так что Рон инстинктивно оттолкнул его, прикрыл собой… А затем сам оказался тем, кому эта морда перегрызла горло. Чтобы в следующую секунду открыть глаза, тяжело дыша, вернувшись за несколько часов до этих событий в тот же день. Из-за того, что подобный опыт Рон уже проживал, пусть и в пятилетнем возрасте – это ошарашило его не настолько, как могло бы. Просто подтвердило то, что собственные версии со сном или выдумкой, в которые он никогда на самом деле и не верил, всегда были фальшивыми. Оказавшиеся у него несколько запасных часов Рон честно, изо всех сил пытался избежать того, чтобы вновь очутиться в том коридоре. Тащил Гарри и Гермиону на улицу, шататься по Хогвартсу, даже в библиотеку – все, что угодно, лишь бы до самой ночи там просидеть и вернуться сразу в гостиную! Но в какой-то момент они, конечно же, неизбежно опять оказались на лестнице – на другой лестнице, в другое время, Рон в этом уверен! А их все равно вновь привело в тот же коридор и… дальше все пошло по схожему сценарию. Так что Рон не верит, будто это была случайность. Теперь он почти уверен, что лестницы кто-то в нужный момент специально заколдовывал так, чтобы они туда попали. Но со второго раза все прошло успешнее. Пусть опять и очутились в той же комнате, а Рон просто не мог объяснить нормально, почему им не стоит туда идти, зато теперь, когда Гарри опять оказался слишком близко к одной из морд, то Рон просто потащил его на себя вместо того, чтобы бросаться вперед. Тем самым спасая их обоих. А дальше его жизнь превратилась в какой-то абсурд. Сколько раз с тех пор умирал, Рон уже сбился со счета – а тем более сбился со счета, сколько раз ему приходилось убивать себя самому. Потому что впервые он увидел мертвого Гарри еще на втором курсе, во время их встречи с акромантулами – так что, перепуганный, в ужасе, зная, что не может вот так все оставить, сам бросился под паучьи жала, надеясь, что, если умрет, то сможет вернуться и все исправить. Это сработало. Рон вернулся – только не за несколько часов, а за каких-то десять минут до своей смерти. Что не оставило ему даже шанса отговорить Гарри от похода в Запретный лес, но дало все-таки достаточно времени для того, чтобы спасти их обоих. Дважды умереть от яда акромантула? Просто восхитительно! Почему же Рон в таком восторге от пауков, а?! Но после того случае он понял также, что, раз в его друзьях теперь мальчик-который-выжил-но-точно-не-потому-что-у-него-есть-инстинкт-самосохранения, ему нужно… перестраховаться. Не всегда будет возможность убить себя об жало акромантула, чтобы спасти мертвого друга. Так Рон познакомился с непростительным Авада Кедавра. Тренировал он проклятие на тех же пауках. Все еще чувствуя себя отвратительно из-за того, что вот так их убивает, но ему же нужно было тренироваться на ком-то! Казалось не особенно надежным вариантом постоянно стрелять себе авадой в висок, одновременно надеясь, что это сработает, и что не сработает – потому что у Рона не было никаких гарантий, что он оживет в следующий раз, и было бы так тупо умереть просто из-за тренировок. Это оказалось не самым приятным занятием, конечно. Но необходимым. С тех пор Рон тайком от друзей перерыл уйму книг в библиотеке, пытаясь найти случай, хотя бы отдаленно похожий на его, но так ничего и не отыскал. Рассказать кому-либо тоже не рискнул. Ну не хватало еще, чтобы его тоже в Мунго заперли, как какого-нибудь Локхарта! Хотя он знал, что друзья поверили бы ему, но не хотел видеть, в каком ужасе они будут, когда поймут, что Рон умирает ради их спасения снова и снова, да и наверняка по итогу попробуют запретить ему убивать себя снова, какими бы конструктивными ни были причины. – А вдруг ты не вернешься к жизни, Рон! – так и слышал он строгий голос Гермионы у себя в ушах, пусть та никогда на самом деле этого и не говорила. Какое-то время Рон и сам не был уверен, что не сошел с ума. Но, возвращаясь назад после смерти, иногда он знал ту информацию, которую никак не мог знать, если бы этого не произошло; разговоры, которые помнил только сам, а не тот, для кого реальность обнулилась – зато из-за которых ему были известно то, что никак иначе не получилось бы узнать, если бы все не случалось на самом деле. Например, однажды Гарри рассказал Рону больше о тех ужасах, через которые Дурсли заставили его пройти. Затем в тот день все в очередной раз пошло куда-то не туда, реальность обнулилась, но когда случайно упомянул факты из этого разговора позже, то Гарри нахмурился и спросил, когда успел такое рассказать. Что подтверждало: информация, которую знает Рон, правда, но вот их разговор помнит только он один. В общем, каким образом его жизнь стала чредой из смертей, воскрешений и пущенных в висок авад.

***

Так что, стоя там, на Астрономической башне, глядя на изломанное тело Малфоя далеко внизу – Рон принимает решение все-таки рискнуть тем, что, самоубившись в очередной раз, вернуться к жизни уже не сможет, и попытаться спасти этого урода. Стоит ли этот слизеринский гаденыш такого риска? А соплохвост его знает! Но поступить иначе он не может.

***

Когда Рон открывает глаза после пущенной в висок авады, то вновь оказывается внизу лестницы, ведущей в Астрономическую башню, и с облегчением выдыхает. Сработало, как и всегда – по крайней мере, пока что всегда, оставляя под вопросом, когда именно его удача закончится и вернуться уже не получится. Вот только есть проблема, которую он вычислил за все это время. Если Рон умирает естественной смертью, то его обычно отбрасывает назад во времени на больший период, пусть и всегда разный. А вот если убивает себя сам, то иногда отведенное ему время сводится к каким-то несчастным минутам пяти, а то и меньше. При этом пытаться убить себя тут же опять, чтобы продлить это время, бессмысленно – его просто будет продолжать возвращать в одну и ту же точку, и его только вымотает. Потому что все эти смерти-воскрешения отбирают уйму и физических, и магических сил, иногда оставляя его блевать кровью, если приходится убивать себя за один случай больше трех раз. Как следствие – эти попытки не бесконечны, потому что в какой-то момент его просто вырубает. Сейчас, насколько Рон может прикинуть, его отбросила минут на… десять? Пятнадцать назад? Сложно судить, потому что не уверен, сколько именно времени провел, пытаясь уговорить Малфоя слезть с этого гребаного бордюра. Нихрена же не до того было, чтобы за временем следить! Сцепив раздраженно зубы, он вновь взбегает по лестнице, теперь перепрыгивая по две ступеньки за раз, надеясь, что, если поторопится – может, успеет заставить Малфоя, еще не взобравшегося на парапет. Но если нет… что ему тогда делать? Швырять в него петрификусом или ступефаем не вариант – слишком велика вероятность, что он завалится на в ту сторону и сорвется с башни. Левиоса работает только с неодушевленными предметами. Есть еще то заклинание из книги принца-полукровки, ну, с помощью которого Гарри подвесил его вверх тормашками. Вот это могло бы сработать. Если бы только Рон помнил, как именно заклинание звучит! Но, кажется, Гарри тогда вообще вслух его не произносил, используя невербальную магию, а он сам как-то не интересовался после, что именно это было. Мог бы и поинтересоваться! Ну, по крайней мере для того, чтобы потом провернуть это с тем же Малфоев, но в нормальной ситуации шутки ради, а не чтобы спасти. Или, может, с близнецами – эти мудаки, на секунду, когда-то убили Рона, так что им не помешает какая-то встряска. Хотя лучше им об этом заклинании не знать. А то потом не спасется никто. В целом, кажется, использовать заклинания не вариант. Почему магия иногда такая бесполезная?! Да и разговоры разговаривать тоже получилось так себе. Поэтому Рон решает просто попытаться сыграть на внезапности. Мантии-невидимки у него нет, деизллюминационное он накладывать не умеет, пытаться в открытую подкрасться к Малфою незаметно вряд ли выйдет. Остается только ворваться, ломануться вперед, попытаться перехватить его раньше, чем ублюдок от неожиданности сорвался бы вниз. Расстояние там не такое уж больше, а Рон умеет быть быстрым. Если постарается… В теории – должно получиться. Ведь должно же, правда? Но Рон не обдумал вариант того, что Малфой, этот ублюдок, как только услышит совсем не тихое чужое появление, то обернется, увидит его, разъяренного, несущегося навстречу – и совсем не от неожиданности вздрогнет, а подожмет свои искусанные почти в мясо губы и тут же осознанно сделает шаг к небу. Мудак! Запыхавшийся Рон сжимает пальцами бордюр, перегибается и разъяренно рычит, вновь глядя на изломанное тело этого слизеринского гаденыша внизу. Зло ударив кулаком по парапету, он размеренно выдыхает, заставляя свой мозг немного проясниться. Ладно. Еще раз. Достать палочку. Приставить к виску. – Авада Кедавра!

***

На этот раз Рон решает не бежать на Астрономическую башню. Может, он случайно, сам того не желая, наоборот, своими разговорами спровоцировал Малфоя на то, чтобы прыгнуть? А если не появится, то тот переждет ломающий его момент, слезет оттуда и пойдет спокойно к себе в гостиную? Так что Рон выбирает вместо этого пойти к подножью башни и убедиться, что этот ублюдок не прыгнет. Ну, а если прыгнет… Попытаться либо магией, либо самому перехватить его, поймать внизу. Но скоро выясняется: как бы быстро, за гранью своих возможностей ни бежал, но на то, чтобы добраться до нужного места, ему по итогу требуется еще больше времени, чем на то, чтобы подняться, и… К этому моменту Малфой уже там. Теперь Рон видит его изломанное тело не с огромной высоты, как точку где-то внизу – а прямо перед собой. Пустые и мертвые глаза, переломанные, белыми сколами точащие из кожи кости, проломленный череп, кровь повсюду. На этот раз с тошнотой бороться оказывается сложнее, но он с силой сглатывает, стискивает зубы. Теперь эта хрень точно будет являться к нему в кошмарах. Ну, спасибо, Малфой! Будто ему и без того мало кошмаров было! Еще, блядь, раз! Приставив палочку к виску, Рон рычит: – Ебучая Авада Кедавра!

***

…чтобы в следующую секунду открыть глаза у того же подножья лестницы, сразу срываясь с места и несясь вверх. Вообще-то, Рон уже начинает чувствовать, как ему становится хуже. По крайней мере, когда возвращается во времени, то и тело его тоже возвращается к физическому состоянию, в котором было на тот момент, поэтому он не чувствует последствий того, что носится, как безумный, либо по лестнице на башню, либо через половину школы к подножью. Зато чувствует другие последствия. Истощение, головокружение, тошнота. Будто не ел и не спал сутки, зато в это время только и был занят тем, что отрабатывал уйму заклинаний для ЗОТИ. Но пока что это еще вполне терпимое состояние, так что Рон не обращает внимания – ему не привыкать такое терпеть и игнорировать. Лучше сосредоточиться на том, чтобы перебрать другие доступные варианты своих дальнейших действия. Пытаться перехватить прыгнувшего Малфоя внизу бессмысленно – тот, похоже, прыгает куда быстрее, если рядом нет отвлекающего его разговорами Рона. Кажется, в первый раз он пришел на башню как раз в тот момент, когда этот слизеринский гаденыш уже был готов сигануть вниз. Опять же, у Рона нет безграничного количества попыток, чтобы еще раз попробовать отыграть тот сценарий, который уже оказался провальным, так что этот он отметает. Вот бы здесь был Гарри… Ему, наверное, успешнее удалось бы Малфоя уговорить, убедить. Помимо того, что он в принципе лучше во всяких там разговорах и правильных словах, а люди часто инстинктивно и заслуженно доверяют ему, мальчику-который-выжил, также это все-таки всегда была в первую очередь их история противостояния, соперничества, ненависти, что там у них, а Рон даже не может сказать, что по-настоящему ненавидит этого слизеринского гаденыша. Максимум презирает, пожалуй. Может, от одного появления Гарри по итогу Малфой передумает прыгать, просто из слизеринской вредности, чтобы не радовать его видом своего трупа? Но времени вернуться в спальню и позвать Гарри у Рона точно нет. Хотя… Вдруг вспомнив о так и валяющемся в кармане со времен ОД фальшивом галлеоне, который просто по привычке продолжает таскать – Рон достает его. Гарри еще не спит и знает, что он пошел на Астрономическую башню, так что поймет: тот не стал бы просто так активировать галлеон, молчавший с прошлого года, и наверняка побежит к нему на выручку. Вопрос только, а не забросил ли он этот галлеон так далеко, что не уловит сигнала. Ладно. Стоит попытаться. А Рон вновь попробует отвлекать Малфоя разговорами столько, сколько вообще сможет, пока Гарри наконец не придет. Ну, если придет, конечно. На этот раз он пытается держаться на расстоянии, чтобы этот дергающийся придурок и впрямь не сорвался и не упал случайно или не прыгнул специально, стоит приблизиться. Несет какую-то чушь, пробуя повторить тот, первый их диалог – раз уж это какое-то время работало, – но на самом деле едва ли понимая, что вообще говорит, что слышит в ответ. Сосредоточенный только на том, чтобы Малфой не вздумал шагнуть в небо раньше, чем помощь наконец появиться… ведь это должно случиться, да? Речь же о Гарри, его лучшем друге. Для Рона он всегда появляется, когда нужен – это работает у них в обе стороны. А потом дверь наконец открывается. – Что… – доносится до Рона, когда голова запыхавшегося, одетого в пижаму Гарри высовывается из дверного проема – и он уже выдыхает с облегчением, думая, что вот сейчас все точно должно пройти нормально… Но взгляд Малфоя резко обращается к Гарри. Глаза его округляются то ли в ненависти, то ли в ужасе, то ли в смеси всего этого. А потом он бросает на Рона взгляд, в котором читается чуть ли не предательство – какого боггарта?! – после чего отворачивается и… Делает шаг с парапета. Ублюдок! Пока испуганный Гарри бежит к бордюру и перегибается через него, вглядываясь в темноту, как сам Рон делал раньше уже несколько гребаных раз – тот лишь злобно скрипит зубами, прикрывая глаза, и не срывается за ним. Без того слишком, тошнотворно хорошо знает, что увидит. Вместо этого Рон выходит за дверь – лишь бы его лучший друг не видел того, что собирается сейчас сделать, неважно, что потом он этого не вспомнит. Опять приставляет палочку к виску. – Авада Кедавра.

***

А потом открывает глаза в… какой это уже? Четвертый раз? Рон начинает сбиваться со счета. Его мутит, тошнота сжимает горло, во рту появляется железный привкус, ощущение выжатости такое, что непонятно, как еще стоит на ногах – но стоит. Это главное. Так что нужно действовать дальше. Ладно, рассчитывать на чужую помощь явно не приходится – похоже, появление Гарри делает все только хуже, искать профессоров по-прежнему времени нет, можно было бы еще попробовать с помощью галлеона позвать Гермиону, но та сейчас точно спит и не знает, где находится Рон. Скорее всего она побежит в их спальню, расспросит Гарри, они вместе побегут на Астрономическую башню, Малфой увидит Гарри и… Вероятно, опять спрыгнет. На этот раз тоже нет смысла пытаться повторить уже провалившийся сценарий. Боггарт знает, сколько еще осталось попыток прежде, чем вырубит. Так что рассчитывать Рон все еще может только на себя. Великий спаситель ебаных Пожирателей смерти от ебаного самоубийства – охренеть себе титул, конечно. Правда, спасительно-то провальный, и, ну… ладно, предполагаемых Пожирателей смерти. Как только докатился до такого? Возможно, ему нужно было бы просто сдаться и забить на это. Но нет. Неужели, Рон зря уже потратил столько усилий, чтобы теперь просто позволить слизеринскому гаденышу умереть? Ни за что! Но он все острее ощущает, как силы истощаются. Пока что еще не харкает кровью, но, кажется, уже к этому близок. Все-таки, если убивать себя самому, то не только времени все исправить оказывается меньше, но еще и последствия догоняют сильнее. Может, ему попытаться разозлить Малфоя, чтобы тот его убил? Тогда, возможно, Рон вернется в точку раньше во времени и сможет все это остановить еще до того, как Малфой вообще пошел бы на башню. Всегда, когда он умирал больше одного раза в одной ситуации, то приходил в себя в одной и той же временной точке, но пока что ему еще не приходилось проверять, появится ли отличие, если вместо того, чтобы убить себя, умрет от чужой руки. Хотя попытаться, наверное, стоит, да? Правда, вопрос еще, как именно Малфоя разозлить. Когда Рон добровольно предложил себя проклясть – вполне серьезно предложил, между прочим, – тот как-то не стремился соглашаться. Что делать тогда? Если начать провоцировать его, говорить, чтобы он побыстрее уже прыгал с башни прыгал, так легче всем станет, скорее всего, это приведет к тому, что он и впрямь прыгнет, а не разозлиться на Рона и решит напасть на него. Давить на тему с отцом и Азкабан, злить, рассказывать о случившемся в Отделе тайн, показательно смакуя неудачу Люциуса – наверное, это может сработать с большей вероятностью. Когда Рон вообще упомянул эту тему, не пытаясь на самом деле злорадствовать – это был единственный раз, когда Малфой проявил какие-то эмоции, сказав ему заткнуться. Но. Мерлин. Пусть он иногда и может быть мудаком – это никогда не происходит осознанно. Не в его привычках специально давить на чьи-то болевые точки, злить и провоцировать. Да, временами Рон так поступает, знает, иногда делал обоим своим лучшим друзьям больно словами и поступками. Но ведь на самом деле этого не хотел! Кажется, Гермиона называла это чем-то вроде защитного механизма, который у него срабатывает, когда он ощущает себя уязвимым или вынужденным по каким-либо причинам обороняться. Но вот делать больно словами осознанно? Даже Малфою? Одно дело – переругиваться с ним, когда они на равных и оба друг в друга оскорблениями швыряют. Это честно. Справедливо. Совсем другое – когда этот слизеринский гаденыш вот такой, сломенный, безжизненный, с пустыми и красными от слез глазами. Как Рон может осознанно приняться его добивать? Но если это поможет… Если он сможет вернуться назад во времени дальше, чем на те считанные минуты, которые у него есть сейчас… Зачем ему эта гребаная способность, если даже спасти одного слизеринского гаденыша не в состоянии?! Ну уж нет. Спасет просто ради того, чтобы потом лично его пришибить. Ну или, при оптимистичном раскладе, может, удастся разозлиться Малфоя и на порыве злости спуститься оттуда, а дальше обойтись без убийства; может, ему все-таки хватит того, чтобы просто разок проклясть, выпустить пар, успокоиться на этом и отправиться к себе в гостиную. Не то чтобы после всего и впрямь получается надеяться на какой-то там оптимистичный расклад. Так что на этот раза Рон, оказавшись перед нужной дверью – несколько раз глубоко вдыхает и медленно выдыхает, готовясь играть роль мудака, а затем наконец проскальзывает на башню. Бросает взгляд на высеченный звездным небом силуэт, который видит там уже в… пятый, да? – раз, и чувствует, как тревожно сдавливает пространство за ребрами. Затем напяливает на губы гаденькую, мерзкую ухмылочку в стиле самого Малфоя, которая ощущается на лице неестественно, как прилепленная заклинанием маска, и делает шаг вперед. – Что за чудесная картина предстала моим глазам, Малфой? – тянет Рон слова, пытаясь подражать тем манерным, мерзким слизеринским интонациям, которые слышал шесть лет. Видит, Малфой дергается. Но равновесия не теряет – хотя сердце все равно в ужасе подскакивает к горлу от самого дерганья, – и, как в и первый раз, ничего не отвечает, не оборачивается, вообще притворяется будто не замечает приход Рона. Пока что ничего нового. Так что тот продолжает по-слизерински ехидничать. – Я же правильно понял, да? Ты не просто полез туда любоваться видом, надеюсь? Может, настолько переживаешь из-за своего драгоценного, гниющего в Азкабане папочки, что решил прыгнуть с Астрономической башни? Так я раскроют тебе секрет, Малфой. Чтобы тоже попасть в Азкабан, нужно не самому умереть, а убить кого-нибудь. Разве Люциус тебя этому не нау… – Заткнись, Уизли! – вновь срывается Малфой на упоминании отца, только на этот раз в его отчаянном голосе улавливается больше злости. Это как раз то, что нужно. Но когда он оборачивается – глаза у него все такие же красные, пустые и безжизненные, как прежде, ни проблеска ярости в них, а у Рона болезненно сжимается сердце. Никто не должен смотреть такими глазами. Никто – даже гребаный Драко Малфой. Но сейчас он отыгрывает мудака, должен отыгрывать, других вариантов у него нет, поэтому насколько может равнодушно хмыкает и бросает с насмешливым презрением, от звука которого в собственном голосе самого же начинает тошнить: – Что это? Неужели, ревешь в подушку из-за папочки? Не думаешь, что тот посчитал бы тебя довольно-таки жалким, если бы узнал? На самом деле, Рон не думает, что ему так уж сильно удается роль. Актер из него всегда был так себе. А это еще и роль, которую ему играть максимально не хочется. Ситуация, в которой на самом деле совсем не до актерской игры. Вот Гарри и Гермиона наверняка сходу раскусили бы его, поняли бы, в каком он сам ужасе. Да и Малфой все-таки не совсем тупой, в обычной ситуация должен был бы все понять. Только сейчас ситуация далека от обычной или нормальной, он явно не в состоянии кого-либо раскусывать, лишь стискивает зубы крепче, сжимает руки в кулаки, пока его неестественно-бледная, почти мертвенная кожа идет пятнами, и он рычит еще чуть злее: – Я сказал тебе заткнуться. Отлично. Именно тот эффект, которого Рон добивается. Может, ему удастся разозлить этого слизеринского гаденыша достаточно, чтобы тот наконец сделал шаг с парапета, но на этот не от него, а к нему – тогда можно будет и впрямь попытаться обойтись без собственного убийства. Останется только вовремя его оглушить и позвать профессоров, а дальше пусть разбираются сами. – Ну так заставь меня заткнуться, – пожимает плечами Рон, продолжая давить и злить, с такой чужеродной ему ядовитой ухмылкой на губах. – Папочка же должен был тебя хоть чему-то полезному научить, а? Опробуй это на мне, а там, может, повезет и действительно в Азкабан угодишь. Устроите семейные посиделки. Останется разве что позаботиться, чтобы и маменька туда попала. Только сначала тебе нужно оттуда сойти… Вот оно. Наконец Рон добрался до самого главного. Пусть теперь Малфой сделает только один гребаный шаг навстречу, и как только исчезнет вероятность заклинанием приблизить его падение – так Рон сразу этого ублюдка и обездвижит, а то вздумал тут на его глазах самоубиваться, мудак. Но выражение его лица вдруг опять закрывается, красные пятна сходят вместе с оттенками злости, оставляя только мертвенно-бледный. Голос вновь звучит безэмоционально, когда Малфой бросает: – Не беспокойся, Уизли, прямо сейчас и сойду. За секунду до того, как это происходит – Рон понимает, что именно сейчас случится. Дергается вперед, ломая свою маску надменного насмешливого мудака, вытягивая руки вперед с ужасом вопит: – Стой! Но Малфой уже сходит с бордюра, вот только опять не в ту сторону. На этот раз – спиной вперед, туда, к небу, и Рон еще успевает заметить намек на удивление в его глазах. Похоже, ублюдок не ждал, что он не возликует из-за происходящего, а, наоборот, бросится вперед и попытается перехватить. Собственные пальцы Рона проходятся в каких-то считанных дюймах от мантии Малфоя. Но опять ловят воздух. В этот раз, как в предыдущий, он тоже не подходит к краю Астрономической башни, чтобы глянуть туда, вниз. Насмотрелся уже. Лишь пару секунд пялится на свои бесполезные руки – какие-то несчастные считанные дюймы!.. Затем сжимает в кулаки, решительно скрипит зубами. Сдаваться он все еще не собирается. Ладно, вариант разозлить Малфоя и заставить убить Рона вместо самого себя, тем самым попытавшись увеличить доступное время, явно тоже провальный. Тогда придется искать другой. Еще раз! Палочка к виску. – Авада Кедавра!

***

Когда Рон открывает глаза на этот раз – его наконец все-таки сгибает пополам и рвет кровью, перед глазами двоится и плавают черные точки, а дыхание вырывается из горла рваными хрипами, так что ему приходится переждать пару секунд, пытаясь проморгаться и отдышаться. Кажется, количество отведенных ему попыток стремительно уменьшается. А он в это время продолжает проебываться. Годриковы причиндалы! Ну почему ж все так хреново, а?! Больше времени предоставить себе на то, чтобы в себя прийти, он просто не может – нет у него сейчас такой роскоши, как время, потому что гребаный Малфой, видите ли, отказался его убивать, предпочтя вместо этого убить себя. В очередной раз. Вот же урод, а! Так что Рон, сцепив челюсти, игнорируя все усиливающееся ощущение того, что его сейчас, кажется, на изнанку вывернет, вновь взбегает по лестнице. Какой это уже раз? Ну, теперь он точно сбился со счета. Ну да и похрену! Когда открывает дверь на Астрономическую башню – Малфой, конечно же, там. Силуэт на фоне ночного неба. На первый взгляд гордая, высокомерная прямая, а на самом деле высеченная в звездах ломанная, болезненная кривая, готовая вот-вот сорваться. Никакого чуда, конечно же, не случилось – Рон вновь не успел прийти, чем он на парапет взобрался бы; это все вновь не оказалось вдруг странным диким сном, от которого наконец проснулся. Такие случаи никогда не оказываются сном. Хотя кошмары преследуются потом Рона потом регулярно после того, как он умирает, умирает, умирает и умирает, чтобы спасти жизни своих бестолковых, самых лучших друзей, которые вечно этими жизнями рискуют. Но, по крайней мере, они никогда на самом деле не хотят умирать. Сегодня же… Подобное с ним впервые. – Малфой, – выдыхает Рон тихо, даже в собственных ушах звуча одновременно отчаянно из-за того, что этот слизеринский гаденыш здесь, но с облегчением из-за того, что он здесь и еще не прыгнул. Какое нелогичное сочетание. Но в сегодняшней ночи вообще нет ничего логичного. На тихий оклик тот не реагирует никак, даже не вздрагивает. Так что Рон осторожно скользит чуть ближе, надеясь-без-надежды, что все-таки выдастся шанс его перехватить и не позволить упасть, хотя уже не особенно на это рассчитывает. Ощущая себя вымотанным и уставшим, он произносит на пробу, криво и горько дернув уголком губ: – Есть ли шанс, что ты помешанный на адреналине ублюдок, который просто тащится, пока стоит там, в шаге от смерти, и скоро ты собираешься оттуда сойти? Конечно, к этому моменту Рон уже слишком хорошо знает, что шансов нет, но просто не представляет, что еще ему делать или говорить, какие еще варианты спасти этого слизеринского гаденыша можно испробовать, так что пытается добиться от Малфоя хоть какой-то реакции. Но не добивается ничего. Тот даже не говорит ему уйти, не спрашивает, что это за штука такая, адреналин, не оскорбляет за разбрасывание маггловскими словечками – лишь по-прежнему продолжает игнорировать. Голова трещит, дыхание вырывается с тяжелым присвистом, горло царапает потребностью откашляться, но он догадывается, что наверняка опять начнет харкать кровью, если позволит себе это, так что сглатывает ощущение. Чувство такое, будто еще чуть-чуть – развалится на кирпичи или органы, там как пойдет, и удерживать себя в вертикальном положении становится все сложнее. Но Рон заставляет себя стоять, лишь плечом опирается о стену для равновесия, но пытаясь при этом придать себе небрежный-я-совсем-не-подыхаю-тут вид на случай, если Малфой вдруг обернется, и осторожно произносит: – Слушай, Малфой. Если… если тебе вдруг нужно выговориться – то у меня в наличии большие, отлично умеющие слушать уши. Они в твоем распоряжении. Можешь потом мне память стереть, если боишься, что я всем растреплю, хотя обещаю, что не сделаю этого. Все, что происходит на Астрономической башне, остается на Астрономической башне. Как тебе такое, а? – пытается он добавить в голос немного веселья, но даже для собственных ушей в этом проваливается. Когда Малфой так и продолжает притворяться, будто его здесь нет, Рон, ощущая, как отчаяние начинает по новой нарастать, решает попытаться ткнуть пальцем в небо, надеясь натыкать нужную звезду-рычаг, которая наконец откроет ему за небесным полотном правильную картину со всеми ответами на ней. – Ладно. Давай я сам попробую угадать. Это как-то связано с Тем-кого-нельзя-называть? Не могу придумать другой причины, с чего бы тебе, самодовольному слизеринскому гаденышу, вдруг вздумалось с башни прыгать. Знаешь, у Гарри, вообще-то, есть нелепая теория, будто ты – Пожиратель смерти, – хмыкает Рон с некоторой долей искренности в насмешке, потому что все еще в этот вариант не верит. Вот только замечает, как Малфой наконец все же дергается на этих словах – и сам непроизвольно дергается к нему… но тот не теряет равновесие и уже вновь начинает напоминать закаменевшую от взгляда василиска статую. Так что Рон выдыхает и продолжает медленное продвижение ближе. Зато наличие хоть какой-то наконец показавшейся реакции намекает ему, что, возможно, Гарри все это время был не так уже не прав. Все-таки, иногда его паранойя себя оправдывает, а? Неужели, они с Гермионой зря все его время игнорировали те теории заговора своего лучшего друга, на которых он помешан в этом году? Иначе с его бы Малфою именно на этих словах дергаться? – Все это время я думал, что теория Гарри – чушь, – честно продолжает Рон, когда больше Малфой так ничего и не делает. – Думал, даже Тот-кого-нельзя-называть не настолько сумасшедший, чтобы лепить свое клеймо на шестнадцатилетнем мальчишке. Возможно, я недооценивал уровень его безумия. Наверное, мысль о том, что он сейчас находится наедине с Пожирателем смерти, должна сильнее беспокоить Рона. Как минимум – сильнее поразить, удивить, шокировать. Испугать, вероятно? Разозлить? Какие там еще возможны реакции на такие новости? Возможно, как раз это обязано наконец подтолкнуть его к тому, чтобы прекратить свои нелепые попытки спасти и все-таки позволить Малфою умереть. Так другие будут целее, верно? Одним Пожирателем смерти меньше – это ведь хорошая новость? А этот конкретный Пожиратель еще и добровольно хочет избавить мир от своего присутствия в нем! Как мило с его стороны, разве нет? Но Рон думает о его изломанном, лежащем в луже собственной крови теле. О его пустых, безжизненных глазах, которые здесь, на верху Астрономической башни, выглядели почти также, как и по-настоящему мертвые там, внизу. Сейчас все, что его волнует – спасти этого ублюдка. А дальше… Ну, дальше он уже будет решать, что делать, если Малфой и впрямь Пожиратель. Фактически, он этого еще не подтвердил. – Даже ты должен понимать, – продолжает хмуро говорить Рон, – что этот ублюдок совсем рехнулся, раз принимает в свою армию детей. Ты же не такой тупой, чтобы не осознавать этого. Или такой? Зачем ты вообще согласился… – Какой у меня был выбор?! – наконец все же реагирует, выплевывает Малфой, и снова вместо злости в его голосе – отчаяние и мертвенный пустырь; вместо крика – глухое, осипшее шипение. – Просто… просто оставь это, Уизли, – продолжает он еще тише, на грани слышимости, опустив голову ниже и сжав кулаки, но на этот раз все еще не оборачиваясь к Рону. – Иди себе куда шел. – Но я сюда шел, – невесело хмыкает Рон. – А тут – ты. Хотел вот пообщаться, поругаться может, заклинаниями друг в друга пошвыряться, позлить профессоров нашей ссорой, а ты совсем на это, кажется, не настроен… – Мне не до твоих тупых шуток, Уизли, – хрипит Малфой. На что Рон устало трет пальцами пульсирующий лоб, ощущая себя так, будто голова вот-вот взорвется, и по итогу это его мозги разлетятся тут везде. Если бы Малфою было до шуток – все оказалось бы настолько проще. – Давай попробуем так, – вновь пытается Рон. – Если я расскажу тебе что-нибудь о себе – ты, может, тоже захочешь что-то о себе рассказать? – на секунду он замолкает, надеясь, что Малфой хотя бы язвительно расскажет, как сильно ему плевать на все, что Рон мог бы ему сказать, но тот вновь принимается отмалчиваться, так что приходится продолжать говорить самому: – Ну, например, когда мне было пять лет, близнецы меня убили… То есть, чуть не убили, – быстро исправляется он, но потом задумывается. Какова вероятность, что эта попытка, разговоры-по-душам-с-Малфоем, наконец-то сработает и тот передумает прыгать? Почти нулевая, считает Рон. Так что, скорее всего, ему опять придется пускать себе в висок аваду, а потом переживать все это по новой. Но даже если чудо случится и действительно все получится так, как нужно, тогда Рон просто может сказать, что нес всякую чушь, лишь бы отвлечь Малфоя и не позволить ему спрыгнуть. Поэтому он говорит: – Нет, вообще-то, все-таки убили. Так уж вышло, Малфой, что у меня есть один секрет. Когда я умираю – то не умираю на самом деле, а возвращаюсь назад во времени, получая возможность свою смерть предотвратить. В теории звучит круто, да? Но на практике как-то не очень. Я уже сбился со счета, сколько раз видел, как бы прыгаешь с этой башни – а потом убивал себя, чтобы вернуться назад во времени и попытаться тебя спасти. Это – первый раз, когда Рон говорит об этом вслух. Странное чувство. Его нельзя называть ни приятным, ни неприятным. Есть в этом что-то, похожее и на тревогу, и на облегчение – наконец все-таки сказать, но не зная, к каким последствиям это приведет, какую реакцию получит. По крайней мере, Малфой к нему наконец оборачивается. Его глаза по-прежнему уже знакомо пустые и безжизненные, но еще в них на этот раз мелькает такое знакомое ты-что-идиот-Уизли выражение, что у Рона непроизвольно дергается уголок губ. Лучше уж так, чем совсем мертвый взгляд. – Я, может, и отчаялся – но не настолько, чтобы поверить в эту чушь, Уизли, – отрезает Малфой чуть более твердым, резким голосом, с едва уловимыми нотками презрения в нем, а Рон все это тоже считает небольшим успехом, пожимая плечами. – Твое дело, верить или нет. Но я сказал правду и раскрыл тебе то, чего не рассказывал вообще никому другому. Так что теперь твоя очередь. Таков уговор. – Не было никакого уговора! – А я уверен, что был. – Это ты сам с собой о чем-то договаривался. Не смей приплетать меня к этому, Уизли. Что это? Неужели, они и впрямь сейчас спорят? Почти, как по-прежнему? То есть, как обычно, на самом деле, просто Рону кажется, что за то время, пока он пытается Малфоя спасти, успела пройти одна жизнь; очень страшная, ужасающая жизнь. Но слишком обнадеживаться этим он себе не позволяет. В самый первый раз тоже казалось, будто все идет неплохо. А потом что? А потом Малфой спрыгнул. Посмел еще и извиниться перед ним, мудак такой. – Тогда давай я попробую опять угадать, – вновь заговаривает Рон сам, собирая воедино все, что знает об этом слизеринском гаденыше и новые открывшиеся ему этой ночью факты, и принимаясь рассуждать, вновь тыча пальцем в звезды и надеясь на удачу, которая явно сегодня не на его стороне. – Наверное, быть Пожирателем, убивать и пытать оказалось не так просто, как тебе казалось, а, Малфой? Считал себя таким большим, крутым и сильным, может, даже думал, как отомстишь нам всем за Отдел тайн и отца. Но теперь понял, что на самом деле ты просто тупой, слабый шестнадцатилетний мальчишка? Может, Тот-кого-нельзя-называть дал тебе какое-то задание? Что-то, с чем ты не в состоянии справиться, но допер до этого только сейчас? Хотя Рон просто позволяет себе говорить все, что приходит в голову, не особенно отслеживая то, что именно несет, но видит, как в Малфое на первых фразах мелькают злость и возмущение, что уже считает успехом, а на последних вопросах его глаза вовсе ошарашенно округляются и он тихо, убито выдыхает: – Как ты?.. Ага. Значит, пальцем в небо Рон смог попасть как раз туда, куда нужно, умудрившись тыкнуть по нужной звезде, хотя совсем на это не рассчитывал. Ну, неплохо. Что он там сказал? Какое-то задание, с которым Малфой не справился, а теперь паникует? Что это может быть за задание?.. – Как и сказал, я просто угадываю. Видимо, угадал правильно. Что ты там должен сделать, Малфой? Убить кого… – резко заткнувшись, теперь сам Рон ошарашенно застывает, кое-что осознав, и спрашивает недоверчиво: – Кэтти. Это что, твоих рук дело?! Тогда Рону понадобилось две попытки, чтобы они с Гарри и Гермионой успели вовремя добраться и вызвать профессоров, прежде чем проклятие на ожерелье убило бы Кэтти. Времени было совсем мало и сделать больше, например, так, чтобы она вообще никогда не взяла ожерелье в руки, Рон не мог, просто не оставалось для этого возможности. Хогвартс – самое безопасное место в мире, говорили они. Ага. Как же. За шесть лет учебы здесь Рон сбился со счета, сколько раз умирал из-за кого-то другого или убивался сам, чтобы кого-то спасти. Может, потому и думают, что безопасное место? Потому что Рон за всеми подчищает? А Дамблдор верит, будто его идиотские планы-которые-на-самом-деле-отсутствие-планов работают, когда они не работают ни боггарта? Каким образом те вообще могли бы работать, если он, по сути, просто плывет по течению и рассчитывает, что все само как-нибудь разрешится, а?! В ответ на обвинение Малфой молчит, только взгляд отводит и губы поджимает. Если бы Рон не знал его лучше – то решил бы, что тот выглядит почти, почти виноватым. Но его реакция в любом случае подтверждает собственную правоту, так что на этот раз уже Рон ощущает прилив злости, который позволяет ему отыскать силы, чтобы оторваться от стены и выпалить: – Серьезно, Малфой?! Дай я снова угадаю. Кэтти – просто случайная жертва? Кто-то, попавшийся на твоем пути? Потому что тебе плевать, сколько там случайных людей умнет, пока ты наконец не добьешься того, чего хочешь? Какой же ты гребаный слизеринский ублю… – Ну так этот слизеринский ублюдок как раз собирался отсюда спрыгнуть! Так, может, свалишь уже и позволишь мне это сделать?! – на этот раз Малфой действительно рявкает, отчаянно, но и яростно, убито. Даже с некоторой силой. Это немного отрезвляет Рона. Влетает ему оплеухой по лицу. Действительно. Может, пора бы уже свалить. Что он вообще делает? Одно дело – рисковать жизнью ради Гарри или Гермионы. Ради кого-то из семьи. Эти двое тоже, вообще-то, его семья. Да даже ради какого-нибудь соплохвоста Хагридовского впрягтись – и то логичнее! Чтобы, по крайней мере, Хагрид по своему очередному очаровашке-монстру не грустил! Но Малфой? Кто такой ему Малфой? Тем более, что сейчас, пусть и не прямо, но он все-таки подтвердил, что не только является Пожирателем смерти, но и еще едва не убил Кэтти. Убил, на самом деле, даже дважды – просто Рон вовремя подоспел, чтобы это исправить. Так что теперь никто, кроме него самого, об этом не знает. Если этот слизеринский гаденыш сдохнет… Все и правда будут целее, верно? Когда злость вымывается из Рона так же быстро, как нахлынула, оставляя после себя только бессилие и безнадежность, потому что ну что за ситуация вообще, а? – его ослабевшие ноги тут же подкашиваются и ему приходится опять схватиться за стену, чтобы не упасть. – Уизли! – кричит Малфой, и краем помутившегося зрения Рон замечает, как тот дергается, будто по направлению к нему, но с бордюра так и не спрыгивает. Мудак. Хотя в его крике померещилось что-то, похожее на испуг, беспокойство. Наверняка это просто кипящий от всех этих добровольных смертей мозг Рона дает сбои и видит то, чего нет. Не может быть, чтобы этот слизеринский гаденыш за него беспокоился. Даже по меркам общей абсурдности ситуации звучит, как несусветная чушь. – Выглядишь так, будто это ты здесь собираешься сдохнуть, а не я, Уизли, – более ровным голосом говорит вновь выпрямившийся, продолжающий балансировать на парапете Малфой. – У того, что я уже уйму раз авадил себя, чтобы спасти твою жалкую неблагодарную задницу, есть свои последствия, Малфой, – безразлично хмыкает в ответ Рон, на что Малфой подозрительно сужает глаза и опять весь каменеет. – Все еще настаиваешь на этом идиотизме, Уизли? – Все еще готов с легкостью жертвовать случайными людьми, чтобы добиться своих целей, Малфой? – не остается в долгу и швыряет Рон чуть едко, но Малфой вместо того, чтобы начать возмущаться или спорить… – Вот именно! – лишь неожиданно соглашается. Пока Рон бросает на него непонимающий взгляд, тот уже продолжает: – Ты только что узнал, что я Пожиратель смерти. Что из-за меня чуть не умерла эта ваша Кейси, Келли, как там ее. Да и до этого у тебя не было никаких причин меня спасать! Ты шесть лет терпеть друг друга не могли! Даже если бы я допустил, что ты говоришь правду и такое вообще возможно – зачем тебе спасать меня, Уизли?! В этом нет никакого смыс… – Да потому что не могу я спокойно смотреть, как кто-то умирает! – вновь отыскав неизвестно где силы, рявкает Рон, оказываясь не в состоянии слушать это и прерывая его. – Возможно, ты и можешь, а вот я такой отбитый, что не могу. Даже если это ты, Малфой. Я уже несколько раз видел, как ты прыгаешь с этого ебаного парапета! Я был там, внизу, и видел вблизи твое изломанное, мертвое тело! Думаешь, это красиво? Считаешь, этот твой драматизм приведет к эпичному трагизму, как в книжках? Нет, Малфой! В смерти нет ничего красивого! Ты лежал там, с выпирающими из разорванной кожи костями, проломленным черепом, мертвыми глаза в луже собственной крови! Ты бы проблевался, если бы увидел это! Я вот чуть не выблевал! Так что, Пожиратель ты или нет – я не могу позволить тебе сделать это с собой! Найди храбрость ответить за свои поступки иначе, а не так, от всего сбегая! Когда Рон наконец выпаливает все это, накопившееся в нем за разы, пока он снова и снова бессмысленно пытался спасти бесполезную жизнь этого слизеринского гаденыша – ему приходится прижать ладонь ко рту, чтобы все-таки опять не начать харкать кровью. В это время Малфой смотрит на него так, будто впервые видит. Лицо у него теперь еще бледнее прежнего, а губы, хоть и изжеванные, совсем белые, бескровные, когда из них наконец вырывается сиплое, отдающее ужасом: – Говоришь так, будто действительно это видел, Уизли. – Потому что я и видел, – невесело, горько дергает уголком губ Рон. Медленно выдыхает, на секунду прикрывая глаза, пока в темноте под веками всплывает тот образ, который он только что описал – и к горлу опять подступает тошнота. А затем вновь смотрит на Малфоя, смотрит в его покрасневшие, заплаканные, пустые и отчаянные глаза. Это глаза не того человека, который легко может убить. Так что Рон продолжает уже тише, спокойнее и осторожнее: – Ты же на самом деле не хотел того, что случилось с Кэтти, верно? Просто ты в отчаянии, а люди в отчаянии совершают отчаянные, необдуманные поступки. Вот и ты цепляешься за любую возможность выполнить то задание, которое там повесил на тебя этот ваш ублюдок. Не знаю, что именно ты должен сделать, но… Просто сойди с парапета сюда, ко мне, Малфой – и мы найдем выход. Обещаю. Из-за своей идиотской способности я хорошо понял кое-что: есть только одна ситуация, из которой нет выхода. Это смерть. А ты именно туда сейчас себя и загоняешь. Как это вообще может что-то решить, Малфой? Будто со стороны Рон слышит, как сквозь решимость его голос начинает звучать отчаянно, надколото, может быть, даже немного умоляюще, прося услышать его уже наконец и прислушаться. Наверное, он не должен так звучать из-за Малфоя. Но сегодня – ночь абсурдного и невозможного, так что и удивляться уже нечему. Не после всего, что Рон уже увидел и пережил сегодня. – У меня просто нет другого решения, Уизли, – спустя насколько секунд тишины, наконец разбито отвечает ему Малфой, вдруг выглядя таким крохотным и уязвимым без своих вечных самодовольных ухмылок, язвительных реплик и угроз рассказать обо всем отцу. – Я действительно не могу выполнить то, чего Лорд от меня требует. Это… Это просто невозможно. Тогда я не понимал. Но понимаю сейчас. Наверное, он всегда знал, что я не справлюсь. Потому и повесил это на меня. Чтобы проучить так нашу семью после неудачи в Отделе тайн. Если бы от этого зависела только моя жизнь… Здесь он замолкает, шумно, болезненно выдыхает. Когда вновь заговаривает – звучит еще тише и разбитее прежнего, а по пустырю его глаз начинает стелиться боль. – Но дело не только ко мне, Уизли, понимаешь? Если вся эта чуть про перерождения правда, то сейчас ты рискуешь своей жизнью ради меня, твоего врага. А ради своей семьи или этих тупиц, Поттера и Грейнджер, ты бы наверняка рискнул, даже не зная, что сможешь после смерти вернуться к жизни, да? Не отвечай. Я знаю, что рискнул бы. Поэтому ты не можешь меня винить за то, что я хочу защитить отца и мать. Я не знаю, что Лорд с ними сделает, если я не справлюсь. Особенно мама… На самом деле, я даже должен сказать спасибо тебе и вашей тупой компании. Потому что сейчас, в Азкабане, в компании дементоров, отец в большей безопасности, чем в собственном доме, – договаривает Малфо совсем горько, и Рон не знает, к лучшему это или к худшему, что в глазах у него теперь совсем явно виднеется боль, хотя пустота и безжизненность тоже никуда не уходят. Ну, по крайней мере, сейчас он показывает какие-то эмоции и честно говорит о том, что его сюда привело. Это уже что-то, да? Вот только и в первый раз Малфой тоже показал эмоции, а следом… следом прыгнул. Но, может, вот такой момент искренности все же перевешивает, а? Хотя он до сих пор не сказал, что же такого клеймивший его ублюдок ему поручил, но сейчас важнее другое. Сейчас очень сложно презирать Малфоя вот такого. Совсем разрушенного, честного, отчаянного, беспокоящегося о своей семье. Пытающегося их защитить, пусть и уродливыми методами. Может, Люциус и редкостный мудак, а по совместительству Пожиратель – но для Малфоя он отец, а Рон очень хорошо может понять страх за свою семью. Поэтому понимает и то, что бессмысленными все-будет-хорошо-только-спустись-оттуда обещаниями его не убедить. Поразмышляв несколько секунд, не сделает ли это ситуацию еще хуже – Рон все-таки говорит: – Знаешь, вообще-то, ты все-таки убил Кэтти. Дважды. Ему нужно проверить. Узнать, какой будет реакция Малфой – и, вот оно. Глаза, которые, пусть только на секунду, и все-таки распахиваются шире, ошарашенно и испуганно, и это точно не взгляд человека, обрадовавшегося таким новостям. Но он быстро берет себя в руки и говорит хмуро: – Чушь. Я знаю, что она в порядке. – Сейчас – да, потому что мне понадобилось дважды убить себя, чтобы проклятие не убило ее, – пожимает плечами и легко бросает Рон. А Малфой в ответ поджимает губы. – Я все еще не верю в эту ерунду. Да и кто вообще так равнодушно говорит о том, что убивал себя? Еще и дважды? – ну наконец-то в его голове мелькает ехидство! Кто бы знал, что Рон будет так этого ждать? Возвращение старого-доброго ядовитого и злобного Драко Малфоя – событие, которого он сейчас ждет сильнее, чем Рождества. – Не то чтобы мне впервой, – отмахивается Рон безразлично. – Но я сказал это не для того, чтобы поговорить о моих самоубийствах. Сейчас мы говорим о том, что ты собираешься с собой сделать. Я хотел проверить, как ты отреагируешь на новость о Кэтти – и тебе же это не понравилось, верно? Потому что ты не убийца на самом деле, Малфой. Тупой мальчишка, который ввязался в то, чего не понимал, а теперь не знает, как из этого выпутаться? Конечно. Но не убийца. Что, по-твоему, будет, даже если тебе каким-то образом удастся выполнить задание Того-кого-нельзя-называть? Думаешь, вы с родителями тут же окажетесь в безопасности и счастливо убежите в закат вместе? Правда считаешь, что это возможно, Малфой? Или тебе кажется, что тебя не будут преследовать мертвые глаза тех, кого ты случайно убьешь по пути к своей цели? Так они будет, Малфой. Я тебе это гарантирую, – жестко припечатывает Рон. Его каждый раз, снова и снова как в кошмарах, так и наяву преследуют мертвые глаза Гарри и Гермионы, которых ему спасать пока что – но лишь пока что – удавалось. Что уж говорить о мертвых глазах Седрика или Сириуса, которых спасти не смог? Поэтому Рон знает, о чем говорит. А ведь это не он своими руками их убивал – просто становился свидетелем этого. Судя по виду Малфоя сейчас – он точно не из тех, кто сможет легко переступать через трупы и не мучиться потом от кошмаров и угрызений совести. Да, глупый, бестолковый, трусливый, самодовольный, пакостливый, ехидный – Малфой много какой. Но он – не зло. Смерти такой, какую сам себе сейчас устроить пытается – не заслуживает. – Хотя, возможно, частично ты и сам это уже понял, раз оказался сейчас здесь, верно, Малфой? – прищурившись, продолжает Рон твердо, даже если сердце у него болит все сильнее. – Ну, убьешь ты себя. И что? Тот-кого-нельзя-называть разведет руками, скажет, ох, какая досада, и пощадит твоих родителей, позволит им не разгребать последствия? А они, пусть без тебя, но все же смогут счастливо убежать в закат? Как тебе, правдоподобно звучит? Или куда правдоподобнее вариант, где Тот-кого-нельзя-называть заставит их за это заплатить? А каково им будет жить, зная, что своими решениями, своей помешанностью на чистой крови, темной магии и попытках выслужить перед этим безумными ублюдком, они привели своего сына к самоубийству? Если они хоть немного хорошие родители – то это будет преследовать их и сжирать, пока сами наконец не отправятся в могилу. Это то, чего ты им желаешь, Малфой? С каждым его словом Малфой выглядит все более бледным, на его до этого безэмоциональном лице все сильнее проступает ужас, а Рон смутно осознает, что, возможно, его слова сейчас куда более жестоки, чем те, которые говорил, когда намеренно пытался его разозлить. Но, возможно, ему нужно это услышать. Есть ли вероятность, что тогда до него наконец дойдет? Что тогда он наконец остановится и прекратит попытки загнать себя в могилу? Какой еще вариант Рону остается, если не хотя бы попытаться до него достучаться?! – Думаешь, я не боюсь за свою семью? Мне страшно каждый чертов день, Малфой, – вновь заговаривает он более тихо, хрипло, искренне до собственного слома. – Я боюсь, что однажды, когда кто-то из них умрет, меня не будет рядом, чтобы попытаться их спасти, и даже моя идиотская, иногда такая бесполезная способность не поможет. Я боюсь, что однажды, сколько бы раз я себя ни убивал – у меня так и не получится спасти Гарри или Гермиону. Мы все боимся, Малфой, потому что это война, а Тот-кого-нельзя-называть не щадит никого. В том числе и своих союзников, как ты мог лично теперь убедиться. Из-за твоего рассказа я даже начинаю думать, что быть ему врагом безопаснее, чем оказаться на его стороне, – мрачно хмыкает он. Оттолкнувшись от стены, Рон осторожно, медленно скользит ближе к Малфою, вскинув руки, чтобы случайно его не спугнуть, и говорит: – Поэтому… Давай просто попытаемся, Малфой. Можешь считать эту просьбу эгоизмом. За последние шесть лет я так устал видеть смерть, потому что мои лучшие друзья, конечно, замечательные и я ни на кого их не променял бы, но как же они заебали меня постоянно погибать. Так что я не могу опять видеть, как ты спрыгнешь отсюда. Не могу, Малфой. У меня нет гарантии, что мы найдем выход из той херни, в которую ты вляпался, но если ты умрешь, то выхода точно не будет… – А если моя смерть – единственный выход? – Я не верю в это, – тверже обрывает Рон отчаянный выдох Малфоя. – Смерть – не выход. Никогда. Он думает о том, сколько раз пытался переиграть сценарий в Отделе тайн. Как в первый раз они почти все погибли к тому моменту, когда наконец прибыл Орден. Как снова и снова пытался оттолкнуть Сириуса от арки – но это приводило к ужасным последствиям и тогда погибало еще больше людей. Погибали Гарри. Гермиона. Джинни. Остальные ребята. Некоторые из Ордена. Тонкс. Даже казавшийся непобедимым Грюм. Но Рон все равно пытался. Снова и снова. Вот только вернуться раньше, чем в момент, когда они уже были там, в Отделе тайн – не мог, как и уговорить Гарри повернуть назад, убедить его, что никакого Сириуса здесь на самом деле нет. Так что приходилось снова и снова иметь дело с тем, что есть, пока по итогу истощение не победило, Рон вырвал с кровью чуть не половину своих внутренностей и наконец просто не отключился. А в себя пришел уже в Больничном крыле. Когда было поздно опять пытаться что-то переигрывать. Наверное, ему нужно радоваться тому, что, по крайней мере, все остальные остались живы и после того, как он вырубился, никто другой больше не погиб – но Сириус… Если бы только Рон был сильнее. Если бы только мог выдержать дольше. Если бы только его хватило на то, чтобы попытаться еще хотя бы несколько раз. Увы, эти если бы не реализуемы, Сириус мертв, а способность Рона возвращаться к жизни после смерти иногда такая бесполезная, ощущающаяся булыжником на плечах хрень. Но он точно знает, что смерть – не выход. И пытается с ней бороться настолько, насколько только хватает его сил. Глубоко, шумно вдохнув, Рон вновь распахивает руки – как в тот, первый раз, когда ему казалось, что почти, почти удалось Малфоя спасти, – и хрипло говорит. – Твоя смерть ничего не исправит, Малфой. Зато, если будешь жить – ты можешь попытаться это сделать. Так что иди сюда. Пожалуйста, Драко, – напоследок совсем сорванным голосом говорит Рон, кажется, впервые в жизни называя Малфоя по имени. А тот, крохотный и уязвимый, смотрит на него отчаянными, глазами одновременно испуганного, загнанного в угол ребенка. Но в то же время измотанного, усталого взрослого, которому куда больше, чем шестнадцать. Секунды капают, капают, капаются в никуда, отбивая ритм смерти. – Тебе больше не нужно убивать себя ради меня, Уизли, – наконец, тихо говорит Малфой. А Рон позволяет себе небольшую надежду, что на этот раз у него наконец получилось, распахивает руки шире, дергает уголком губ в намеке на улыбку облегчения. – Ты знаешь, что так будет лучше, – продолжает Малфой. Снова, лишь за секунду до – слишком поздно, отчаянно поздно – Рон понимает, что сейчас произойдет. Понимает, что зря позволил себе надеяться. Понимает, что этот ублюдок… На этот раз ему все же удается схватить Малфоя. Но лишь за край свисающего с его шеи шарфа, который легко соскальзывает, когда этот ублюдок падает назад – а Рону вновь не удается его перехватить. Стоя там, у края Астрономической башни, сжимая пальцами бордюр и глядя на изломанный силуэт внизу, он ощущает, как в глазах начинает жечь, сердце болезненно сжимается, а затем на щеках начинает ощущаться холод влаги. Он сейчас что, плачет из-за Драко Малфоя? Этого слизеринского урода, который убивает себя на его глазах уже… в который гребаный раз? Как он там сказал, что Рону не нужно его спасать? Да сейчас! Вообще-то, он осознает, насколько близко подобрался к своему пределу – сильнее изматывал себя только тогда, в Отделе тайн. В остальных случае справляться почти всегда удавалось быстрее. Но это же гребаный Малфой. С ним не может быть просто, да? Здравый смысл говорит, что Рону нужно остановиться сейчас, пока он сам себе серьезно не навредил, потому что уже явно очень, очень к этому близок. Но когда это он слушал здравый смысл в тех случаях, когда речь шла о возможности кого-то спасти? В том числе и ебучего, чтоб его, Малфоя. Нет, ну Рон точно его прикончит, как только спасет! А сейчас он приставляет палочку к виску и рычит пропитанным солью голосом: – Авада Кедавра.

***

Нормальные истории начинаются с того, как главный герой выжил – история Рона начинает с того, как он умер. Может, это потому, что никакой из него не главный герой? В любом случае, он на это не подписывался. Снова и снова умирать в попытках спасти прыгающего с Астрономической башни Малфоя? Точно не мечта всей жизни. Но равнодушно уйти он тоже не может. Почему его жизнь стала этим?!

***

Открыв глаза, Рон тут же падает на колени и, по ощущениям, вместе с кровью наконец все же выблевывает половину своих внутренностей – почти как в Отделе Тайн, хотя, кажется, пока еще не настолько плохо. Тогда было совсем на гранью или далеко за. Но он явно на пути успеху. Из его окровавленного рта вырывается горький, полубезумный смех. Серьезно? Сейчас Рон настолько рискует и ради кого, ради Малфоя? Гребаного Пожирателя смерти? Тот, похоже, и правда в самый первый раз вопрос по делу задал, когда спросил, что с ним не так вообще. Может, действительно с ума сошел, а? Никакими адекватными причинами этого не объяснить! …ладно, объяснить. Он все еще не способен смотреть равнодушно на чужую смерть, если это не какой-то совсем уж отбитый урод, которому туда и дорога, и, если в его силах сделать хоть что-то, как-то помочь. А отчаянное и пустое выражение глаз Малфоя теперь въелось ему под веки так сильно, что никаким заклинанием не вырвать. А после их диалога только что… Теперь Рон просто не может вот так сдаться. Но что вообще собирается делать, если даже разговор-по-душам с гребаным Малфоем не сработал и тот все равно спрыгнул? Какие еще варианты у него остались? Ответа на этот вопрос у Рона нет, но он все равно упрямо поднимает себя на ноги. Стискивает зубы. Начинает тащить себя по ебучей лестнице так быстро, как только может. Быстрее, чем может, на самом деле – потому что чувство такое, будто сейчас Рон не должен быть способен уже даже двигаться. Но пока что он еще движется, а значит, продолжает себя тащить вперед. Тем не менее, ему все же удается кое-как доползти до нужной двери, которую он открывает не без тревоги – а если опоздал, и этот ублюдок успел прыгнуть? Тогда Рон что, бессмысленно себя на этот раз убил?! Но нет, когда он открывает дверь – слизеринский гаденыш все еще там. По собственным губам расплывается улыбка, безумная, ненормальная улыбка, он чувствует это физически. Ощущается так, что Рону кажется – даже дражайшая сумасшедшая тетушка этого гаденыша сейчас должна была бы от него шарахнуться. А тот – вон он, замер вновь на краю башни, будто никаких предыдущих прыжков в небо и не было… потому что для Малфоя их действительно не было. Для него ничего не было, включая их предыдущий разговор, вырвавший Рону душу. Нет, ублюдок все еще стоит там и все еще готовится прыгнуть. Ему так сильно хочется этого? Что ж. Отлично. Возможно, самое время сыграть по его правилам. – Ах, Малфой! Какое чудесное совпадение! – со злым, мрачным весельем провозглашает Рон, и, игнорируя то, как Малфой дергается, продолжает обманчиво жизнерадостно шагать себе вперед – но в сторону от него, а не к нему. – Похоже, ты собирался прыгнуть отсюда и убить себя? Как замечательно, что и я пришел сюда за тем же, верно? – Что?.. – выпаливает обернувшийся к нему резко Малфой, но Рон все еще на него не смотрит. Вообще-то, площадка Астрономической башни не такая уж и маленькая, а значит, здесь пре-е-едостаточно места для того, чтобы он подошел к парапету, при этом оставаясь на приличном расстоянии от него. Ему хреново настолько, что ноги подкашиваются и его то и дело шатает, но он все равно запрыгивает на бордюр с легкостью, которой сам от себя в таком состоянии не ожидал. – Ты какого хрена делаешь?! – рявкает Малфой, и это впервые за все их смерти-на-двоих, когда он звучит таким испуганным. Таким эмоциональным. – А что не так? – широко и шало улыбается Рон, наконец все-таки оборачиваясь к нему и с некоторым злорадным, мрачным удовлетворением видит, как безжизненная маска Малфоя разбивается ужасом, по каким бы то ни было причинам. – Тебя что-то не утраивает? Неужели, не хочешь устроить со мной парный суицид? Ах, я так оскорблен! Представляешь, мы вместе самоубьемся – а потом о нас будут слагать легенды. Слизеринец и гриффиндорец, которые были врагами – и вдруг решили вместе умереть. Может, нам с тобой припишут какую-то великую и трагичную любовную историю… Поржем с тобой в аду или куда ты там меня за собой затащишь. – Ты что, рехнулся, Уизли? – шипит Малфой, пока его безжизненные, пустые глаза начинают поблескивать злостью и страхом. В этот момент Рон с громким: – Упс! – пошатывается на парапете, может, притворно, а может и нет, кто знает, кто знает, и Малфой с ужасом во взгляде дергается к нему, но он уже возвращается равновесие и смеется, смеется, смеется, потому что, кажется, и правда рехнутся. А кто бы не рехнулся на его месте, когда пришлось… сколько там раз уже? шесть? семь? – увидеть, как этот слизеринский гаденыш себя убивает? – Что за чушь ты несешь? – выплевывает то ли едко, то ли обеспокоенно Малфой, и только тогда приходит осознание, что, похоже, последние мысли были высказаны вслух. А затем его взгляд вдруг прилипает к закатанным рукавам мантии и рубашки Рона. Ужас в глазах Малфоя, кажется, принимается множиться и разрастаться, когда он спрашивает сипло: – Откуда кровь? Переведя взгляд туда же, Рон удивленно моргает. Оу. Видимо, это последствия того, как его рвало кровью недавно, было совсем не до того, чтобы отслеживать это и переживать из-за такой ерунды. Заулыбавшись еще лучезарнее и безумнее, он радостно говорит. – Возможно, я перед этим себе вены резал. Кто знает, кто знает? – Может, ты просто пьян вот и несешь всякий пьяный бред? – рявкает Малфой, зло-испуганный, разъяренно-встревоженный. – Тогда пойти, проспись, гриффиндорский придурок! – Может, пьян, а может и нет, – легкомысленно, напевно произносит Рон, принимаясь покачиваться на месте под неслышимую музыку в стиле Луны Лавгуд, к явному все нарастающему ужасу Малфоя – ну вот и отлично, не одному же ему этой ночью быть в ужасе, верно? – Сойдет ли за пьяный бред, если я предположу, что убить себя сейчас ты пытаешься из-за метки у тебя на руке, невыполнимого задания, которое тебе поручил один безумный, помешанный на чистой крови ублюдок, и страха за родителей, которые расплатятся за твою ошибку, если ты задание не сможешь выполнить? – Как ты… – сорванно выдыхает Малфой, отшатываясь, и теперь ужас в его глазах уже совсем другого рода. – О, да это же просто пьяный бред! – отмахивается небрежно Рон, но затем приказывает своей улыбке стать жестче, превратиться в яростный оскал, прекращает изображать из себя Луну и, подавшись чуть вперед, выплевывает злобно: – Дело же совсем не в нашем уютном разговоре по душам, который какие-то считанные минуты назад произошел прямо здесь, на этой самой башне перед тем, как ты в очередной раз прыгнул. – Ты точно сошел с ума, – оторопело и пришибленно выдыхает Малфой. – Ну, сошел так сошел, – равнодушно пожимает плечами Рон. – Возможно, тогда самое время сойти и с этой башни… – одновременно с этими словами он заносит ногу над пропастью, которую представляет из себя изножье Астрономической башни. А Малфой опять дергается вперед, орет: – Стой! – Почему? – вздергивает бровь Рон, так и застыв с занесенной ногой. – С чего это тебе можно себя убивать, а мне вдруг нельзя? На самом деле, это действительно не стыкуется. Если предположить, что у него был какой-то план на этот раз – а такового не было, – то он бы сказал, что собирался теперь поговорить с Малфоем на равных, стоя здесь, лицом к лицу с ним на бордюре, в одинаковых условиях. Но такой реакции не ждал точно. На самом деле, хоть Рон и улыбается широко, смеется безумно, ведет себя так, будто правда рехнулся – но сердце у него бултыхается испуганно в грудине. Удивительное дело, но это Малфой здесь хочет умереть. Но вот сам Рон? Нет, он как раз-таки не хочет. То, что уже умирал уйму раз, совсем не избавило его от страха смерти – неизменно в голове ярко полыхает напоминание о том, что каждый из этих раз может стать последним. Что, сорвавшись сейчас с этой башни – может уже больше никогда не открыть глаза. Но Рон уже перепробовал все, что мог, пытаясь спасти этого слизеринского гаденыша. У него остались считанные попытки – возможно, эта последняя. Возможно, он прямо сейчас в обморок и грохнется. Что еще ему остается, кроме как вести себя безумно и творить какую-то хрень в надежде, что, совершенно случайно, это вдруг сработает? Но вот такая реакция Малфоя… это странно. Выбивает из колеи. Наверное, как раз доказывает, что никакой он не монстр, который может спокойно смотреть на чужую смерть, а значит, Рон все делает правильно, до сих пор пытаясь этого гаденыша спасти. – У тебя есть сейчас выбор, Малфой, – говорит он уже без следа фальшивого, безумного веселья, твердо, жестко, серьезно глядя на слизеринского ублюдка напротив. – Либо ты сойдешь вместе со мной с этого гребаного парапета, либо прыгай. Но учти – я прыгну за тобой следом. У Малфоя глаза – отчаянные и испуганные, обреченные и безнадежные, но такие, такие живые. Впервые за эту ночь – живые. Воющий на башне ветер бьет Рона в спину, подталкивая сделать шаг в пропасть; ласково взъерошивает Малфою волосы, нашептывая сделать шаг в противоположную сторону. Они смотрят друг на друга, стоящие на краю Астрономической башни, на краю пропасти, на краю мира, на краю смерти. А Рон – практически не дышит, ожидая ответа. В голове мелькает – а если он сейчас ломанется вперед, удастся ли ему схватить Малфоя и повалить его на пол прежде, чем этот слизеринский гаденыш прыгнет?.. Проблема в том, что, пока Рон только думает – этот ублюдок уже действует. Движется настолько быстро, что он не успевает среагировать. Какое-то мгновение, а Малфой уже рядом, уже хватает его за грудки, толкает – в сторону Астрономической башни, но сам… …сам летит в противоположную. – Нет! – рявкает Рон, тут же вскакивая на ноги и бросаясь обратно к краю, уже без единого шанса успеть. Изломанный силуэт – там, у изножья Астрономической башни, и он рычит, бьет по парапету раз, еще один, снова, пока не разбивает костяшки в мясо, едва ли ощущая боль. Но потом напоминает себе, время – непозволительная роскошь, а тратить его на ярость у него возможности нет. Достать палочку. Приставить к виску. – Авада Кедавра!

***

На этот раз Рон падает полностью, его просто валит на землю, он хрипит кровью в пол и задается вопросом, каким образом вообще жив еще. Безумие тоже не сработало. Хотя, казалось бы, с такой семейкой, как у Малфоя, должно было. Какой смысл продолжать пытаться? Но все-таки – Рон пытается. Злобно отшкребает себя от пола. Нацарапывает остатки несуществующих сил. Начинает подниматься. Подниматься. Подниматься. Надеясь, что Малфой там еще не падает. Что теперь делать? Что? Что, нахрен, делать-то?! Когда Рон наконец толкает дверь, находясь где-то на грани между умением дышать и готовностью сдохнуть – ближе к сдохнуть. Малфой там. Силуэт, впаянный в небо. То, чего сейчас хочется – это заорать на него во всю мощь легких, обматерить так, что даже близнецы впечатлились бы, пожелать ему счастливой ебаной дороги в ад или куда там мудак собирается отправится, когда в очередной раз спрыгнет. Потому что говорить с ним, провоцировать его, оставлять одного, приводить к нему Гарри, пытаться словить внизу или перехватить здесь, плясать с ним по грани, играя в безумие – ничего из этого не работает. Так какого дементора? Почему Рон все еще пытается? Что. С ним. Не так?! Хочет Малфой сдохнуть? Ну и земля ему авадой! На здоровье! Или на смерть! Или как здесь правильнее будет сказать… У Рона сейчас мозги в кашу, никто не может требовать от него многого. А он просто выскажет ублюдку все, что думает о нем, и пусть себе прыгает ласточкой. Может, у него мечта такая – остаться в памяти Хогвартса, как куча мозгов на асфальте. Если, конечно, предположить, что в черепной коробке Малфоя вообще таковые водятся. А кто Рон такой, чтобы рушить чужие мечты? Но, увы, сейчас он уже довел себя до того состояния, когда кричать просто не способен. Не знает, как на ногах держится – какое уж тут кричать? Хотя, кажется, уже не держится… – Малфой, – хрипит Рон так, будто на смертном одре находится – по ощущениям это, как раз очень близко к правде. Реакции он не ожидает. До сих пор ублюдок ни разу не оборачивался, как только Рон сюда заходил, на первых его репликах. Но этот почему-то становится исключением – потому что Малфой и впрямь оборачивается. Каменное, безэмоциональное выражение на его лице сменяется хмурым, когда брови сходятся к переносице, а промелькнувшее в пустых, безжизненных глазах беспокойство Рону точно мерещится. Чего только не привидится на смертном одре-то! Особенно учитывая, что перед глазами у него начинает двоиться и смазываться, мир размывается, Малфоев вдруг становится двое, а потом четверо, а потом и все восемь, и это ж они, если всей этой толпой прыгнут, все внизу кровью зальют так, что бедняга Филч потом месяцами отмывать будет. Может, попробовать это? Надавить на жалость к Филчу? Звучит, конечно, охренительно надежно. Заржать бы – но какое там ржать. Да и нет уже у Рона сил на что-то там давить, планы какие-то придумывать, пытаться этого ублюдка спасать. Все, что он еще может – это только сбивчиво прохрипеть, на остатках рассыпающихся сил шагая вперед: – Пожалуйста, Малфой… Только… Только не прыгай, ладно? Мы что-то… придумаем. Просто останься… Останься со мной, Драко, – едва ли осознавая при этом, что именно несет, только будто со стороны улавливая, как собственный, что-то слишком уж болезненно-сиплый, уставший голос почему-то называет Малфоя по имени. Опять. После этого ноги Рона наконец-то подкашиваются. Все, он достиг своего лимита. Своей грани. Может, на этот раз все-таки сдохнет, а? Тошнота поднимается к горлу и бороться с этим ощущением больше невозможно, когда его сгибает пополам и он опять принимается блевать кровью и внутренности. Кажется, Рон еще успевает услышать, как чьей-то смутно знакомый голос кричит: – Уизли? Уизли?! Какого хрена, Уизли?! Это я здесь сдохнуть планировал! Не смей отбирать момент у меня! Уизли! Еще ему мерещится, как стоящий на парапете силуэт спрыгивает… …но. Наконец. В ту сторону, куда нужно – к Рону, а не от него. Но это уже наверняка его превратившийся в кашу мозг подбрасывает нереальные, зато желанные картинки, как подбрасывает и ощущение чьи-то рук, подхватывающих его. А следующую секунду этот мозг отрубается. И Рон проваливается в темноту.

***

Чтобы распахнуть глаза с шумным, гулким выдохом и таким ощущением, словно его пожевал и выплюнул горный тролль. Пару секунд Рон дезориентированно моргает в полоток, смутно осознавая едва работающим мозгом, что, кажется, находится в Больничном крыле, но не представляя, что именно здесь делает. Не способствует пониманию и гул пчелиного роя в голове, каждая из пчел которого, кажется, вознамерилась оставить свое жало у него в мозгу. Ауч. Не особенно приятно. Еще есть какое-то ощущение неправильности. Будто Рон сейчас должен быть не здесь. Где тогда? У какой-то лестницы? В Астрономическую башню, кажется? Но что ему там… Тут Рон резко садится в постели, зашипев от того, как боль моментально на него наваливается. Из-за ширмы в ответ на его барахтанье выглядывает мадам Помфри, которая тут же подходит ближе и со строгим видом пытается уложить обратно, игнорируя слабое – на большее сил просто нет – сопротивление и серьезно говоря: – Вам нельзя вставать, мистер Уизли, еще как минимум сутки. Хотя предпочтительнее было бы месяц… Но для начала обойдемся сутками. – Где Малфой? – едва ли слушая ее, выпаливает судорожно оглядывающийся вокруг себя Рон, и сам не зная, что вообще отыскать рассчитывает. Малфоя, который выпрыгнет из-за кровати и наконец скажет, что случившееся все-таки было розыгрышем? Ну конечно. Вот прям сейчас и выпрыгнет. Но теперь, когда Рон вспомнил все случившееся, он просто не может лежать и ждать чего-то неизвестно чего. Как давно он здесь? Этот ублюдок все-таки прыгнул? Его мозги уже соскребли с тротуара? У Рона больше не осталось шансов спасти его, а потом избить, да?.. – Мистер Уизли, вам нужно лежать… – настойчивее повторяет мадам Помфри. А Рон продолжает свои упрямые попытки подняться, все еще надеясь на какое-то глупое чудо и, ощущая, как тревожно колотится сердце в ребра. Кажется, он сейчас слабее лукотруса, так что даже из осторожно хватки придерживающей его мадам Помфри не может выбраться, но это не мешает ему пробовать. – Малфой… Где этот гребаный урод? Мне нужно ему врезать… – Я не потерплю разговоры о причинении кому-либо вреда в моем больничном крыле, мистер Уизли, даже если вы едва живы. – Да какое там причинение вреда?! Мне просто нужно мозги ему на место вправить! Если, конечно, они по асфальту еще не растеклись… – Мистер Уизли, успокойтесь… – Скажите мне, где гребаный Малфой – и успокоюсь! – Да здесь я, Уизли. По какому случаю истерика и визги? У меня сейчас кровь из ушей потечет, – слышится знакомый манерный голос, и Рон застывает, прекращая свои попытки подняться. Что это? У него слуховые галлюцинации? Он наконец все-таки сошел с ума из-за того, сколько раз этот ублюдок убил себя на его глазах? Вообще-то, Рон думал, что мадам Помфри не хочет рассказывать ему о самоубийстве Малфоя, потому что его должны были найти на той же Астрономической башне, откуда этот мудак прыгнул. Значит, он и так должен был все видеть, а добивать его в и без того потрепанном состоянии новостями о том, что Малфой все-таки прыгнул, она не хотела. Или, может, они считают, что это вообще сам Рон его и толкнул?.. Тогда у него неприятности? Не то чтобы сейчас это беспокоит. Особенно потому, что он точно слышит голос Малфоя, является ли тот галлюцинацией или нет, и наконец все-таки поворачивает голову на этот звук. Чтобы наконец увидеть слизеринского гаденыша. Более бледного и тощего, чем привычно. Но знакомо пафосного, самодовольного, ухмыляющегося, будто и не было того сломленного, уязвимого мальчишки, которого Рон видел на Астрономической башне. Да и глаза у него больше не красные и не заплаканные, хотя что-то пустое и отчаянное в них все еще виднеется, просто теперь лучше скрытое за слизеринской надменностью. – Надеюсь, никто никому ничего бить не собирается? – пасмурно интересуется мадам Помфри, и Рон медленно выдыхает, продолжая безотрывно, не моргая пялиться на Малфоя. Это значит, что не один он этого ублюдка видит, да? Выходит, все-таки не галлюцинация? По каким-то причинам, каким-то образом – но этот мудак все-таки жив? – Живой, – оторопело и недоверчиво выдыхает Рон, все еще пытаясь этот факт осознать и решив, что в ближайшее время не собирается подняться такой абсурдной потребности организма, как моргаение. – Ты и впрямь живой, Малфой. – Жаль тебя расстраивать, Уизли, но похоже на то, – закатывает глаза Малфой. Расстраивать… Да какое там расстраивать?! Кто же знал, что однажды Рон так счастлив будет увидеть этого слизеринского гаденыша живым, здоровым и ничего себе не покалечившим?! О, он точно с удовольствием бы Малфоя ударил! Но как-нибудь позже. А сейчас с неизвестно откуда взявшимся приливом сил резко садится на кровати, вытягивает руки вперед и прижимает к себе стоящего достаточно близко для этого Малфоя, перехватывая его поперек спины, подтаскивая к себе и зарываясь лицом ему в живот – ну уж куда дотягивается, сидя на кровати. Тот все это позволяет и несколько секунд не вырывается, кажется, исключительно от неожиданности, но затем наконец приходит в себя и принимается верещать. – Что с тобой не так, Уизли? Ты перепутал меня со своими чокнутыми друзьями? У тебя какая-то травма головы, ты поэтому кровью блевал и в обморок грохнулся или что? Да убери ты от меня свои грязные загребущие!.. – Можешь просто постоять так минуту, Малфой? Пожалуйста, – прервав эту возмущенную, истеричную тираду, тихо говорит Рон. Как ни странно, после этого трепыхания в его руках прекращаются, хотя и до этого они были каким-то слишком уж слабыми для реальных попыток вырваться. Но теперь Малфой замирает совсем, на пару секунд повисает молчание, а затем он наконец тихо говорит: – Но только минуту, Уизли. Я засекаю. А потом ты мне расскажешь, что с тобой все-таки не так. Рассеянно что-то промычав, Рон перехватывает Малфоя покрепче, раз уж можно, и рассеянно трется лицом о его живот. Со стороны мадам Помфри до него доносится. – Что ж. Раз никто никого бить не собирается… Думаю, мне можно отлучиться и оставить вас наедине, – звучит она при этом удивленной и странно довольной, а затем наконец слышатся удаляющиеся шаги и они с Малфоем за ширмой остаются одни. Продолжающий прижимать его к себе Рон тем временем выясняет, что обнимать Малфоя на удивление приятно, хотя и кажется, что он, тощий и твердый, состоит из одних только костей, мышц и натянутой на них кожи. Ощущение, что придурок в последнее время вообще вряд ли что-то ест… Почему эта мысль вызывает в Роне беспокойство? А, ну да. Наверное, потому что он только-только этого ублюдка спас, хоть и не знает, как, и не хочет теперь, чтобы тот сдох от голода. Это было бы довольно нелепо. Наверное, и обнимать его приятно по схожим причинам – таким образом Рон может физически убедиться, что Малфой жив и находится сейчас здесь, рядом с ним, целый и здоровый. Что все попытки спасти его неблагодарную слизеринскую задницу не были потрачены зря. Значит, Рон также не зря ощущает себя сейчас, будто тролль, пожалуй, не просто пожевал его, а пропустил через свою пищеварительную систему, а потом выблевал. Фу, конечно. Но кажется близким к правде. Проводят они так, похоже, куда больше минуты, но раз Малфой не спешит вырываться из его рук, то и Рон не собирается первым отпускать. На самом деле он, совсем выжатый и уставший, теперь, когда точно знает, что Малфой жив, ощущает, как его начинает клонить в сон. Конечно, не мешало бы заполнить несколько очень существенных пробелов… Хотя это можно и как-нибудь потом. Самое главное он узнал. – Ты что… уснул там, Уизли? Какого лукотруса?! – наконец все-таки подает голос и шипит Малфой возмущенно, а пытающийся проморгаться Рон отвечает: – Я совсем не сплю. Я бодр, как соплохвосты Хагрида, – бурчит он, пытаясь притвориться, что совсем не начал дремать в сидячем положении, прямо лицом у Малфоя на животе, но, кажется, проваливается в этом, потому что тот еще раздраженнее выплевывает: – Вы, гриффиндорцы, все такие отвратительные лжецы или это ты такой особенный? – О, я очень, очень особенный… – принимается рассеянно кивать ему в живот Рон, а Малфой на это злобно, но не настолько злобно, как мог бы, отбривает: – Это не было комплиментом, Уизли. – У меня другое мнение на этот счет, Малфой. – Да отцепись ты от меня уже! – наконец, рявкает Малфой и все-таки отпихивает от себя Рона, что совсем не странно, вообще-то. Странно то, как долго он терпел и позволял себя обнимать, даже не задавая лишних вопросов. Но Рон все равно недовольно бурчит, когда ему все же приходится отлипнуть от Малфоя и завалиться обратно на кровать: – Отвратительное поведение с больным, Малфой. – С больным на всю голову? Не ожидал от тебя такой самокритики, Уизли. – Ну, это ты считаешь себя совершенным, а вот люди вокруг склонны более здраво смотреть на самих себя… – Пытаешься сказать, что я не идеален? – Пытаюсь сказать, что ты придурок. – От такого слышу, Уизли. И вообще, ты не хочешь мне ничего объяснить? – А разве мне есть, что тебе объяснять? – пытаясь придать себе невинный вид, интересуется Рон, тайно – или не очень – наслаждаясь их перепалкой. Ну наконец все вернулось на свои места! А Малфой на него подозрительно щурится и говорит: – Целый список всего, Уизли. Начиная от того, почему ты только что прилип ко мне пиявкой, отказываясь отпускать, продолжая тем, почему ты ввалился на Астрономическую башню полумертвый, начал блевать кровью, нести чушь и все мне испортил? – Что именно я тебе испортил, Малфой? Попытку самоубийства? – не удержавшись, с едкостью выпаливает Рон, начиная тоже раздражаться в ответ на растущее с каждой репликой раздражение Малфоя. Но и сам от своих слов морщится. Конечно, им нужно об этом говорить, и у него самого есть существенные вопросы о том, почему этот слизеринский гаденыш вообще жив – новости, конечно, хорошие, но почему? После всех попыток Рона, после их разговора-по-душам, после всего, что случилось… Почему Малфой отказался от идеи убивать себя именно сейчас? Он-то ничего из этого теперь не помнит! Только то, как Рон и впрямь ввалился в башню полумертвый и… Что он там нес вообще? Просил не убивать себя и остаться с ним? Называл по имени? Вот уж и правда чушь, да еще и слащавая какая-то, пусть и… ну, довольно искренняя. Да и, раз что-то из этого сработало – Рону не на что жаловаться. Но все равно заговаривать об этом явно нужно не в таких интонациях и формулировках. Проблема в том, что у него эмоциональный-диапазон-чайной-ложки, а деликатным и тактичным Рон никогда не умел быть. Может, именно поэтому ему и понадобилось так много попыток, чтобы Малфоя спасти. А потом сделать это неизвестным ему самому образом по чистой случайности. – Не представляю, о чем ты, Уизли, – знакомо – по Астрономической башне – закаменев лицом, произносит Малфой. – Отлично представляешь, – твердо отрезает Рон, потому что, раз уж сказал, отступать не собирается. – У тебя точно травма головы. – Ты – моя травма головы. – Если это доведет тебя до смерти, то почту за честь, Уизли. …было бы проще, если ты и впрямь прыгнул, Малфой, – почти срываются с языка Рона едкие слова, потому что Малфой, очевидно, отлично умеет выводить его из себя и провоцировать. Но, к счастью, он успевает вовремя прикусить язык. Потому что на самом деле, конечно же, так не думает, но если ляпнет такое – вернуть слова назад уже не сможет, а Малфой точно решит, что он это всерьез. Вместо этого Рон размеренно вдыхает и выдыхает, пытаясь подавить опять начавшее распаляться раздражение. Говорит уже спокойнее и увереннее, твердо глядя Малфою в глаза: – Мы оба знаем, что ты чуть не сделал, Малфой. Тот упрямо поджимает губы, отводит взгляд. Глаза его опять становится совсем пустыми и безжизненными, от чего сердце опять беспокойно срывает ритм – только он больше не позволяет отразиться в них испуганному, уязвимому ребенку. Лишь усталому и загнанному взрослому, когда сипло говорит, на Рона не глядя: – Даже если допустить, что ты не рехнулся, Уизли, и твоя теория может быть правдой… Как ты узнал? Потому что ворвался ты на башню так, будто примчался туда спасать меня, уже обо всем зная, – последнее предложение Малфой произносит тверже, уже вновь глядя на Рона испытующими, подозрительными глазами. Тот открывает рот, чтобы уже ответить – но быстро передумывает. Потому что вспоминает – это не тот же Малфой, с которым они вели разговор-по-душам. Не тот, которому Рону, первому человеку в мире, рассказал о своей способности возвращаться к жизни после смерти – не тот, кто ему рассказал о метке, о том, как Кэтти чуть не стала случайной жертвой, о неизвестном задание Того-кого-нельзя-называть и своем страхе за родителей. Этот Малфой ничего из того их разговора не помнит. Не помнит вообще ни один из тех ходов событий, когда Рон пытался его спасти – а Малфой все равно сигал с башни, слизеринский ублюдок. Потому что тех реальностей больше нет, он стирал их, когда следом убивал себя. По крайней мере, надеется, что стер. Иногда Рон думает о возможности того, что такие параллельные вселенные все еще существуют – вселенные, где либо погиб он сам, а близким пришлось с этим справляться; либо ему не только не удалось никого спасти, но родные люди еще и вынуждены были справляться с тем фактом, что он убил самого себя. Мысль, что он породил целую уйму таких кошмарных альтернативных миров, приводит Рона в ужас. Но сам он находится здесь и сейчас, в том мире, где пытается по возможности и выживать сам, и спасать тех, кого может спасти. В том числе и гребаного Драко Малфоя. Да, пусть он теперь не помнит случившихся между ними разговоров, но зато ублюдок жив. Это важнее всего. Не помнит – ну и дементор с ним. Даже если Рон все-таки немного ощущает тоску и сожаление из-за этого. Конечно, ему бы не хотелось, чтобы Малфой помнил, как убивал себя – но сами их разговоры… были неплохи. Ну, кроме того, где Рон пытался его спровоцировать и заставить пальнуть авадой. Пожалуй, тот разговор, где он отыгрывал безумие, тоже можно вычеркнуть. Вот это и впрямь хорошо, что не помнит. – Я проходил мимо башни и заметил тебя на крыше, – по итогу говорит Рон, потому что объяснить свое поведение как-то ему все-таки нужно, а сейчас это лучшее, что приходит в его вялый, все еще слабо функционирующий мозг. – Неправдоподобно. Попробуй еще раз, Уизли, – лишь подозрительнее сужает глаза Малфой, и Рон демонстративно закатывает на него глаза, спрашивая скептично: – А у тебя есть версии получше? Судя по поджатым губам Малфоя – нет. Вот и чудно. Так что Рон решает, что теперь пришел его черед задавать вопросы. Справедливо же, верно? – Сам-то, Малфой? С чего это ты вдруг передумал с башни прыгать? – Все еще не знаю, что за чушь ты себе придумал… – Малфой. – Уизли. На пару секунд они цепляются упрямыми взглядами, но сдаваться Рон отказывается, продолжает пронзительно пялиться, пока Малфой наконец не цокает языком раздраженно и не говорит: – У меня слишком бурное гриффиндорское воображение, Уизли. То, что я стоял на парапете, еще не значит, что собирался прыгать. Может, мне просто нравится прилив адреналина… – тут он резко обрывает сам себя и удивленно моргает, бурчит хмуро: – Не знаю, почему я это сказал. Я даже не знаю, что такое адреналин. А у Рона спотыкается сердце. То, что он сам говорил похожие слова про адреналин Малфою в один из стертых теперь моментов на башне, просто совпадение, верно? Очевидно, что тот ничего не помнит… Но может ли быть, что какие-то остаточные воспоминания в нем все-таки остались? До сих пор такого никогда не случалось! Ни Гарри, ни Гермиона ни разу не вспоминали ничего из тех диалогов, которые случались в не существующих для них реальностях. Так что наверняка это все-таки совпадение. Да, точно. Совпадение. В школе уйма магглорожденных, так что Малфой мог случайно услышать слово и не понимать того, что запомнил его. – В любом случае, Уизли, – уже продолжает тот, быстро придя в себя. – Я не мог оставить тебя подыхать там, потому что твои дружки потом не оставили бы меня в покое. Так что пришлось тащить твою бессознательную тушу на своем горбу. Как будешь расплачиваться? – расплывается Малфой в едкой ухмылке. …если бы ты убил себя, то никакие дружки бы тебя уже не побеспокоили, – думает Рон, но вновь вовремя прикусывает язык. Вместо этого расплывается в ответной насмешливой улыбке и обманчиво сладко интересуется: – Натурой принимаешь? – при этом многозначительно приподнимая бровь. То, как лицо Малфоя тут же искажается полной демонстративного отвращения гримасой, заставляет Рона громко заржать. Просто тот факт, что этот слизеринский гаденыш может продолжать такие гримасы корить, вызывает в нем прилив облегчения. – Прекрати ржать, Уизли, – бурчит Малфой, приподняв ногу, чтобы пнуть пяткой в бедро, но почему-то совсем не больно. – Ты как вообще до такого полудохлого состояния себя довел? – А что, бесспокоишься? – сверкает широкой улыбкой Рон, но Малфой только безразлично хмыкает. – Мечтай. Просто хочу знать, чтобы в следующий раз точно такой ситуации избежать. – Да я просто устал, спасая кое-кого, – небрежно пожимает плечами Рон, а Малфой опять подозрительно щурится. – Кого это ты там так старательно спасал, что чуть не сдох, Уизел? О, опять Уизел! Кто бы знал, что идиоткое коверканье фамилии однажды отзовется внутри Рона таким теплом? – Просто одного неблагодарного змееныша. И не притворяйся, будто не знаешь, как правильно произносится моя фамилия. – Какая фамилия? Уизел? – Так нравится притворяться неспособным за шесть лет запомнить мою фамилию идиотом, Малфой? – Так нравится на самом деле быть идиотом, Уизли? И я, вообще-то, знаю твою фамилию куда дольше шести лет, увы… – Ах да, забыл! Твой папочка же большой наш фанат и обожает поговорить об Уизли! Так. Вот этого явно не стоило говорить. До сих пор удивительно мирная перепалка прерывается, когда Малфой моментально ощутимо мрачнеет, а Рон жалеет о том, что так плохо умеет контролировать свой идиотский язык. Вот как он умудрился даже сейчас все испортить? На несколько секунд повисает неловкая тишина. Пока Рон пытается судорожно придумать, что сказать – и не облажаться при этом, – Малфой вздыхает, каким-то непривычно нервным жестом проводит рукой по волосам и говорит: – Ладно. Пойду я. Не сдохни здесь, что ли… Нет. Стоять! Куда это он собрался?! Обратно на Астрономическую башню самоубиваться?.. – Ты что, опять прыгать пошел?! – не удержавшись, выпаливает Рон, ощущая прилив знакомой паники, изъедающего внутренности ужаса, и опять резко садится, чтобы перехватить Малфоя за запястье. Тот оборачивается и раздраженно бросает: – Я не собираюсь я никуда прыгать! И не собирался! Сколько раз тебе еще говорить?! – Сколько хочешь говори, все равно не поверю. Я знаю, что ты собирался сделать! Но до сих пор не понял, почему ты вообще передумал… – тоже немного раздраженно, но больше обеспокоенно выпаливает Рон, а Малфой скрипит в ответ зубами и рявкает: – Да потому что ты, тупой болван, ворвался туда, в полудохлом состоянии начал говорить что-то о том, чтобы я остался с тобой, а потом, казалось, наконец все-таки сдох! Какое уж тут прыгать?! Все раздражение Рона моментально испаряется, пока он пораженно смотрит на Малфоя, пытаясь осознать его слова. Да, в тот раз, когда он отыгрывал безумие и балансировать вместе с ним на парапете, тот, вроде, беспокоился, но… Серьезно? Нет, серьезно?! – То есть, все это время мне нужно было просто попросить тебя остаться и грохнуться в обморок перед тобой?! – то ли возмущенно, то ли с облегчением выпаливает Рон. На что Малфой хмурится и тут же ловит его на слове, спрашивая подозрительно: – Что значит – все это время? Звучит так, будто ты уже уйму раз врывался на Астрономическую башню, пока я пытался покончить с со… в смысле, на парапете стоял, – быстро исправляется Малфой, хмуро добавляя: – Какого хрена, Уизли? Да уж. Это будет сложно объяснить. А мозг Рон все еще представляет из себя кашу и не способен правдоподобные оправдания подбрасывать, поэтому остается только быстро сменить тему на то, что сейчас действительно важно, и выпалить чуть не отчаянно: – Не уходи никуда. Переночуй сегодня здесь. – С чего бы мне это делать? – Хочу убедиться, что ты не вернешься на башню. – Чтобы поностальгировать там по твоей полудохлой роже? Нет уж, спасибо. – Я серьезно, Малфой. – Я тоже, Уизли. – Если ты не останешься, – не без некоторой угрозы говорит Рон, прищурившись и решив обратить к радикальным методам. – Я расскажу мадам Помфри, что ты пытался убить себя. – А я скажу, что ты лжешь! – парирует Малфой возмущенно и раздраженно. Но Рон не собирается так просто сдаваться. – Отлично. Скажи, – кивает он хмуро и решительно. – Посмотрим, кому она поверит – тому, кто говорит, что кто-то пытался убить себя, или тому, что отрицает, что пытался убить себя. Ответный скрип зубов Малфоя настолько громкий, что Рон думает – где-нибудь в Арктике сейчас должна сойти лавина и погрести под собой, ну, по меньшей мере континент. Меньшего этот скрип не достоин или что-то вроде того, хах. – Отлично. Да. Я остаюсь. – наконец раздраженно сдается Малфой, со злобным усаживаясь на койку напротив Рона. – Но если припрутся твои дружки, я отказываюсь иметь с ними дело. – Да они сейчас наверняка мирно себе спять, – вновь расплывается в улыбке Рон, ощущая облегчение. Думая о том, что теперь наверняка всю ночь будет пялиться на Малфоя, как ненормальный, лишь бы точно знать – тот действительно ни на какую Астрономическую башню тайком не отправится, чтобы закончить начатое. Ну, или не отправится еще куда-то, чтобы закончить начатое каким-то другим образом. Потому что с этого ублюдка станется. Но сейчас он здесь, живой и в порядке, больше не выглядит таким отчаявшимся, как там, стоя на парапете, столько раз с него шагнувший. Пока что Рон позволяет себе выдохнуть. Пока что этого достаточно. Пока что.