Почему его жизнь стала этим?!

Как именно приходит к этому и что умудряется сделать настолько не так, Драко не представляет. Возможно, конечно, за последний год ему и пришлось начать неприятно и болезненно осознавать, что он много чего делает не так… Но не до такой же степени, чтобы в его жизни вдруг стало так много Уизли! Конечно, иногда создается ощущение, что вся школа только ими и переполнена – все эти рыжие волосы и тупые веснушки, которые, кажется, мелькают чуть не за каждым поворотом. Зато это хотя бы объяснимо тем, что их действительно много. Давно сбился со счета, сколько именно, да никогда и не пытался всерьез подсчитать. Зачем Драко это нужно? Проблема в том, что сейчас в его повседневности становится слишком много одного конкретного Уизли. Того самого, который водится со Шрамоголовым и этой грязно… магглокровкой. Учитывая их постоянную вражду, и без того с ним пересекались куда чаще, чем хотелось бы. Но теперь это выходит на какой-то совсем новый уровень. А самое ужасное в том, что этот уровень даже не враждебный! Все просто вдруг становится слишком… странно. С того дня, когда Уизли ввалился на Астрономическую башню, харкая кровью, реальность накренилась и начала идти по какой-то совсем другой траектории. Думал ли Драко о том, чтобы умереть в тот день? Ну, конечно же, нет! …то есть – ну, конечно же, да. Но Уизли об этом он говорить не собирается. Правда, ему ничего говорить и не нужно – он откуда-то и так все знает. Знал еще с того момента, когда вломился на Астрономическую башню, разбрызгивая везде фонтаном изо рта свою кровь. Вообще-то, Драко не гордится тем днем. В последнее время у него вообще все меньше и меньше поводов для гордости собой. Но наконец-то, после долгих месяцев упрямых попыток выполнить задание Лорда и убедить себя в том, что у него все получится – ему пришлось начать признавать, что, возможно, просто возможно, он не совсем справляется. Конечно, поначалу казалось, что это будет просто. Убить Дамблдора? Того, кого называют величайшим волшебником современности? Да запросто! Очевидно же, что это задание как раз под силу шестнадцатилетнему школьнику! А Темный лорд до сих пор не сделал этого сам, потому что хотел снисходительно предоставить ему шанс показать себя и продемонстрировать все свои убийственные – в буквальном смысле – таланты! Вовсе не потому, что даже Лорду это не очень-то под силу… Хотя подобные мысли, конечно, лучше вслух не высказывать. Да и не думать тоже. Неизвестно, что хуже: если такие размышления увидит в голове Драко сам Лорд или если до них доберется обучающая его легилименции тетушка Белла. Оба варианта звучат, как катастрофа. Так что Драко заталкивает эти мысли так глубоко в свое сознание, чтобы и сам не мог до них дотянуться. В любом случае, до него наконец начало доходить – не так уж все просто. Вообще не просто. Максимально далеко от простого. Одного года для выполнения такого задания точно недостаточно… если продолжать притворяться, что он вообще в состоянии это выполнить. Но за последний год Драко убедился в том, какой он иногда идиот. Или всегда идиот. В очередной раз продемонстрировал самому себе этот факт, когда решил, что хорошей идеей будет обратиться к самому Лорду и попросить у него больше времени. Ведь Лорду это нужно, чтобы Дамблдор был убит, – говорил себе Драко. Значит, он пойдет навстречу, – говорил себе Драко. Раз Лорд выбрал меня, это должно что-то значить, меня оценили, я достоин, у меня есть план, просто нужно немного больше времени, он точно поймет… – говорил себе Драко. Если кратко – говорил он себе много чуши. А расплачивалась за эту чуть мать, которой пришлось испытать на себе Круциатус, как плату за тупые идеи ее сына, озвученные перед самим Лордом, который совсем их не оценил. Было очень доходчиво. Очевидно, один год – уже гораздо меньше, чем год, – это все, что у Драко есть. В тот день, когда все это произошло, он немного… сломался. Совсем чуть-чуть. Считает, что имел на это право – хотя на самом деле нет. Как можно позволять себе быть сломленным, если от него зависят жизни отца и матери? Тем не менее – по Драко действительно немало ударило осознание того, насколько был глуп и как сильно вляпался в то, чего не мог полностью понять и выдержать, а теперь увяз в этом, как в болоте от близнецов Уизли, и уже не способен выбраться. Каким же нужно было оказаться тупым, чтобы поверить, будто Лорд правда позволил ему стать Пожирателем за мифические выдающиеся заслуги и невероятные таланты. Будто сумеет отомстить Поттеру и всем его прихлебателям за отца. Показать окружающим, как многого стоит. Теперь же Драко оказался в той точке, где должен этого Шрамоглового, Уизела и остальных едва не благодарить, что упекли отца в Азкабан – пока он там, Лорд не сможет пытать его и использовать в качестве рычага управления, как мать. Еще немного – и Драко начнет думать, что на самом деле самое безопасное место в мире это никак не Хогвартс. А Азкабан. Сейчас он даже не может понять, что за мысленные цепочки привели его к идее, будто самоубийство может что-то решить. Возможно, на самом деле Драко никогда в это и не верил, даже стоя там, на парапете Астрономической башни, в шаге от того, чтобы себя разбить. Конечно, было удобно притворяться, будто это ради матери и отца. Чтобы их спасти. Но как смерть Драко их спасла бы? Разве что он много упростил бы, исчезнув из их жизней, как тот, с чьей помощью ими можно манипулировать, управлять. Но в остальном по итогу это им пришлось бы расплачиваться за его поступок. Который на самом деле был бы просто проявлением слабости и трусости, очередным доказательством того, насколько он жалкий. А ведь Драко именно таким всегда был, верно? Жалким. Постоянно прикрывался отцом и угрозами, что тот обо всем узнает – а все потому, что сам из себя ничего не представляет и может только в чужой тени скрываться, чужим именем прикрываться. Осознавать это тяжело и страшно, он малодушно предпочел бы и дальше верить в собственную невероятную крутость, только теперь уже как-то совсем не до того. Вот и в тот день Драко был просто сломленным, жалким и тупым. Хотел, чтобы все это уже закончилось. Жаждал выдрать метку из своей руки вместе с мясом, ненавидя того, прошлого себя, который какие-то считанные месяцы назад так мрачно ликовал, ощущал себя на вершине мира и строил планы мести, пока радостно эту метку принимал. Не то чтобы тогда у Драко вообще был выбор, конечно… Ну, у него не было выбора в отношении того, принимать метку или нет, зато точно был выбор в том, как к этому относиться. Здесь он облажался. Перед глазами у него то и дело всплывает окоченевшее, кажущееся мертвым лицо той гриффиндорской охотницы как-бы-ее-там-ни-звали, которая прикоснулась к проклятому ожерелью и чуть не умерла. Конечно, Драко нет до нее никакого дела. Он даже не знает ее. Уйму раз повторял себе, что ему плевать, сколько случайных жертв попадется под ноги по пути к достижению цели – главное все-таки достичь, а они пусть становятся лишь ведущими все выше ступенями у него на пути. Но на практике все оказалось… Не совсем так. Куда сложнее, чем хотелось бы. Как бы часто Драко ни говорил себе, что он не виноват, что это не было частью его планов, что тупая девчонка сама виновата – не прикоснулась бы к ожерелью и доставила его по адресу, как было приказано, и все с ней было бы нормально! А тошнота все равно снова и снова подкатывает к его горлу при мысли о том, что он чуть не стал убийцей. Если Драко так жалко реагировал на того, что чуть не стал косвенной жертвой его действий… То как у него получится убить кого-то, глядя этому человеку в глаза? Раньше ему казалось, что это должно быть просто. Всего лишь одно простое проклятие. Два слова. В каком-то смысле, Авада Кедавра даже милосердна – человек умирает сразу, без мучений и ужасов. В одну секунду. Есть уйма способов умереть куда худшим образом, после всех прочтенных книг по темной магии, после всех разговоров с тетушкой Беллой, после того как сам стал Пожирателем и начал общаться с теми, кто тоже носит метку – это Драко осознал очень хорошо. Конечно, он понимает, почему Авада включена в тройку непростительных – единственный способ спастись от смерти этим проклятием разве что увернуться от него. Но даже истечь кровью от какого-то режущего – и то мучительнее. Так что это должно быть просто – убить кого-то с помощью Авада Кедавра. В теории. На практике… Пытать кого-то тоже должно быть просто – всего лишь швырнуть один Круциатус, а потом стоять и наслаждаться видом чужой боли. Но даже наблюдать за тем, как кто-то другой пытает того, кто не имеет для него никакого значения – оказалось для Драко мучительно и тошнотворно. А когда ему пришлось применить это проклятие самому… Стоит ли так уж сильно удивляться, что с первой попытки ничего из этого не получилось? А расплачивалась, конечно же, в очередной раз мать, на примере которой Темный лорд милостиво демонстрировал для бестолкового Драко, как же Круциатус должен действовать. Какая же забота с его стороны, правда? Так что не приходится надеяться, что убийство для него станет чем-то простым. Все иллюзии, которыми Драко существовал всю свою жизнь, теперь планомерно, одна за другой рушатся на его глазах, у него в руках. Он все еще пытается отчаянно за них цепляться, но уже осознает, что вокруг него остаются одни только руины, на которые остается лишь потерянно, испуганно смотреть, не зная, как и чем теперь существовать дальше. Поэтому смерть в тот момент казалась не таким уж плохим вариантом. Может быть, если родителям не придется беспокоиться о нем, о его благополучии, о том, чтобы Лорд ничего с ним не сделал – то для них все будет хотя бы немного проще. Но в первую очередь Драко просто эгоистично хотел, чтобы все это закончилось. Чтобы закончилась пытка, в которую превратилась жизнь. Чтобы не нужно было больше ничего решать, пытаться выцарапывать себе право существовать, трястись каждую секунду при мысли о том, что случится с ним и его родителями, если он не справиться, слышать отдающийся в ушах смех Дамблдора из кошмаров, который веселится из-за того, что тупой шестнадцатилетний школьник возомнил себя способным его убить. Смех, слишком похожий на этот мрачный, торжествующий, пугающий звук, который издает Темный лорд, когда что-то идет по его плану. Хуже только тот звук, который значит, что все идет не по плану и кто-то его разочаровал. В такие моменты остается лишь надеяться, что этот кто-то – не сам Драко. Не его семья. Самое смешное – ни боггарта смешного, – что он оказался не способен пустить Аваду даже самому себе в висок. В тот день прежде, чем прийти на Астрономическую башню, Драко пытался это сделать. Приставлял палочку к голове, судорожно сглатывал текущую из глаз, оседающую на губах соль, сжимал кулаки, злился на самого себя… Но – не мог. Настолько жалкий, что не способен убить с помощью Авада кедавра даже самого себя. Что уж говорить о ком-то другом?

***

Спрыгнул бы в тот день или нет, Драко не может точно сказать. Но он был близок к этому. Очень, очень близок. Уже почти сделал шаг вперед…

***

Но потом дверь в башню резко распахнулась, кто-то громко ввалился. Вздрогнувший Драко чуть не потерял равновесие – абсурдно то, как он из-за этого испугался, если учесть, что секунду назад чуть не сиганул вниз сам, добровольно. Затем до него еще и донесся голос – слишком знакомый, учитывая, как часто за годы совместной учебы приходилось его слышать. А одновременно с этим – незнакомо болезненный, севший, сбитый. Почти отчаянный. Хотя Драко хотел бы демонстративно не обращать внимания на какого-то Лукотруса вздумавшего явиться на башню Уизли, пока тот не свалит, но просто не мог проигнорировать ни такой его голос, ни ту чушь, которую он нес. Что-то о… …пожалуйста, Малфой. И о… …только не прыгай, ладно? А еще о… …останься со мной, Драко. Будто он в своем странном полубреду просто принял Драко за кого-то, по-настоящему ему важного, при этом перепутав даже имена, потому что он отчетливо слышал, как Уизли звал его по фамилии, а потом еще и по имени, возможно, впервые за все годы их знакомства – последнее могло бы сильно возмутить, если бы тогда вообще было не до того. А еще это что-то задело, зацепило внутри и оставило ощущение, что могло бы прозвучать даже приятно в какой-то другой ситуации, но эту мысль он предпочитает не развивать. Куда важнее, что при этом говорил Уизли так, будто не только знал, что Драко здесь. Но еще и точно знал, что он собирается сделать. Как? Откуда? Прозвучавшие позже слова о том, что просто заметил его с улицы и обо всем догадался – на оправдание и объяснение тянут как-то совсем слабо. Будто Уизли даже не особенно старался, просто выдал первую чушь, которая пришла в голову. Даже если заметил – как он узнал Драко, в темноте ночи и на таком расстоянии? Почему отреагировал вот так: словно, если он прыгнет, весь мир для Уизли развалится на куски? А потом этот гриффиндорский мудак еще и принялся кашлять кровью, оставляя, кажется, половину ее на полу башни вместе с такой же половиной внутренностей. Рухнул на колени, по ощущениям, близкий к тому, чтобы сдохнуть. После вовсе потерял сознание. Ну, или сдох, как показалось в тот момент. Вот и что Драко оставалось делать?! Этот ублюдок испортил все его планы на собственную смерть тем, что посмел прийти и сдохнуть сам! Гребаные гриффиндорские уебки, которые вечно все рушат! Теоретически, конечно, Драко не должен был вообще никак на это отреагировать. Наверное, ему следовало даже порадоваться, что его враг у него на глазах так благородно соизволил умереть; конечно, за последний год всякая школьная вражда перестала иметь существенное значение, но все-таки. Также за последний год он осознал в то, насколько теория далека от практики. Сказав себе, будто ему не до того, чтобы иметь дело с разъяренными Поттером и Грейнджер – есть уйма дел поважнее, например, убить Дамблдора, ага, – разъяренный, взбешенный, ни капли не обеспокоенный Драко убедился в том, что Уизли все-таки пока что живой, совсем не почувствовав из-за этого облегчения, и, взвалив его себе на спину, потащил в Больничное крыло, матерясь из-за того, какой же этот лось оказался тяжеленный. Это уже потом до него дошло, что, вообще-то, можно было просто позвать кого-нибудь из профессоров и пусть сами с полудохлым Уизли разбираются… Но это было потом. Драко все списывает на то, что после тяжелого, выматывающего дня его мозг просто не способен был функционировать в нормальном для него режиме, чтобы до этого додуматься, в чем нет ничего особенного. Дело совсем не в том, что он слишком боялся – даже секунда промедления может привести к тому, что этот тупой гриффиндорский идиот все-таки сдохнет. Казалось бы, на этом эпопея должна была завершиться. Но нет. Конечно же, Уизли не мог ему все упростить. Когда вообще за прошедшие шесть лет что-либо упрощал? Увы, Драко по каким-то неизвестным ему причинам не только дотащил этого гриффиндорского лося до Больничного крыла на своей спине, но еще и не ушел сразу, как сбагрил его на попечение мадам Помфри. Ну, логично, если он хотел убедиться, что его труды не прошли даром и этот придурок все-таки выживет, да? Вообще-то, Драко рассчитывал, что с учетом всего этого блевания кровью и полудохлого вида, Уизли не придет в себя хотя бы до утра – но тот посмел очнуться слишком уж быстро. Дальше все стало еще страннее. Страннее странного. Сначала вопли Уизли, его требования рассказать, что с Драко, попытки в своем полудохлом виде сорваться и отправиться его искать – все это невозможно было игнорировать, и совсем не из-за того, каким искренне обеспокоенным этот мудак посмел звучать. Просто не хватало еще, чтобы он и впрямь начал по Хогвартсу в его поисках носиться! А потом, стоило только дать о себе знать – и было это тупое облегчение на тупом усеянном веснушками лице. Были эти тупые объятия, из которых Драко не спешил вырваться, потому что… Хотя бы перед собой он может признать, что это было не так плохо, как ожидалось. Слизеринцы – не те, кто склонны часто обниматься, да и нет у него таких друзей, с которыми обниматься тянуло бы. На самом деле, единственный человек, который когда-либо по-настоящему его обнимал, объятия которого были приятны – это мама. Ее объятия мягкие, теплые и самые лучше, и сейчас Драко немного жалеет о том, что в последние годы стал от них уворачиваться, считая себя слишком взрослым для такого. Теперь, если и случаются те редкие случаи, когда они обнимаются – это пропитано отчаянием и безнадежностью, и он не знает, получится ли вновь ощутить те тепло и мягкость, которые были когда-то. Но в остальном Драко вообще никогда не был сильно тактильным и не считал себя фанатом объятий. Был уверен, что ему это точно не нужно. Но объятия Уизли… Они были крепкими, но осторожными, надежными, поразительно безопасными. Пока этот гриффиндорский лось держал Драко в кольце своих сильных, мозолистых, изрисованных витиеватыми шрамами по предплечьям – интересно, откуда они? простое любопытство! – рук, то создавалось такое ощущение, будто, пока Уизли будет вот так обнимать, никакой Темный лорд, никакая тетушка Белла, никакие Круциатусы и Авады до него не доберутся. Конечно, это было абсурдно. Но так до жалкого, никчемного приятного. В безопасности Драко не ощущал себя с того момента, как получил метку, пусть изначально и ликовал из-за этого. А может, и вовсе с того момента, когда Темный лорд возродился – и отец вдруг стал странным, отстраненным, вечно занятым, одновременно по-мрачному довольным, но словно испуганным. Хотя тогда Драко говорил себе, что это чушь, потому что его отец, самый сильный и самый лучший, не мог ничего бояться, тем более, если случилось долгожданное и Темный лорд наконец возродился. Но теперь он знает лучше. Теперь понимает, откуда брался страх. Иллюзии на счет самого-сильного-и-самого-лучшего отца тоже в течении последнего года планомерно рушились вместе со всеми остальными. Когда-то он был для Драко идолом, примером для подражания, практически божеством – а теперь стал просто человеком. Возможно, это одна из самых ужасных вещей, случившихся с ним. Потому что раньше всегда был отец в качестве неизменной твердой опоры. Тот, чьим именем можно было размахивать, как победным флагом, оставаясь уверенным, что он может все на свете и обязательно придет, спасет, поможет, чтобы ни случилось. А теперь оказалось, что нужно не только самому спасать себя. Нужно еще и спасать отца. Который не просто тоже умеет бояться и ошибаться, но своими ошибками подвел всю их весью под плаху. Похоже, что самая сильная из них троих – это на самом деле мама, вызывающая тонну уважения и восхищения тем, как умудряется смотреть в глаза Темного лорда с каменным лицом, не выражая никаких эмоций. Вот, оказывается, кого всегда лучше было считать примером для подражания. Сам Драко так не может, хотя пытается, обязан научиться. Но в объятиях Уизли оказалось так до невозможного спокойно, что нельзя было не поддаться хотя бы на несколько минут, даже если это делало еще более жалким, чем попытка самоубийства. Вот только Драко, хоть и идиот – все же не совсем еще лишился мозгов, поэтому осознает, что Уизли в тот момент просто был под обезболивающими, едва живой, только-только пришедший в себя, потому и обнимал так, что желудок завязывался в узел от ощущения, будто он что-то важное и ценное. Наверное, этот гриффиндосркий тупица просто принял Драко за какого-нибудь Поттера или Грейнджер. Даже в этом было бы больше логики, чем в том, что он действительно мог по-настоящему осознавать, кого именно обнимает. В любом случае это оказалось настолько хорошо, что хотелось сидящего на кровати и зарывающегося лицом ему в живот Уизли вздернуть на ноги и самому зарыться в него всему, от макушки до пят, чтобы для мира вообще перестал существовать Драко Малфой, полностью в этих объятиях растворившись. Но помимо прочего, когда этот ублюдок еще и терся лицом о живот так, что даже сквозь ткань можно было ощутить его тупую улыбку – это посылало рой странных мурашек по позвоночнику и вызывало чувство тоски при мысли, что все это предназначено на самом деле каким-нибудь Поттер-Грейнджерам. Тьфу. По крайней мере, именно мурашки стали для Драко поводом встряхнуться и прийти немного в себя – потому что это уже было слишком, – наконец-то все-таки оттолкнув Уизли и вырвавшись из его рук. Не без некоторого труда и сожаления, за что он себя ненавидит. Но и дальше лучше или понятнее ничего не стало. Потому что Уизли вел себя и говорил так, будто не было всех этих лет вражды и взаимной ненависти; будто они если не друзья, то по крайней мере неплохие знакомые, для которых норма не злобно поливать друг друга грязью, а просто добродушно переругиваться. Чем дальше, тем сильнее у Драко появлялось ощущение, словно он что-то упускает и обязан существовать какой-то недостающий элемент мозаики, который все происходящее объяснил бы. Но ему этот элемент по каким-то причинам недоступен. Когда Драко обнаружил себя, засыпающим на койке рядом с кроватью Уизли – потому что этот ублюдок, видите ли, боялся, что он опять попытается с башни спрыгнуть, и угрозами рассказать профессорам о попытке самоубийства вынудил остаться, – то он лежал там, совершенно дезориентированный и надеющийся на то, что, когда проснется, то все это окажется просто странным диким сном. Но когда надежды Драко вообще себя оправдывали?

***

Может, раньше такое и случалось. Но в последний год точно перестало существовать, как явление, потому теперь времена, когда так было, кажутся скорее выдумкой, чем реальностью. Тот человек, которым был тогда Драко – кажется выдумкой и насмешкой. С одной стороны – непостижимо легкомысленный и беззаботный. С другой – невообразимо, непозволительно тупой. Не то чтобы сейчас поумнел, конечно, просто теперь хотя бы собственный уровень тупости, слабости, жалкости осознает. Хотя пользы от этого мало.

***

Но мало того, что все это ему не приснилось – так еще и оказалось, что на этом эпопея не закончится! Потому что тупой Уизли вдруг, кажется, начал мелькать вообще везде. За каждым поворотом, в каждом кабинете. Спасибо, хотя бы в слизеринскую гостиную пока что не добрался – но с него же станется! За этот год Драко, у которого развилась некоторая паранойя, научился хорошо отслеживать и ощущать чужие взгляды на себе. Как, например, вечный подозрительный взгляд Поттера, который прилипает к нему грязью – но к которому уже привык, научившись игнорировать и притворяться, будто не замечает и не боится того, что этот Шрамоголовый может в своих подозрениях выяснить. Да вообще взгляды большинства людей стали ощущаться для Драко неприятно. Если раньше ему, избалованному самодовольному придурку, даже нравилось находиться в центре внимания, то теперь все стало по-другому. Каждый раз, осознавая, как кто-то на него смотрит – Драко чувствует прилив страха. А вдруг его кто-то подозревает? А вдруг кто-то поймет, что он скрывает в Выручай-комнате? А вдруг кто-то раскусит его план? А вдруг кто-то заметил метку у него на руки? А вдруг?.. Вдруг… Целая уйма всяких прочих параноидальных вдруг, связанных с заданием и с тем, что он теперь Пожиратель смерти. Метка – клеймо, – которая теоретически должна была подарить чувство власти и победы. На самом деле стала тем, что планомерно его уничтожает. Теперь Драко осознает, что иначе и не могло быть, вот только слишком поздно для осознания. Изменить уже ничего нельзя. Так что взгляды людей стали для него неприятны и по возможности он пытается этого избегать, теперь держась больше в тени вместо того, чтобы привлекать к себе внимание. Завидуя тому, прошлому Драко Малфою, который наслаждался, когда удавалось как-нибудь выпендриться и заставить всех на себя смотреть, при этом плевать, с обожанием, как Панси, или с ненавистью, как великая гриффиндорская троица. Но теперь, когда он начал то и дело ловить на себе взгляд Уизли – это ощущается иначе. Не так отвратительно и омерзительно, как должно. Не так параноидально. Странности продолжают множиться, потому что еще и смотрит он без того презрения и ненависти, которых следовало бы ожидать; которые были в его обращенном на Драко взгляде все предыдущие шесть гребаных лет. Но теперь Уизли смотрит скорее задумчиво. Хмуро. Может, даже обеспокоенно? Серьезно, что изменилось? Почему? Неужели, жалость к Драко, который чуть не спрыгнул с башни, настолько велика, что так сильно все переиначила? Это какая-то вариация тошнотворного гриффиндорского милосердия? Их жажды выставлять себя всепрощающими благородными героями, всем помогать и всех спасать? Мало того – он ведь и одними только взглядами не ограничивается! К счастью, Уизли все-таки хватает мозгов не подходить к нему на глазах у всех, зато стоит Драко оказаться одному или в окружении каких-нибудь малочисленных, незнакомых студентов, которым нет до него дела – как этот гриффиндорский мудак уже тут как тут. Каждый раз безошибочно находит его и чем дальше, чем меньше это походит на совпадение. Как ему вообще это удается? Он какое-то заклинание использует или что?! А ведь проблема в том, что Драко в принципе теперь начал не только избегать чужого внимания, а еще и предпочитает одиночество, чего раньше за ним не водилось, так что это предоставляет Уизли уйму возможностей, когда он заявляется и пытается навязаться. Улыбается нервной, но искренней улыбкой. Смотрит обеспокоенными, до отвратительного ясными и чистыми голубыми глазами. Снова и снова сыплет тупыми вопросами… – А ты куда, Малфой? Или… – Похоже, ты в библиотеку? Пошли вместе? Или… – Ты же разбираешься в зельях, да? Поможешь? Или… – Э-э-э… У тебя сейчас, кажется, астрономия? Ты на Астрономическую башню, да? Я это… Пойти с тобой? Только в тот день, когда Драко действительно собирается на астрономию и слышит последний из вихрей вопросов, до него наконец доходит, что именно происходит. До этого он только огрызался, брызгал словесным ядом, всячески пытался оттолкнуть и отпугнуть от себя Уизли – что почему-то никак не получалось – и понять, с чего этот идиот вдруг возомнил, будто они друзья. А теперь наконец осознает, в чем дело. После нескольких дней пыток с этими преследующими взглядами, преследующими вопросами, самим преследующим Уизли, от которого все не удавалось сбежать – от которого, если честно, не так уж и хотелось бежать, но об этом Драко предпочитает не думать, – он наконец останавливается. Бросает на Уизли подозрительный взгляд. Все та же нервная улыбка, все те же обеспокоенные глаза цвета ясного летнего неба… так, нет, вот поэтические мысли о его глазах точно не к месту. Что это вообще такое было?! Главное, что теперь-то все понятно и именно на этом стоит сконцентрироваться. Мозаика собирается хотя бы частично. – Если ты боишься, что я опять попытаюсь откуда-то спрыгнуть, и твое гриффиндорское тщеславие не позволяет тебе так просто это оставить, требуя выставить себя героем, то успокойся, Уизел. Я не собираюсь накладывать на себя руки, – отрезает Драко, и судя по тому, как с каждым его словом Уизли нетипично для себя все сильнее мрачнеет и поджимает губы, оказывается в своих догадках прав. В этом хотя бы есть логика – тупая и гриффиндорская, что, вообще-то, одно и то же, но логика. Вовсе Драко не чувствует разочарования из-за того, что все оказалось так просто и Уизли всего лишь беспокоился, как бы он все-таки не самоубился. Ничего личного здесь нет. Это просто Гриффиндор, которому, конечно же, всегда нужно влезать не в свое дело и корчить из себя героев-спасителей-чужих-душ. Ну, думает он, на этом все точно должно закончится – он же прояснил, что не планирует больше никакой суицид устраивать. Так что пусть уже Уизли успокоится и отвалит, его миссия выполнена и гриффиндорская совесть теперь может спокойно спать себе дальше. Не тут-то было, конечно же. – То есть, ты наконец-то признаешь, что все-таки собирался той ночью спрыгнуть, да, Малфой? – хмыкает Уизли без веселья, угрюмо и пасмурно, а Драко, понявший, что случайно косвенно проговорился, поджимает губы. Все-таки, сколько бы он ни называл этого гриффиндорского лося тупицей, на самом деле тот, увы, совсем не глуп. Подловить на слове, зацепившись за формулировки – для него явно не проблема. – Все равно бесполезно тебя в чем-либо убеждать, только кислород в легких зря тратить, – продолжает настаивать на своем Драко, который не собирается признавать правоту Уизли даже сейчас; пока тот показательно закатывает глаза, явно готовый начать спорить, он хмурится и тверже продолжаешь сам: – И я не собираюсь убивать себя, так что угомонись. Не знаю, откуда эта идиотская идея взялась в твоей пустой голове. Прекрати меня преследовать, Уизел. Твое тупое лицо скоро будет сниться мне в кошмарах. На самом деле, у Драко уйма куда более достойных поводов для кошмаров. Но Уизли не нужно об этом знать. Бросив на него недоверчивый, подозрительный взгляд, тот хмыкает и спрашивает недовольно: – Неужели, даже не думаешь о том, чтобы полетать ласточкой с башни, пустить себе в лоб Аваду или еще что в том же духе? – Нет, – врет Драко, решая сам перейти в наступление: – А вот ты, кажется, даже слишком много об этом думаешь. Что, перебираешь варианты того, как избавить мир от своей тупой рожи? Было бы прекрасно! Хочешь, накидаю вариантов? – принимается он ехидничать, надеясь в ответ получить взрыв и этим от темы отвлечь. Вот только с той ночи на Астрономической башне такой способ не подействовал еще ни разу. Не действует и сейчас. – Вперед, – лишь безразлично дергает плечом Уизли. – Буду благодарен за любезно предоставленный список того, какими именно способами ты можешь покончить с собой, чтобы я мог обдумать, как тебя защищать от себя самого. Вот же ублюдок! Что он несет вообще?! Раздраженно зашипев, Драко подается чуть ближе, ненавидя то, как ему приходится запрокинуть немного голову, чтобы выплюнуть следующие свои слова Уизли в лицо. Это не он низкий! Это просто один гриффиндорский лось какая-то каланча! – Лучше бы кто-то защитил меня от твоего преследования, Уизли! Ты забыл, с кем вообще говоришь? Разве ты не должен радоваться, если я вдруг пущу себе Аваду в лоб? – Я не могу спокойно смотреть на то, как кто-то умирает у меня на глазах. Даже если это ты, Малфой, – серьезно хмурится Уизли в ответ, все еще отказываясь вестись на провокации. – Я не такой моральный урод, каким ты меня, кажется, считаешь. А Драко ощущает, как его раздражение почему-то притихает, сменяясь удивлением. Из-за чего эти слова кажутся ему такими… знакомыми? Кто-то ему уже что-то похожее говорил? Но его как раз моральные уроды и окружают! При том те, которые точно не будут этого отрицать! А с Уизли они не то чтобы какие-то закадычные сопливые друзья, которые задушевные беседы ведут, так что это не мог быть он. Не мог же, да?.. Да если этот гриффиндорский придурок ему что-то такое уже говорил, Драко бы этот момент точно запомнил! Как мог бы забыть? Просто какая-то промелькнувшая в голове глупость, так что он встряхивается, отбрасывая от себя лишнее, и отвечает едко: – Лучше уж быть моральным уродом, чем гриффиндорским тупицей. – Если ты сейчас пытаешься спровоцировать меня и разозлить, лишь бы я от тебя отлип – то получается у тебя так себе. Растерял навык, Малфой, – безэмоционально хмыкает Уизли, раскусывая план Драко и отмахиваясь от него так легко, что это только еще сильнее раздражает. Вообще-то, за годы постоянных ссор он хорошо понял, что вывести взрывного, эмоционального Уизли из себя совсем несложно. Несколько оскорблений в адрес семьи, жирной мамаши, тупого Поттера, даже одно-единственное «грязнокровка» в адрес Грейнджер – и все, и готово! В ответ получаешь взрыв, ярость, Уизела, который блюдет слизнями, потому что из-за сломанной волшебной палочки проклял не Драко, а самого себя. Уморительно. Мерзковато. А еще немного за гранью его понимания. Потому что, ладно, у семейства Уизли все плохо с деньгами, но при это они тупые и наплодили ораву детей. Но не купить своему ребенку новую волшебную палочку взамен сломанной старой? Это же попросту опасно, что и доказал тот случай с Драко! Чем они думали вообще?! Но хорошо, что это не его проблемы. Да криворукий Уизли и сам виноват, что палочку сломал, конечно… но все-таки. Собственные родители при всем теперь выяснившихся у них недостатках такого не допустили бы даже в качестве наказания. Правда, в последний год, конечно, Драко было не до того, чтобы упражняться в умении бесить и провоцировать Уизли. Но в своем навыке все еще уверен, чтобы там ни говорит этот гриффиндорский придурок! Или почти уверен. Не могло же все измениться настолько, что он превратился в какого-то маггловского будду, которого ничего не прошибешь?! Тем более, что ощущение, будто совсем недавно, до того случая на башне, Драко еще обладал отточенным умением его злить. В этом случае тоже всего лишь один почти-суицид все настолько изменил?! – На Астрономическую башню я тебя одного все равно не пущу, – хмуро и решительно продолжает тем временем Уизли, потому что, если что-то и осталось прежним – так это его упрямство гриффиндорского лося. – Ты нелеп, Уизли, – раздраженно и снисходительно закатывает глаза Драко. – Даже если допустить – я ничего не подтверждаю, но если допустить – что я хотел бы спрыгнуть с башни, ты правда думаешь, что я сделал бы это прямо посреди уроки, в окружении толпы народа? – Учитывая твою склонность к театральности и драме? Вполне мог бы, – спокойно парирует Уизли, из-за чего Драко задыхается от возмущения. У него? Склонность к театральности и драме?! Ложь! Клевета! Ну… С некоторых пор точно ложь и клевета, потому что теперь-то он предпочтет избегать внимания, а не привлекать его к себе какими-либо эскападами, в том числе и самоубийством. Хотя… Так-то Драко ведь все равно при таком раскладе умрет, верно? Можно было бы и устроить шоу напоследок. Навести шороху, чтобы весь Хогвартс, а лучше сразу магический мир, постоял на ушах из-за его смерти. Звучит любопытно, разве нет?.. …нет! Стоп! Вообще-то, он пытается доказать себе – им обоим, – что Уизли не прав, я не наоборот! – Я тебя прокляну, если ты не отъебешься от меня наконец, Уизли, – не выдерживает и срывается в злость Драко, доставая палочку и направляя ее на Уизли. Думая, что вот теперь, когда злобный слизеринец угрожает его проклясть – тот угомонится! Но Уизли вместо того, чтобы испугаться, отступить, обозвать бешеным, достать собственную палочку и тоже приняться угрожать – только равнодушно и хмыкает и… Делает шаг вперед. Навстречу Драко. – Ты что творишь? – хмурится тот, невольно отступая на шаг, но Уизли ничего не отвечает, только продолжает идти. Еще шаг. Еще. – Что с тобой не так, Уизли?! Наконец, продолжавший отступать Драко упирается спиной в стену, не понимая, как он из того, кто угрожал, превратился в того, кто отходит и паникует – не испуган, потому что никакой опасности не ощущает, но паникует, не зная, что в такой ситуации делать, – в то время как Уизли упирается грудной клеткой ему в волшебную палочку, выглядя равнодушным и непрошибаемо спокойным. – Ты совсем рехнулся, Уизли? – Может быть, – безразлично пожимает плечами тот, совсем не впечатленный угрозой, вроде как, возможной смерти. – Но я знаю, что ты меня не проклянешь. – Думаешь, я не могу?! – Думаю, ты не станешь, – отбивает Уизли с пронзительным взглядом своим идиотских безоблачное-летнее-небо голубых глаз, глядя на Драко так, что теперь действительно становится немного страшно от ощущения, будто этот ублюдок может разглядеть каждого уродливого демона, сидящего у него внутри. Вообще-то, он действительно мог бы проклясть. Действительно стал бы. Проклятие уже даже формируется у него на языке… Но потом Драко думает об окаменевшем, кажущемся мертвым лице той гриффиндорской охотницы. О собственной матери, тело которой выламывает от боли под направленной на нее палочкой Темного лорда. Думает о собственной неспособности наложить на кого-то Круциатус. Думает об Уизли – вот таком. С окаменевшим, мертвым лицом. Кричащего и мечущегося под пытками. Истекающего кровью из-за какого-нибудь из тех проклятий, которые Драко вычитал в книгах по темной магии, которые у них дома в качестве развлекательного чтива Если бы он оправдал собственные ожидания от самого себя, ожидания Темного лорда относительно него – то такие образы должны были бы заставить его ощутить себя удовлетворенным и сытым, счастливым и ликующим или как там свои ощущения описывала тетушка Белла. Нет, у нее эпитеты были куда более красочными и кровожадными. Но Драко, напротив, ощущает тошноту и ужас. Довольно разочаровывающе, да? Если бы они с Уизли сейчас всерьез ссорили, дрались, оба разъяренные, но на волне гнева, страха, попыток защититься, Драко, может, сумел бы инстинктивно швырнуть и Круциатусом. Но вот так? Осознанно? Когда Уизли не предпринимает вообще никаких попыток ни к тому, чтобы напасть, ни к тому, чтобы защититься? Когда он настолько спокоен, а собственное сознание слишком ясное, чтобы можно было на порыве злости напасть на него самому? Кажется, этот гриффиндорский ублюдок прав. Драко не станет. Ненавидит себя за это – но не станет. Но это еще не значит, что он не сделает вообще ничего. Сейчас Уизли перехватил его в очередной раз посреди пустынного коридора, так что они здесь одни, свидетелей нет, и, ха. Как чудесно все складывается! – Твоя тупая гриффиндорская вера в людей тебя погубит, Уизли. А я буду довольно наблюдать за тем, как это произойдет, – злобно скалится Драко, и пока Уизли удивленно моргает, не давая ему времени осмыслить услышанное, швыряет: – Ступефей! Когда эта бесполезная туша гриффиндорского лося падает назад, едва не пробивая собой пол, Драко хмыкает. Сам виноват! С чего это Уизли вообще начал забывать, с кем имеет дело? Манерно отряхнувшись от несуществующих пылинок – давно Драко так не делал! шкура прошлого себя ощущается как-то странно, будто ботинки, которые стали ему малы, – он уже разворачивается и собирается оттуда уйти, но замирает. Недовольно поджимает губы. Все-таки, оставлять бессознательную тушу Уизли вот так, посреди коридора… Мало ли, кто на него наткнется! А если это будет кто-то из старшекурсников слизеринцев? Кто-то, кто увидит в этом отличную возможность попрактиковать темную магию? Уж Драко-то своих сокурсников знает. Знает, на что они способны. Ну да и плевать! А нечего было его злить, теперь пусть Уизли огребает за собственный идиотизм! Так что Драко уже даже делает шаг, собираясь наконец уже отправиться на Астрономическую башню – но раздраженно скрипит зубами, матерится себе под нос. Разворачивается обратно, злобно подхватывает Уизли подмышки и, ругаясь на его тяжеленную тушу, отволакивает к ближайшей скрытой гобеленом нише. Чтобы он там приходил в себя.

***

Почему Уизли доставляет ему проблемы, даже когда валяется под ступефаем?! Раздражает!

***

Позже, когда Драко уже спускается с Астрономической башни – тем длинным, обычным путем, который по ступенькам, а не тем коротким, который ему все пытается приписать Уизли, – то видит несущегося ему навстречу упрямого грифффиндорского лося. Не знает, раздражаться ему, веселиться или просто непонимающе моргать от того, как беспокойство на его нелепом лице сменяется облегчением, когда взгляд Уизли напарывается на Драко. Этот идиот что, действительно думал, будто он стал бы посреди урока с башни прыгать? Драко забирает назад свои мысли о том, что он не тупица. Еще какой тупица! Всем гриффиндорским тупицам гриффиндорский тупица! Но облегчение на лице Уизли быстро сменяется возмущением – что, по крайней мере, куда логичнее и адекватнее, – когда он указывает обвиняюще пальцем на Драко и выпаливает, констатируя очевидное: – Ты заступефаил меня! – Только не говори, что тебя это удивило, иначе я совсем разочаруюсь в твоих умственных способностях. А ведь у меня и так были довольно низкие ожидания на их счет, – едко хмыкает Драко. Но Уизли, потому что он гриффиндорский мудак, только отмахивается. – Да не, я и не говорю, что удивлен. Но точно возмущен! Хотя… – тут его возмущение, к ужасу Драко, сменяется раздражающе широкой улыбкой, когда он продолжает уже куда жизнерадостнее: – Я все-таки оказался прав и ты меня не проклял. А еще было очень мило с твоей стороны оттащить меня в нишу за гобеленом, чтобы с бессознательным мной ничего не случилось. К сожалению, в противовес первому ужасному обвинению сказать нечего – факты на лицо, действительно не проклял, к сожалению. Упустил такой шанс! Зато со вторым так легко мириться Драко не собирается. – Я просто боялся споткнуться о твою тушу, когда буду возвращаться обратно, – парирует он, отказываясь признавать правоту этого придурка, и с каких пор он вообще так часто бывает прав?! – И я, вообще-то, швырнул в тебя ступефаем, Уизли, – напоминает Драко, немного растягивая слова и всем видом демонстрируя сомнения в способности Уизли осознать это простое предложение. – Это не милый поступок. Тебе совсем мозги отшибло каким-нибудь квоффлом? Потому что ты явно руками ловить их не умеешь, в лучшем случае головой, и то если повезет! – Да-да, Драко Малфой, который швыряется оскорблениями и ступефаями, ничего нового, – отвечает на это скучающе и закатывая глаза Уизли, а затем опять ухмыляется, подается к Драко чуть ближе и говорит: – А вот Драко Малфой, который заботливо оттаскивает оглушенного им же меня в нишу за гобеленом? Вот это уже что-то новенькое и интересное. На секунду Драко чуть-чуть теряется в его находящихся слишком близко, поблескивающих весельем небесно-голубых глазах и судорожно сглатывает. Но осознав, что завис – раздраженно отвешивает себе мысленную оплеуху, упирается ладонью в лицо Уизли, отпихивая его от себя, и шипит: – Убери от меня твое тупое лицо, Уизли, и прекрати нести чуть. Тот в ответ смеет… рассмеяться! Рассмеяться, ну что за ублюдок такой! Кто ему вообще позволял?! А кто позволял его смеху быть громким, ярким, заполняющим собой, кажется, все пространство, как те фейерверки от близнецов? Таким, что, наверное, если бы его можно было разлить по флаконам, как зелье, то действовало бы лучше любых веселящих чар. Это не Драко какую-то ерунду думает. Это просто объективные факты, которые сами по себе какая-то ерунда. – Общение с тобой доводит уровень идиотизма в моей крови до критического уровня. Я сваливаю, – едко бросает он уже после того, как смех Уизли затихает, совсем не потому, что не хотелось его прерывать – просто в этот гогот еще попробуй вклинься. Обойдя его по дуге, Драко гордо начинает удаляться и в спину ему доносится веселое: – Да ладно тебе, Малфой! Мы же так мило общались! Не считая это достойным словесного ответа, он, не оборачиваясь и не останавливаясь, просто вытягивает руку назад, показывая Уизли средний палец, а тот, гриффиндоркая сволочь, опять принимается вовсю гоготать. – Что за недостойный чистокровного волшебника пошлый маггловский жест! И не стыдно тебе? В ответ на это у Драко совсем не дергается уголок губ. Вот ни капли. Ложь и клевета. Не такой этот Уизли забавный, как сам о себе мнит! Да и вообще, Драко повернут к нему спиной, так что он не увидит и… какая разница?

***

Преследования Уизли так и продолжаются, а Драко не знает, на кого из-за этого раздражен сильнее: на него или на самого себя, потому что все меньше и меньше ощущает хоть что-то против его присутствия. Но, кажется, по мере течения времени, когда он так и не спрыгивает ни с какой башни и не пускает себе в висок Аваду, Уизли немного успокаивается. Увы, это не значит, что его в жизни Драко становится меньше – кажется, даже наоборот. Но, по крайней мере, уровень направленного на него беспокойства в голубых глазах уменьшается, а нервный оттенок из улыбки уходит. Ну хотя бы теперь Уизли должен уже угомониться, верно? Не то чтобы Драко больше совсем не думает о простом варианте шагнуть с башни и решить этим все свои проблемы, но с той ночи в голове у него немного прояснилось. Хотя ему все еще тошно, страшно и хочется, чтобы все это закончилось, но Уизли прав. Его самоубийство ничего не решит, скорее всего, доставит только еще больше проблем родителям… Стоп. Что? Уизли прав? Откуда взялась эта мысль? Когда Уизли вообще что-то такое говорил ему? Да и как мог бы сказать, если о ситуации Драко и о причинах того, что он был той ночью на башне – слава Мерлину! – ничего не знает? Если бы знал – не притворялся бы, будто они теперь друзьями заделались. Даже, возможно, пусть и не порадовался бы его самоубийству – все-таки приходится признать, что гриффиндорский ублюдок действительно не моральный урод. Но все-таки выдохнул бы с мрачным облегчением от того, что одним Пожирателем смерти стало меньше. Тогда с чего Драко вообще это подумал?! Наверное, он просто устал, его выжатому иссушенному всем происходящим в жизни мозгу нужен отдых, вот и мелькает какая-то бессмысленная ерунда. Да. Звучит правдоподобно. Ну, почти. За исключением того, что в последнее время такие моменты происходят все чаще – то Уизли говорит что-нибудь, вызывающее странное ощущение… дежавю или как там магглы говорят? Будто что-то такое уже когда-то происходило, проговорилось, но вспомнить, когда и как, не удается. То Драко вдруг пытается вспомнить какие-то детали из их разговора, чтобы вдруг понять: вспоминать нечего, потому что такого разговора никогда не происходило. То, вот как сейчас, ловит себя на том, что согласен – или не согласен – в чем-то с Уизли… а потом осознает, что ничего такого тот и не произносил. Вот и что за ерунда, спрашивается? Есть вероятность, что он начинает слетать с рельс из-за задания, данного ему Лордом. В любом случае, в планы Драко – пока что – не входит опять попытаться с башни прыгнуть, так что гриффиндорское отбитое благородство Уизли должно угомониться. Но, угомонилось оно или нет, а его в собственной жизни почему-то становится еще больше. Появившаяся привычка держаться в стороне ото всех играет впервые за этот год играет против него, потому что из-за этого Уизли все чаще может застать его одного. Садится на место рядом в библиотеке, широко ухмыляясь и невозмутимо доставая собственное недописанное эссе; укладывается прямо на землю возле Черного озера с таким видом, будто для них это норма – вот так вместе проводить время; отыскивает даже укромные ниши, где Драко скрыт ото всех глаз, и жизнерадостно приземляет свой тупой гриффиндорский зад возле него. Да как Уизли все-таки раз за разом удается его отыскать?! Чем дальше, тем сильнее Драк подозревает какие-нибудь следящие чары, но даже когда он проверяет себя на предмет наличия на нем каких-либо заклинаний, это ни к каким результатам не приводит. У Уизли что, псиная чуйка какая-то? Его нос отлично улавливает запах потенциальных суицидников? Хуже всего то, что его компания не просто раздражает все меньше, а еще и начинает расслаблять. Выясняется, что Уизли, удивительное дело, все-таки умеет молчать. Очевидно, что ему сложно высидеть на одном месте, а писать всякие эссе для него та еще пытка: когда они вместе делают уроки в библиотеке, он то и дело отвлекается, принимается пустым взглядом пялиться вникуда, зажимает перо между носом и верхней губой, корча забавную – вообще ни разу – рожу и мыча себе что-то под нос, скучающие выводит какие-то рассеянные рисунки на пергаменте вместо того, чтобы писать. Это все должно отвлекать. Бесить. Но – совсем нет. На самом деле, сейчас, когда Уизли принялся то и дело ошиваться где-то поблизости, Драко начал осознавать на том, что ощущает себя лучше, чем за весь этот год. У него появился аппетит, сон стал немного получше – он все еще часто просыпается от кошмаров, но зато может хотя бы чуть-чуть поспать. Из-за этого и мозг стал более сносно соображать, а вместо ощущения постоянной выжатости появилось какое-то подобие наличия энергии. А еще, пусть Драко, конечно, продолжает свои попытки починить исчезательный шкаф, но… Не так активно, как должен бы, учитывая, что стоит на кону. Но ему никогда особенно не нравился этот план. Пустить в Хогвартс толпу Пожирателей разной степени кровожадности? Допустить вероятность, что сюда может прийти тетушка Белла? Или, может быть, Грейбек? От одной мысли об этом Драко против воли вздрагивает. С тех пор, как встретил этого отбитого на всю голову ублюдка, он осознал, что Люпин на самом деле безобиднейший, добрейший человек, самоконтролю которого можно лишь позавидовать. Нужно было только увидеть по-настоящему сумасшедшего, жадного до крови, жаждущего убивать оборотня, который рад своей сущности и счастливо оставался бы волком хоть круглый год, убивая, калеча и делая других таким же, как он сам – чтобы понять, насколько же Люпин на самом деле адекватен и человечен. Человечнее многих из тех, кто гордо носит звание чистокровных. Правда, в рядах Темного лорда человечность и не в чести. Так что с Люпином, пока тот исправно пил ликантропное, они были в безопасности. Но Грейбек в Хогварте? Среди студентов? Даже без полнолуния эта мысль пугающая! А если Драко еще и спустит Пожирателей в Хогвартс вовремя полнолуния… Наверное, половина школы останутся оборотнями. Если вообще выживут. Конечно, сам Драко не допустил бы, чтобы Грейбек попал сюда через исчезательный шкаф, если удастся тот починить. Но до него наконец-то начинает доходить, что его мнение, вообще-то, не учитывается, а метка на руке – это так. Фикция. Попытка проучить родителей, а не какая-то там привилегия и признание его способностей. Представлять тетушку Беллу в Хогвартсе тоже как-то совсем не тянет. Да и остальных Пожирателей, если совсем честно. Но выбор у Драко не сильно-то большой. Либо умереть и подвести под Аваду родителей – либо все-таки починить чертов шкаф, потому что до сих пор все его остальные попытки убить Дамблдора были провальными и даже по собственным мерками совсем не убедительными. Да и вообще – слизеринцы будут в безопасности, кто бы в Хогвартсе ни оказался. А до остальных какое Драко вообще дело? Но теперь в это и без того никак не желающее решаться уравнение еще и вмешался Уизли, который совсем все перепутал. Представлять его с перекушенной Грейбеком глоткой или под пытками тетушки Беллы, которая от Круциатуса в собственном исполнении получает удовольствия едва ни не больше, чем сам Темный лорд… На это должно быть плевать. Должно. Так почему тогда не плевать?! Этот гриффиндорский придурок продолжает его преследовать, навязываться, сверкать яркими улыбками, раздраженно бурчать, скучающе зевать рядом, пихать локтями, отпускать тупые шутки, просто быть рядом, и это какая-то катастрофа. Все сильнее Драко ощущает себя так, будто что-то упускает. Должен же быть какой-то связующий элемент, некий переключатель между этими режимами Уизли: я-тебя-ненавижу-и-мечтаю-проклясть-Малфой и я-буду-с-тобой-дружить-и-сверкать-на-тебя-идиотскими-улыбками-даже-если-ты-этого-не-хочешь-Малфой. Здесь обязано быть что-то посущественнее простой попытки Драко убить себя. Те события на Астрономической башне могли бы объяснить жалость Уизли и его гриффиндорское жертвенное благородство – но не его дружелюбие и жизнерадостное преследование, не все эти тупые, адресованные Драко улыбки, которые он на дух не выносит. …по которым все сильнее скучает, когда их не видит. Тупой Уизли! Но этот тупой Уизли продолжает мелькать рядом, а Драко все реже ходит в Выручай-комнату, зато все крепче спит, все больше ест – последнее зачастую с подачи того самого Уизли. Потому что…

***

– Ты, конечно, всегда был худощавым, но эти твои выпирающие кости… Это какая-то новая мода такая у чистокровных или что? – недовольно бурчит Уизли однажды, когда в очередной раз нашел Драко в библиотеке и теперь то ли действительно пишет эссе рядом с ним, то ли просто притворяется, что пишет, а сам принялся его доставать. – Забыл, что ты сам чистокровный? – ехидно замечает Драко. При этом он не отрывает взгляд от собственного эссе, но по периферии зрения замечает, как Уизли округляет глаза в комичной, преувеличенной обиде прежде, чем возмущенно ответить: – Не смей так оскорблять меня, Малфой! Я не чистокровный! Я предатель крови! Есть разница, знаешь ли, – хмыкает он, уже без притворства выглядя, похоже, искренне гордым собственным уточнением, и Драко только усилием воли удается удержать себя от закатывания глаз. Он-то как раз чистокровный. Ему не приличествуют такие маггловские жесты. Но прежде, чем успел бы ответить что-нибудь соответствующе услышанному едкое, Уизли уже опять корчит кислую рожу и говорит: – Ну так вот. Возвращаясь к теме твоих выпирающих костей… – Не нравится лицезреть мои выпирающие кости – никто тебя не заставляет. Просто вали, Уизли, – отмахивается от него Драко, продолжая изображать сосредоточенность на своем эссе, которое на самом деле пишет, в отличие от некоторых. – Кажется, ты что-то перепутал, – фыркает в ответ Уизли. – Возможно, ты хотел сказать что-то вроде: не нравится лицезреть мои выпирающие кости – просто накорми меня, Уизли. – Нет, я точно сказал именно то, что хотел сказать. – И это только твое мнение. – А может учитываться еще чье-то мнение касательно того, что именно я сказал? Серьезно, Уизли? – Ну, я уверен, не найдется такого человека, который откажется от шоколадной лягушки, которая как раз завалялась у меня в сум… – Я откажусь. Сколько она там уже валяется, Уизли? Несколько веков? Тоже досталась тебе в наследство от братьев? Или от предков постарше? – Вот ты думаешь, что ты весь такой смешной, Малфой… – Потому что я и есть смешной. – Ну, не буду спорить. Смотреть на тебя действительно уморительно. Особенно со всеми этими выпирающими костями… – Хочешь, чтобы я тебя этими костями побил? – Собираешься вырвать из своего тела кости только для того, чтобы побить ими меня? Звучит, конечно, очень лестно, Малфой – но еще мерзко. Так что нет, благодарю. Оставь свои извращенства для кого-то другого. – Однажды я все-таки тебя прокляну. – Обещания, обещания. – Забыл ступефай? – Опять хочешь оглушить меня и заботливо спрятать где-то между стеллажей? – Я начинаю понимать, почему Поттер и Грейнджер вечно такие нервные. Пообщаешься с тобой – не только нервным станешь. Удивительно, как они еще не устроили кровавую резню в Хогвартсе. – А ты сейчас, пока говоришь со мной – близок к тому, чтобы устроить кровавую резню? – интересуется Уизли, кажется, с искренним интересом и не выглядя ни на секунду обеспокоенным или хоть сколько-то оскорбленным услышанным. Да с каких пор стало так сложно его оскорбить?! …на самом деле, из-за тебя я все дальше от желания устроить ту кровавую резню в Хогвартсе, которую должен устроить, гриффиндорский придурок, – думает Драко, но вслух говорит: – Развесить твои кишки в качестве гирлянды по всей библиотеке – засчитывается за кровавую резню? Но Уизли, этот мудак, только гогочет своим тупым, концентрирующим на себе внимание смехом в ответ, совсем не воспринимая услышанную угрозу всерьез. Правильно делает, конечно. Но по плану он сам не должен был об этом знать!

***

По итогу лягушку Драко все-таки съедает – предварительно выяснив, что ей все-таки меньше нескольких веков, – но против воли мрачнеет, когда на карточке ему попадается Дамблдор. Ну кто же еще?

***

Как-то так выходит, что именно в библиотеке они с Уизли чаще всего пересекаются. Наверное, потому что именно здесь меньше всего вероятность, что кто-то станет свидетелем их странной недодружбы. Так-то Грейнджейр, конечно, частая посетительница этого места, но они с Драко обычно обитают в разных углах довольно-таки большой библиотеки и пересекаются очень, очень редко. Именно сюда Уизли после того разговора то и дело принимается таскать для него еду. То все тех же шоколадных лягушек или еще какие сладости из Сладкого королевства, то какой-нибудь кусок пирога из Большого зала, каждый раз притворяясь, будто взять перекусить для себя, но то и дело подпихивая еду поближе к Драко. – Я тебе что, домашний питомец, которого ты подкармливаешь? – однажды все-таки не выдерживает и спрашивает Драко, глядя на гору кексов, которую Уизли перед ним вывалил. Прямо в библиотеке. Да мадам Пинс сама их закруциатит, если такое увидит! Драко почти уверен, что она может, стоит кому-нибудь вопиюще неподобающим образом повести себя с книгой, принявшись демонстративно загибать уголки страниц или, того хуже – приняться писать аннотации прямо на полях! – Ага. Особенно злобный кот, из-за которого я вечно хожу с исцарапанными руками, – весело отвечает Уизли, а потом корчит притворно-задумчивую рожу – Драко все лучше различает, когда он притворяется, а когда всерьез – и добавляет: – Хотя нет. Погоди. Ты же у нас хорек, да? Против воли Драко морщится, когда воспоминание об этом всплывает в его сознании. То, что трансфигурировавший его тогда в хорька Грюм на самом деле оказался поехавшим Пожирателем смерти тоже говорит не в пользу, ну, Пожирателей смерти, да? Конечно, Драко может сколько угодно презирать Макгонагалл, Люпина или гребаного Дамблдора. Но они никогда, по отношению к кому-либо такого себе не позволяли. Хотя то, что даже после такого никто не заподозрил, что Грюм на самом деле никой не Грюм – уже говорит не в пользу самого Грюма, ха. Равно как и не в пользу умственных способностей всего преподавательского состава. В общем, это – не лучшее воспоминание Драко, так что пинает Уизли в лодыжку под столом, на что тот тут же принимается показательно жалобно хныкать, демонстративно потирая ногу. Хотя он даже не настолько сильно пнул. Вот же гриффиндорский придурок. – Тогда скорее уж дракон, который собирается тебя сожрать, – злобно скалится Драко, но Уизли легкомысленно от него отмахивается. – С драконом мне поможет Чарли. Не проблема. А, ну да. Один из многочисленных братьев Уизли, кажется, драконолог или что-то вроде того? Их так много, что, кажется, в какую профессию ни ткни наугад – обязательно найдется кто-то из Уизли, этим занимающийся. Вот близнецы, например, профессиональные долбоебы. Чем не профессия? А тот конкретный Уизли, который сейчас перед Драко – профессионально треплет ему нервы, а для такого тоже нужен талант, отточенный умениями и опытом. – Зато озлобленный кот – это уже серьезная проблема, – продолжает рассуждать Уизли, и, вновь округлив глаза, но теперь в комичном преувеличенном испуге, добавляет: – Ты вообще представляешь, каким мстительным может быть кот Гермионы? Видел Драко несколько раз эту тварь. Ходит по Хогвартсу так, будто это его личные владения, а на него смотрит с таким уровнем презрения, что в голове даже мелькала мысль – на Слизерине этот кот прижился бы. Драко даже подумывал его пнуть, но как-то немного смалодушничал – он явно куда умнее обычных среднестатистических котов, возможно, частично книззл, и действительно похож на того, кто знает толк в мести. – Насколько же ты жалкий, Уизли, если тебя пугает даже кот, – вслух лишь презрительно произносит Драко, не собираясь признавать, что, вообще-то, согласен с Уизли. – Ты так говоришь только потому, что на себе не испытывал его месть, – легко отмахивается тот, все еще без намека на хоть какую-то настоящую оскорбленность. – А я, может, тебя приручить пытаюсь, Малфой, а то ты совсем дикий, невинных людей вот пинаешь, – следом ухмыляется Уизли, указав на свою ногу, опять принимаясь ломать комедию и притворяться, будто ему невероятно больно. Гриффиндорский придурок, не закатывать глаза с которого становится все сложнее. – Не вижу здесь никого невинного. – То есть, никаких возражений против того, что ты дикий, у тебя нет? – Очень дикий. Тебе самое время бояться, Уизли. Укушу тебя за что-нибудь и заражу своим слизеринским бешенством. – М-м-м… Укусить меня хочешь, да? Ты же понимаешь, что это прозвучало совсем не так угрожающе, как ты, видимо, планировал, Малфой? – лишь еще шире ухмыляется Уизли, а Драко зарывается лицом в ладони и издает какой-то обреченный звук. За что ему все это? Почему вселенная так его ненавидит?! Когда Уизли научился все его слова оборачивать против него самого? Совсем у Драко от, возможно, прозвучавшего – а, возможно, и нет, – шутливого намека в его словах не потеплели щеки. Что за чушь? – Все. Раз ты не собираешься никуда уходить – то я собираюсь игнорировать твое существование. Некоторые люди здесь, вообще-то, действительно эссе пишут, – бурчит недовольно он, вновь демонстративно переключая все свое внимание исключительно на пергамент перед собой, на что Уизли весело фыркает. Но, как ни странно, ничего не говорит, действительно послушно замолкая. На какое-то время повисает блаженная тишина, но Драко, втихую таскающий кексы из кучи перед собой, с недовольством ловит себя на том, что все равно то и дело отвлекается на даже молчащего, на этот раз и впрямь занятого уроками Уизли. Видит, как тот недовольно хмурится, что-то выискивая в учебнике, как черкает раздраженно на пергаменте, как взмахивает палочкой и обреченно вздыхает. Вся эта, пусть и явно неосознанная, пантомима привлекает к себе слишком много внимания, и Драко наконец раздраженно цокает языком, спрашивая: – Ну что там у тебя такое? – Да так, – бурчит недовольно Уизли. – Кое-что не получается. Извини, если отвлекаю. Просто ты, очевидно, прав и я действительно тупой, – хмуро и тоже с легким раздражением договаривает он шутливым голосом, в котором на самом деле слишком мало веселья для шутки. На это Драко вздергивает бровь. Еще до того, как они начали… ну, общаться или как называть то, что происходит между ними теперь – он замечал, что Уизли, похоже, плохо справляется и с давлением, и с нервами, и с неудачами в принципе. На чем и сыграл тогда, на пятом курсе, когда посвятил ему ту издевательскую песенку. А ведь сработало же! Если бы не поймавший в тот день снитч Поттер – они бы эпично просрали матч из-за Уизли, который, казалось, был близок к тому, чтобы не просто пропускать квоффлы в ворота, а и самому начать их в собственные кольца забивать. Но уже к следующей игре этот гриффиндорский придурок собрался, Гриффиндор превратил издевательскую песенку в восторженный гимн ему, а Драко оставалось взбешенно скрипеть зубами, наблюдая за тем, как Уизли с широкой улыбкой сиял перед кольцами, не позволяя почти не одному квоффлу пролететь мимо него. Тогда от него сложно было отвести взгляд. Раздражает. Пусть Драко никогда не скажет этого вслух, но мысленно он все же готов признать, что вратарь из Уизли и правда хорош. Может, не такой талантливый от природы, как ловец из бесячего Поттера – но хорош, а если бы приложил усилия и потренировался, то, наверное, Уизли вполне мог бы стать и профессиональным игроком. Но подпитывать эго самого Уизли, говоря ему все это, Драко точно не собирается. Уж обойдется как-нибудь. Вот только и сейчас, похоже, стоило ему столкнуться с чем-то, что у него там не выходит – и Уизли тут же расклеивается, злится, еще и соглашается с лживо высказываемым мнением Драко о том, что он тупой, а это уже совсем край. У Уизли что, комплексы какие? Хотя, учитывая огроменную семейку, в которой он рос – наверное, нет ничего удивительно. Это Драко был единственным обожаемым ребенком, но он допускает, что выделиться и показать себя с лучшей стороны в такой толпе должно быть сложно. Это что-то новое для него – пытаться смотреть на мир с чужой точки зрения, а не только с эгоистичной собственной. Фу. Ему не нравится такое. Заберите себе обратно. С каких пор он стал этим? – Просто скажи, в чем проблема, – обреченно вздыхает Драко, потому что прогнать Уизли у него все равно не получается, сам уходить никуда не собирается, так что проще будет ему помочь, чем продолжать наблюдать за всей этой пантомимой. Тот зыркает на него хмуро и недовольно, похожий на насупленного ребенка, впервые столкнувшегося с неудачей, но затем наконец поворачивает свой пергамент к Драко и бурчит: – Вот. Просмотрев, Драко понятливо кивает. Трансфигурация. Да, здесь сложные формулы и у него самого были проблемы, так что ничего удивительного, если Уизли споткнулся на чем-то. Вообще не показатель его тупости, если мыслить объективно. Пересев на стул к нему ближе, Драко принимается объяснять. Раскладывает формулы на составляющие попроще, выбирает формулировки полегче, в какой-то момент бездумно хватает Уизли за запястье, чтобы показать ему наглядно, как правильно нужно поворачивать руку, чтобы все сработало. У того запястья более крепкие, чем тонкие запястья Драко, которые, даже ему иногда так кажется, вот-вот должны сломаться. Ладонь при этом крупная, мозолистая – из-за квиддича? У него самого мозолей нет, но он ловец, с квоффлами или бладжерами почти не контактирует, да и за кожей ухаживает, в отличие от некоторых. А рука Уизли и в целом выглядит совсем не так, как более изящная ладонь Драко. Длинные и сильные пальцы, нити вен по тыльной стороне, которые высекаются отчетливее, когда ладонь напрягается, и почему-то вспоминается, как эти самые руки обхватывали поперек спины еще тогда, в Больничном крыле. Конечно, те объятия больше никогда и не повторялись. С чего бы? Может, Уизли и сошел с ума достаточно для того, чтобы теперь таскаться за Драко – но, очевидно, все же недостаточно, чтобы лезть теперь к нему беспричинно обниматься. За такое, возможно, и впрямь получилось бы Авадой пульнуть. А в голове все равно против воли мелькает, что… Что было бы не так уж плохо опять в этих объятиях оказаться. Ощутить себя в безопасности крепких и надежных рук Уизли… – Из тебя неплохой учитель, Малфой, – вдруг врывается в мысленный поток Драко знакомый голос – и происходит это очень, очень вовремя, отвлекая его, потому что он не знает, куда дальше этот поток мог бы привести. Не хочет знать. Боится узнать. Осознав, что до сих пор продолжает сжимать руку Уизли, хотя уже показал ему нужные движения – Драко резко отпускает, чуть отшатывается, откидываясь назад на стуле, и восстанавливает отчего-то немного сбившееся в панике дыхание. Когда понимает, что сможет выдержать невозмутимую, равнодушную маску, наконец отвечает: – Говоришь так, будто есть хоть что-то, в чем я плох, – произносит Драко, манерно растягивая слова, хотя думал, что за этот год разучился уже так говорить. – Мне бы твой уровень самодовольства, – смеется в ответ Уизли. А Драко только хмыкает на это.

***

Не говоря о том, что на самом деле это так, притворство, потому что от его самодовольства уж не осталось почти ничего. Все истлело в метке на его предплечье.

***

Но проблема в том, что Поттер с Грейнджер тоже, увы, не совсем тупые. Хотя Уизли никогда не подходит к Драко при других людях, особенно при своих друзьях, но те, очевидно, что-то все-таки замечают, потому что уровень подозрительности Поттера по отношению к нему только растет, да еще и Грейнджер какие-то странные взгляды принимается все чаще бросать. При этом и на Уизли они начинают поглядывать пусть не с подозрением, но с явным непониманием. Хах. Неужто Драко станет источником проблем в гриффиндорском раю? Только ради того, чтобы посмотреть на рожи Поттера и Грейнджер стоило бы пойти и рассказать им, что их дружок сошел с ума, потому что принялся вдруг водить дружбу с Драко Малфоем. А чтобы их добить, можно еще и метку на предплечье показать, демонстрируя наглядно – не просто с Драко Малфоем, а еще и с Пожирателем смерти. Как бы им понравились такие новости? Может, он и впрямь так поступил бы, просто из слизеринской вредности, хотя бы таким образом отомстив Поттеру. Но стоит только представить себе, как Уизли потом посмотрит на него опять с, возможно, еще большим презрением или ненавистью, чем когда-то, и больше точно никогда не подойдет – и что-то злорадствовать уже не так сильно хочется. Ну, а еще это, конечно, разрушит все планы Драко – вот так пойти и сунуть под нос мальчику-который-бесит… то есть, выжил, свою метку. Поэтому и глушит слизеринскую вредность, не позволяя себе этого сделать. Исключительно поэтому. Но, похоже, общаются Уизли с Поттером и Грейнджер точно также, как и всегда, существенных отличий в этом не замечено – так что никаких проблем в раю. Проблемы здесь только у Драко, который все чаще ловит себя на том, что завидует этим двум гриффиндорским выскочкам. Может, Уизли и прилип к нему по каким-то неведомым причинам. Но вряд ли это продлится долго. Максимум – до того времени, когда Драко наконец все-таки починит шкаф – а ему придется это сделать, вылезти из кожи, но сделать, – и тогда все станет очевидно. Ну и минимум – пока сам Уизли наконец не одумается и до него не дойдет, кого он тут вздумал жалеть и к кому начал свое гриффиндоское жертвенное благородство проявлять. В то время, как у Поттера и Грейнджер есть безоговорочные дружба и преданность Уизли, есть его улыбки, его смех, его шутки, его присутствие. Понимают ли эти идиоты, как сильно им повезло? Понимает ли Драко, насколько он сам идиот, раз в какой-то момент принялся так рассуждать? Тупой Уизли явно влияет на его когнитивные функции, потому что с умением здраво мыслить в последнее время явно что-то идет не так. Но еще иногда в его словах продолжает мелькать что-то… Странное. То какие-то непонятые расплывчатые вопросы, вроде… – У тебя там в последнее время не случалось никаких сложных невыполнимых заданий? А то мог бы по мной поделаться горестями. Или… – Ты же знаешь, что бояться – это нормально, Драко? Все мы чего-нибудь боимся. Или… – Только у совсем отбитых монстров или упрямых отшельников нет никого, о ком бы они беспокоились. У тебя же тоже такие люди есть, верно? Того хуже – еще и продолжают мелькать фразы, которые опять начинают вызывать у Драко ощущение, будто он не просто это уже где-то слышал, но это еще и что-то по-настоящему важное, только он об этом важном умудрился забыть. Все это вызывает в нем все большее и большее подозрение. Нарастающее ощущение, будто продолжает что-то существенное, но объясняющее все происходящее упускать. А как ухватиться за это – не представляет.

***

Но, потому что речь об Уизли – проблемы на этом, конечно же, не заканчиваются. Только продолжат нарастать и увеличиваться.

***

В один из дней, который он вновь проводит в библиотеке, подальше от всех остальных, пытающийся дотянуться до верхней полки Драко раздраженно фыркает. Хоть он и не низкий, но иногда полезно быть каланчей вроде Уизли. Недовольно зыркнув на нужную книгу, он пытается прикинуть, какой вариант лучше. Признавать левиосой? Но есть вероятность обвалить всю полку, вот это потом еще книги собирать и раскладывать под аккомпанемент истерики миссис Пинс. Второй вариант – признавать стремянку. Но так лениво туда залезать!.. – Есть еще третий вариант – позвать меня, – слышится над ухом знакомый веселый голос, и Драко запрокидывает голову, чтобы встретиться с небесными, сверкающими смехом глазами Уизли и только тогда осознать, что, похоже, стоял и бормотал себе свои рассуждения под нос. А этот высоченный гриффиндорский лось уже тем временем с улыбкой, легко перетягивается через Драко и вообще без каких-либо затруднений достает нужную книгу, с широкой улыбкой вручая. Вот же выпендрежник! – Вижу, тебя так тянет раскланяться в благодарностях, Малфой, но не беспокойся, можно обойтись без этого, – корча снисходительную мину, хмыкает Уизли. Пока Драко закатывает на него глаза. – Раз ты хочешь принести пользу обществу, Уизли, – едко отвечает он, – то достань мне еще эту, эту и вот эту книги, – и деловито указывает пальцем. Чувствуя некоторое мрачное удовлетворение, когда улыбка Уизли приглушается. – Я теперь тебе что, персональная левиоса? – бурчит он недовольно, то, тем не менее, принимается нужные книги с полки снимать. А Драко понимает, что именно натворил, только тогда, когда стоящий позади него Уизли теперь оказывается еще ближе, почти прижимается грудной клеткой к спине, одной рукой опершись на полку рядом с его головой для равновесия. Из-за этого тепло чужого тела почти ощущается кожей даже через слои их одежды, жаркое дыхание щекочет висок и ухо, а находящееся прямо перед глазами предплечье напрягается, демонстрируя тот факт, что этот гриффиндорский придурок не филонит на тренировках по квиддичу. Будучи высоким и худощавым, он также явно не лишен мускулов. Все это вместе… Что-то творит с Драко. Заставляет сбиться сердечный ритм и дыхание, а его самого застыть, ощущая себя лукотрусом в свете чьего-то люмоса, и ему вдруг становится страшно при мысли, что Уизли сможет уловить лихорадочное биение пульса и поймет, что с ним происходит. Хотя Драко и сам не понимает, а что происходит-то! Просто тихо принимается молиться Мерлину, Моргане, Салазару, Темному лорду – всем, кто в голову приходит, – чтобы Уизли побыстрее достал уже нужные гребаные книги и отошел от него наконец. Почему Драко не призвал стремянку? Зачем он добровольно усложняет себе жизнь еще сильнее?! Ну а Уизли, очевидно, не собирается упрощать то, что сам Драко усложняет. Потому что он вдруг замирает, а затем, хуже того, еще и наклоняет голову ниже – так низко, что его нос и губы едва не касаются шеи, – шумно вдыхает и говорит сипло, едва слышно: – От тебя приятно пахнет, – теперь уже совсем отчетливо обдавая теплым дыханием кожу, от чего у Драко мурашки скачут по позвонкам, а в голове все затягивает туманом. Ему вдруг хочется податься назад, уничтожить мизерное расстояние между ними, все же прижавшись спиной к грудной клетке Уизли. Хочется ощутить, как тот наклонится еще ниже и все-таки коснется губами кожи, пока Драко откинет голову ему на плечо, открывая больше пространства для маневра. Как скользнет губами выше, по шее, к линии подбородка, скуле. Как эти сильные мозолистые пальцы осторожно повернут голову Драко так, чтобы он провалился в небо этих тупых ясных, чистых глаз, а затем… Затем… Осознание того, куда именно унеслись мысли, ударяет его, как ступефаем по голове, но не оглушая, а, наоборот, приводя в чувство. Резко отведя локоть назад, Драко ударяет им под дых тут же отшатнувшегося, болезненно зашипевшего Уизли, а сам отскакивает в сторону, не глядя на него, пытаясь восстановить сбившееся дыхание, поправляя волосы так, чтобы они точно прикрывали начавшие гореть дурацкие уши – надеясь, что щеки не горят тоже, это будет уже сложнее скрыть, – и оставляет себе пару секунд на то, чтобы прийти в себя, пока Уизли возмущенно выпаливает: – За что?! Еще пара размеренных вдохом и выдохов, и Драко наконец ощущает себя в состоянии обернуться и, прострелив Уизли холодным взглядом, бросить равнодушно: – А нечего было ко мне прижиматься. – Да ничего я не прижимался! – возмущается Уизли, с гримасой потирая живот. – И вообще, ты сам попросил меня достать книги! Ну… Действительно, попросил. – А прижиматься ко мне не просил, – все равно отбивает упрямо Драко, отказываясь сдаваться и признавать свою неправоту. – Ну, раз я к тебе прижимался, а тебя это так раздражало, – бурчит недовольно и чуть ехидно Уизли в ответ, – то мог бы просто отойти в сторону вместо того, чтобы бить меня. Как еще я, по-твоему, книги должен был достать? Когда именно Уизли научился находить такие аргументы, которые Драко не может оспорить? Когда он стал таким рациональным и здравомыслящим? Кто ему разрешал вообще?! В ответ можно было бы упомянуть и поязвить на тему этого… …от тебя приятно пахнет. Вот только что-то подсказывает Драко, что, если он попытается открыть этот ящик Пандроры, то только себе же сделает хуже. Потому что всего эти несколько ничего не значащих слов – конечно, от него приятно пахнет, как еще от него должно пахнуть?! – зацепили что-то внутри слишком сильно, а у Драко в дальнейших планах усиленно это игнорировать. – Давай уже сюда книги, – по итогу лишь бурчит он в ответ, забирая у Уизли остальное из того, что достал. А тот заканчивает глаза. – Да-да. И снова – не стоит благодарностей. Но при этом звучит не обиженным, а, скорее, смирившимся. Будто даже при самом оптимистичном раскладе благодарности от Драко не ожидал. Что, вообще-то, очередное проявление здравомыслия с его стороны. Потому что Драко не благодарит. Никогда. С чего бы? Он никого не заставляет делать что-либо для него, а если уж те сами вызываются – то это их полное право, которое Драко уважает, только особого отношения к этому не имеет. Но… Ну, Уизли вроде как действительно ему помог, и, хотя прямым текстом его никто не просил, очевидный намек на просьбу был. А за это он получил локтем в живот просто потому, что воображение Драко вдруг куда-то не туда унеслось. Поморщившись и вздохнув, он все-таки заставляет себя недовольно выдавить: – Если тебе вдруг нужна какая-нибудь помощь… с заданиями, то говори. А Уизли, этот легко загорающийся, но и легко остывающий идиот, мгновенно оттаивает. Опять расплывается в улыбке, пусть кривоватой и не такой широкой, с какой заявился сюда, и с беззлобным фырканьем отвечает: – Это вариация «спасибо» по-малфоевски? – но прежде, чем Драко успел бы что-то едко и саркастично прошипеть в ответ и забрать свои слова назад, начиная жалеть о своей невероятной малфоевской доброте, Уизли уже успевает ловко продолжить: – Вообще-то, мне действительно не помешала бы помощь с зельеварением. На что Драко тяжело вздыхает. Ну. Раз уж он сам предложил…

***

Но это оказывается еще одной, самой серьезной, пожалуй, проблемой, связанной конкретно с Уизли. Потому что после того эпизода воображение Драко то и дело рядом с ним – а временами в отсутствие его – принимается куда-то уноситься. Он ловит себя на том, что то пялится на крепкие руки Уизли – и представляет себе их, вновь притягивающие в объятия. То на его широкие мозолистые ладони – и думает о том, каково было бы ощутить их на своей коже. То на изгиб часто улыбающихся, иногда недовольных, поджатых, надутых губ – и пытается понять, такие ли они мягкие на ощупь, как кажется. То вовсе проваливается в эти небесные, теплые глаза Уизли – и хочет узнать, могут ли они потемнеть грозовыми тучами от желания, жажды, голода, направленных на него, Драко; как это будет выглядеть, если такое все же случится. А дальше вместо того, чтобы сойти на нет, как ожидалось, все это продолжает набирать обороты и становится только хуже и хуже. Потому что этот придурок просто, ну, такой, что на него сложно не пялиться. По исключительно объективным причинам. Это доказывает уйма народу, которые принимаются капать на него слюнями, стоит Уизли зайти в Большой зал. Так что Драко даже не особенный в этом – а еще он не капает слюнями, вообще-то! – просто раньше у него, похоже, был получше иммунитет против Уизли… или же раньше лучше получалось игнорировать то, как тоже на него пялился, а теперь вот, попробуй проигнорируй. Но все еще – ничего личного. Сплошное бешенство из-за него. Вот это уже звучит, какая-то катастрофа. Тупой Уизли! Не хватало еще сейчас ввязаться во что-то… такое. Невероятно подходящее время, конечно – как раз, когда гильотина имени Темного лорда зависла над горлом Драко. Идеально. Как раз Уизли и поможет этой гильотине оборваться. Может, в этом и был его изначальный мудацкий гриффиндорский план? Свести Драко с ума по себе, чтобы он сам себя до могилы довел? Ага, ну да. Спасти от самоубийства, чтобы… Довести до убийства рукой Лорда. Звучит невероятно убедительно. Тут только Драко сам себя доводит и до самоубийства, и до убийства чужой рукой, вот настолько он в этом хорош. Добровольно вбивает гвозди прямо себе в горло вместо гроба. Браво, Малфой. Великолепная работа. Вот надо же было ему тогда попросить Уизли достать те книги! Именно тот случай, похоже, послужил первой бомбардой, за которой начали рушится остальные стены, а без этого все сейчас было бы нормально. Ну, настолько в жизни Драко вообще теперь уместно понимание нормальности. Хотел же сдохнуть? Ну, а теперь уверенно по этому пути идет! Только лучше уж тогда действительно с башни прогуляться, чем ждать того, что Темный лорд решит с ним сотворить, потому что это явно будет куда менее милосердно, чем какая-то там Авада Кедавра. Но попытки избегать Уизли, игнорировать Уизли, выкорчевать Уизли из собственной головы – ни к чему не приводят. Не только потому, что сам Уизли так и продолжает за ним таскаться, как потерянный преданный щенок, но и потому, что и Драко, когда надолго остается без его компании, опять начинает ощущать накатывающие на него тревогу, безнадежность, страх, панику, отчаяние. Желание все-таки вернуться на Астрономическую башню – и закончить начатое. Потому что конец учебного года неумолимо приближается. А с ним неумолимо приближается и лезвие гильотины к горлу Драко. Но это только доказывает, что ему нельзя отвлекаться. Нужно сосредоточиться на главном, исключив из своей реальности все лишнее, а Уизли точно – лишнее, лишь сильнее усложняющее и без того сложное. Может быть, в лучшем мире, где не было бы Темного лорда, войны, метки не предплечье, тяжести жуткого задания и ответственности за семью на плечах – вот тогда. Возможно… Ну, даже тогда Драко все еще оставался бы жалким, слабым и трусливым, и даже если бы он признал то, что у него к Уизли, позволил бы этому стать чем-то большим – то ему осталось бы только тайком капать слюнями на этого гриффиндорского идиота, зная, что он все равно никогда ему взаимностью не ответит и не имея достаточно храбрости, чтобы все-таки рискнуть и признаться, попытать удачу. Но здесь, в этой реальности, на самом деле ничего у Драко к Уизли и нет. Очевидно. Это просто глупые фантазии, приходящие в голову из-за этого глупого рыжего гриффиндорца, они ничего не значат, в них нет никакого особенного значения. Просто Драко все еще подросток. Да, по совместительству Пожиратель смерти – но до сих пор подросток, который, к сожалению, как и любой обычный подросток, тоже подвержен к тому, что ему в голову лезет… ну, всякое вполне определенного характера и направления. Правда, с ним такое впервые. Еще и с самым неподходящим для этого человеком – гребаным Роном Уизли. В самое неподходящее для этого время – когда Драко нужно убить Дамблдора и обеспечить толпе других Пожирателей проход в Хогвартс. Кажется, вселенной нравится издеваться над ним и навешивать на шею все больше и больше всяческой хрени, дожидаясь того момента, когда же он наконец все-таки не выдержит, сломается и сделает шаг с Астрономической башни. Так что Драко нужно дистанцироваться от Уизли. Прогнать его от себя. Выбесить и разозлись настолько, вызвать такую ненависть, чтобы тот и на милю к нему приближаться не захотел. У Драко за плечами – шесть лет опыта в выведении Уизли из себя. Даже с этим странным буддийским спокойствием, которое тот вдруг обрел по отношению к нему. Это не должно быть так уж сложно.

***

Сложно оказывается даже просто заставить себя попытаться его прогнать. В том числе и из собственной головы. Что уж говорить о реальности. Слишком тяжело добровольно отказаться от ощущения тепла, безопасности и спокойствия, которые его рядом с Уизли окружают. Так что Драко, потому что он, очевидно, жалкий, трусливый слабак, так и продолжает лишь бросать едкие реплики в адрес Уизли, в которых реального яда-то больше нет, эгоистично и разрушительно наслаждаясь его присутствием в своей жизни. Тем фактом, что тот продолжает возвращаться снова и снова. Почему-то. Зачем-то. Необъяснимо и непонятно. Без видимых причин кроме теории о том, что его собственная башня слетела той ночью, на башне Астрономической. Или башни тогда слетели у них обоих, хотя Драко, кажется, со своей распрощался все-таки еще раньше – возможно, в тот момент, когда так радостно принимал метку. Теперь это просто усугубляется все отчетливее. А рядом с Уизли так просто было бы вообще забыть, насколько Драко близок к тому, чтобы сорваться в пропасть. Так восхитительно, обманчиво близок…

***

Но реальность не позволяет о себе забыть.

***

Когда жжение в метке призывает его к Темному лорду – ощущающий, как паникой и ужасом пережимает горло, Драко заталкивает поглубже малодушное желание проигнорировать призыв, зная, что этим сделает только хуже. Помимо того, что жжение будет лишь усиливаться, пока не станет совсем нестерпимым, за его неповиновение и опоздание опять наверняка будет расплачиваться мать. А этого нельзя допустить. Из-за своего бесполезного сына ей и так слишком много приходится страдать. Так что Драко заставляет себя подняться на ноги. Плетется в кабинет Снейпа, хотя меньше всего хочет его видеть. Но через его камин можно попасть к нему в дом, а оттуда в поместье, это самый простой и быстрый пусть. Уж точно лучше, чем идти к Дамблдору и просить отправить домой через директорский камин. Когда Драко возвращается обратно в школу, он… Выжат. Морально, физически. На этот раз Лорд говорил с ним обманчиво мягким, спокойным, вкрадчивым голосом, и даже не пытал показательно ни самого Драко, ни его мать – второе всегда страшнее, раньше не представлял себе, что, оказывается, вид чужой боли может делать хуже, чем попытки справиться с собственной. Но ему и не нужно было. Посыл и без этого был понят. Время продолжает рассыпаться песком, его у Драко все меньше и меньше, тик-так, не успеет к назначенному сроку – полетят головы. Его собственная и родителей. Тик-так, Драко. Так-гребаный-так. Скрытая угроза Лорда иногда даже страшнее, чем явная. Сейчас он ощущает себя той лягушкой из какого-то маггловского эксперимента или чего-то такого, которую посадили в котел с холодной водой и поставили его на огонь, а до нее не доходило, что именно происходит, пока не оказалось слишком поздно и не выяснилось, что вокруг уже почти кипяток. Так вот и Драко велся на вкрадчивый голос, а теперь круглые сутки под пытками даже без Круциатуса. Потому что оказался даже тупее жабы Лонгботтома. У той хотя бы хватает мозгов пытаться от своего бестолкового хозяина сбегать. Из кабинета Снейпа он выходит с гордо выпрямленной спиной и вздернутым подбородком. Еще не настолько хорош в отыгрыше безразличия, спокойствия и невозмутимости, как мать или сам Снейп, но кое-чему все-таки пришлось научиться. Правда, надолго Драко не хватает. Уже давно был отбой, коридоры пустуют, так что он, отойдя от кабинета Снейпа на достаточное расстояние и свернув за угол тут же ощущает, как его начинает ломать, как сгибаются плечи и позвоночник, как дрожь изнутри перетекает в руки, как принимаются с рваным хрипом вырываться выдохи. Перед глазами мутнеет, а на горле затягивается удавка, и Драко не знает, как ему удается не рухнуть прямо там, в том самом коридоре. Но ноги продолжают сами куда-то нести. Он не понимает, куда, просто идет, идет, идет. Плетется. Почти ползет. Один коридор, второй, третий. Одна-вторая-десятая ступенька. Идти-плестись-ползти. Сам Драко думает, что идет, наверное, в слизеринскую гостиную, поднимается по лестнице в спальню – механические заученные движения, которым не придает значения. За уже больше шести лет досконально выученный путь. Только лестница какая-то слишком уж длинная… Но когда приходит в себя – осознает, что находится совсем не там. Нет, ноги сами, инстинткивно принесли его на Астрономическую башню. Истеричный, убитый смешок вырывается из горла. Но следует ли удивляться, что именно сюда он пришел? Кое-как подтащив себя к бордюру, Драко заглядывает за его край. Ожидает страха, но его нет. Страх там, со змеиными глазами Лорда, с его опасным вкрадчивым голосом, с матерью, кричащей под мощью его Круциатуса, но не здесь, не на краю башню. Здесь, по ощущениям – освобождение. Хотя бы возможность этого. Если он сейчас прыгнет – что за картина потом откроется остальным? Лужа крови? Размазанные по асфальту мозги? Переломанные кости, рвущие пергамент кожи и выпирающие наружу? Очаровательное зрелище, а? Может, Драко своим поступком поломает людям психику достаточно, чтобы все же оставить свой след в истории Хогвартсе – или даже в книге по истории Хогвартса, вот это был бы след так след! Тот самый слизеринский придурок, который покончил с собой, прыгнув с Астрономической башни. Ну прям репутация! Если у него не хватит храбрости отправиться дальше, где бы там ни было это дальше, в чем бы оно ни заключалось, и он застрянет призраком в этих стенах, то так и будет, видимо, потом летать с выпирающими отовсюду сколами костей. Очаровательно. Звучит почти, как план. Но… а что будет делать и чувствовать Уизли, если Драко все-таки прыгнет? Примечательно, что в первую очередь подумал именно о гриффиндорском придурке, а не о родителях, вероятно, это говорит что-то не особенно хорошее о нем, как о сыне. Но как раз этот гриффиндорский придурок был рядом в последние недели, из-за него получилось вновь ощутить себя немного живым, а не просто выживающим. Ощутит он себя виноватым, что так и не смог это предотвратить? Удивительно, что так и не рассказал никому из профессоров, вообще никому больше, о попытке Драко убить себя. Хотя, если бы рассказал – он бы, наверное, сбросился с башни просто из мести. Возможно, Уизли это знал. Потому и держал в тайне, пытаясь сам за ним присматривать. Очень хотелось бы надеяться, что постепенно это все-таки превратилось во что-то большее, чем просто проследить-чтобы-Драко-Малфой-не-самоубился. Что они все-таки стали кем-то вроде друзей, пусть и связанными не такой крепкой дружбой, как Уизли с Поттером или Грейнджер. Но все же дружбой. У Драко никогда не было друзей, не настоящих. Грег и Винс просто всегда таскались за ним, как за кем-то, у кого больше власти и кто может отдавать им приказы. Панси всего лишь заглядывала восторженно Драко в рот, ожидая, пока ей чего-нибудь перепадет. Остальные слизеринцы-одногодки… Ну, максимум – приятели, с которым они держатся вежливо и отстраненно-настороженно, всегда ожидая возможного удара и возможности ударить самому, получить выгоду. Потому что в этом весь Слизерин. Удары и выгода. Предательство и подхалимничество. Поиск сильнейшего, к которому можно примкнуть. Может, не только это, конечно, но Драко – образец не лучших качеств своего факультета, если лучшие вообще, так что и знает он также о худших сторонах и судит, в общем-то, по себе. В голове вдруг мелькает эгоистичная мысль – ему хотелось бы, чтобы, если он сейчас прыгнет, Уизли хоть немного по нему погрустил, хотя бы на сотую долю также, как грустил бы по святому Поттеру, это уже было бы очень много. Что, конечно, только подтверждает, насколько же Драко отвратительный человек. Но вот чтобы Уизли чувствовал вину – этого ему не хочется. В чем тот виноват? Не его обязанность – спасать Драко. Это ничья обязанность в принципе, кроме него самого. Проблема в том, что самого себя спасать его как-то не тянет. Было бы, что спасать. Если он сейчас опять залезет на бордюр… Случится ли чудо? Примчится ли опять харкающий кровью, полудохлый, несущий какой-то бред Уизли? Прохрипит ли ему опять то… …останься со мной, Драко. Такое глупое, сопливое, бессмысленное – но такое нужное. Было бы неплохо. Ну, за исключением той части с полудохлым и харкающим кровью – без этого можно было бы отлично обойтись. Такое просто решение. Выход. Бегство. Просто залезть на этот бордюр – и прыгнуть. Тогда все наконец-то закончится. Но Уизли… Уизли… – Ну и какого хрена ты делаешь здесь посреди ночи, Малфой?! Только не надо рассказывать мне сказки о том, что пришел сюда воздухом подышать! – слышится вдруг позади хлопок резко отрывшейся двери и разъяренный рявк знакомого голоса, на который Драко тут же оборачивается. Ошарашенно застывает. Когда он размышлял о том, ворвется ли сюда Уизли, то не думал всерьез, что это и правда случится – но вот он. Обеспокоенный, злой, тяжело дышащий, будто весь пусть до башни пробежал. Только на этот раз, к счастью, выглядящий вполне живым и не собирающимся выблевывать свои внутренности. – Как ты… – хрипло пытается спросить Драко, не уверенный, не начал бы галлюцинировать на почве всего этого психологического месива, которое с ним происходит. А Уизли в это время уже в несколько широких шагов сокращает расстояние между ними, обхватывает лицо Драко своими мозолистыми и грубоватыми, но удивительно осторожными ладонями, заставляя поперхнуться вдохом. Злость в нем полностью перекрывает беспокойством, когда он, не дослушивая, принимается сам частить вопросами и фразами: – Ты же не собирался сейчас отсюда прыгать, да? Если собирался – я тебя убью. То есть, не убью, конечно, это нелогично, но очень разозлюсь. Или сначала буду очень испуганным и паникующим – а потом уже разозлюсь. Что случилось? Что-то же случилось, да? Ты кажется совсем бледным и убитым. Ну, знаешь, не буквально убитым, слава Мерлину… Ну, ты понял мысль. Ты можешь все мне рассказать. Или не рассказывать, если не хочешь. Только не прыгай, ладно? Обещай, что не прыгнешь. И никак по-другому себя тоже убивать не станешь. А то с тебя станется… А Драко смотрит на него, такого искренне встревоженного, испуганного, исследующего лицо в своих бережных руках обеспокоенными глазами, будто пытается по одному его виду понять то ли что произошло, то ли собирался ли и впрямь прыгать. И это… Это… Никто в жизни Драко никогда так искренне о нем не переживал. Ну, кроме родителей, конечно, но это же родители, их прямой долг, обязанность, о нем беспокоиться и заботиться. А вот для Уизли такой обязанности нет. Это почему-то его выбор, собственный, добровольный – быть здесь, рядом с Драко, выглядящим и впрямь близким к панике, к ужасу из-за перспективы того, что тот мог вновь попытаться с Астрономической башни спрыгнуть. Вообще-то, он думал, что его сломало там, неподалеку от кабинета Снейпа. Но тогда на Драко просто навалились усталость, апатия, тяжесть всего происходящего, от чего у него подкосились ноги и устоять стало так сложно. По-настоящему же ломает его сейчас. Здесь, с лицом, зажатым в мозолистых и осторожных ладонях Уизли, такого теплого, такого настоящего, такого открытого; под его обеспокоенным, искренне встревоженным взглядом, с потом льющихся из него вопросов и панических реплик. Ломает, когда Драко судорожно втягивает носом воздух, когда ощущает, как начинают сильнее прежнего трястись руки, когда видит, как лицо Уизли перед ним начинает размываться, и вдруг чувствует холод соли на своих щеках. Когда будто со стороны слышит, как сорванно, сбито хрипит, прерывая шквал его вопросов: – Я… Я больше так не могу, Уизли… Все рушится, а я… Я не могу… Я не в состоянии это склеить… Я слабый, жалкий… Я не знал, во что ввязываюсь… Я… – Ох, – мягко выдыхает в ответ Уизли, и в глазах у него вдруг появляется понимание, которого там просто не может быть, потому что он ведь не знает, не может знать, о чем весь этот сбивчивый лепет, но Драко все равно ощущает себя так, будто тот и впрямь понимает, даже ничего на самом деле не знает. Просипев: – Иди сюда, – Уизли осторожно притягивает его к себе ближе, укутывает в свои крепкие, надежные, безопасные объятия, позволяет малодушно в них спрятаться. Что Драко и делает, зарываясь лицом ему под подбородок, обхватывая поперек спины со страхом того, что тот сейчас исчезнет, испарится, действительно окажется галлюцинаций – и ломается, рушится полностью, принимаясь заливать солью его мантию в районе плеча, пока Уизли бережно, успокаивающе гладит вдоль позвонков и шепчет на ухо одновременно мягким и твердым голосом. Дающим заземление над той пропастью, где Драко завис: – Я здесь. Я здесь, ладно? Я держу тебя. Буду держать столько, сколько смогу. Сделаю все, чтобы не позволить тебе упасть, Драко. С каждым услышанным словом Драко рушится только сильнее, цепляется за него только отчаяннее, сотрясается все отчетливее в рыданиях, приглушаемых плечом Уизли. Сейчас не первый раз за этот год, когда он плачет – к его собственному стыду, пусть эти разы и можно пересчитать по пальцам. Но до сих пор он позволял себе это, только оставаясь наедине. Ну, за исключением того раза, когда сорвался, сжимая в пальцах края раковины – и его таким застала Плакса Мирттл. Но вряд ли это считается. А вот так, осознанно рыдать при ком-то, ткнувшись носом кому-то в крепкое, надежное плечо… Ну, в последний раз такое происходило, наверное, когда он еще совсем мелким рыдал из-за каких-то своих капризов на руках у матери. Очевидно, этот случай ощущается совсем иначе. Это такой уровень доверия, какой Драко никогда и ни с кем, может, даже с родителями – в последний год особенно с родителями – не мог себе позволить. Всю жизнь он думал, что ему не нужны друзья. Что нужны слуги, прихлебатели, верные подпевалы – но всякая сопливая ерунда вроде друзей это так, для всяких жалких доверчивых гриффиндорцев, которые сами напрашиваются на то, чтобы их предали. Но теперь появился Уизли, которому Драко показывает свою самую уродливую, жалкую свою сторону, при этом почему-то безоговорочно веря, что это не используют против него, что ему впервые можно показать кому-то незащищенную спину, не ожидая, что в нее пальнут проклятием. Тупой, идиотский, раздражающий… Восхитительный Рон Уизли. Которого Драко должен ненавидеть – но как-то больше с этим не складывается. А вот сам Уизли… Если бы он знал, из-за чего Драко сейчас рушится и жалко рыдает у него в руках – то ненавидел бы точно и это было бы заслуженно. Вдруг, при всем ужасе реальности – это становится страшнее всего. То, что он узнает. Какое-то время тишину нарушают только рваные всхлипы Драко, когда Уизли продолжает терпеливо держать его и успокаивающе проводить ладонями по позвонкам, пока слезы наконец не иссякают, но даже после этого не сразу находятся силы заставить себя отлипнуть от гриффиндорского придурка. Но тот продолжает ждать, не спешит отталкивать. Какой же он все-таки. Какой же… – Ладно, Уизли. Театр драмы Драко Малфоя подошел к концу, зрителям пора покинуть помещение, так что можешь меня уже отпустить, – наконец все же заставляет себя сказать сиплым от рыданий голосом Драко, выпутываясь из рук Уизли с куда большим количеством приложенных усилий, чем это должно бы быть. Но совсем не потому, что тот отказывается отпускать. Наоборот, хоть и ворча себе нос, но Уизли разжимает хватку тут же, стоит Драко сказать слово и начать отстраняться, хотя осторожно удерживает за плечи до последнего, пока не убеждается, что тот в состоянии стоять самостоятельно. Это должно раздражать. Такая чрезмерная опека, будто Драко хрустальный и готов вот-вот рассыпаться осколками от одного неосторожного вдоха. Но не раздражает, наоборот, заставляет что-то теплой пушистым клубком свернуться внутри. А это гораздо, гораздо страшнее и опаснее. Когда они вновь пересекаются взглядами, Уизли смотрит на него грустными, все еще обеспокоенными глазами, а Драко вдруг осознает, что оттенок у них какой-то совсем уникальный, исключительная лазурь неба, пронзительного, теплого и прекрасного, ни с каким другим ни за что не спутаешь. О, Мерлин. Он так попал, правда же? – Смерть – это не выход, Малфой, – наконец, говорит Уизли хриплым, решительным голосом. – Никогда, слышишь меня? Просто запомни это. Но Драко в ответ хмурится, когда его опять прошибает на этот раз особенно отчетливым ощущением того, что он слышал уже эти слова. Сказанные тем же голосом, пока на него смотрели эти же, тоже обеспокоенные, серьезные глаза. Кажется… это происходило здесь же, на Астрономической башне. В голове вдруг появляется эпизод, где Драко смотрит сверху вниз, стоя на парапете – а глядящий на него в ответ Уизли запрокидывает голову, чтобы смотреть ему в глаза, раскидывает руки в стороны и хрипит: – Смерть – это не выход. Никогда. Драко моргает – эпизод улетучивается. Но… Этого же не может быть, верно? Такого никогда не случилось! Ту ночь, когда чуть не сбросился с башни, он помнит детально, вплоть до каждой сказанной реплики – и такого там точно не было! Не было не только этих слов – не было даже просто Уизли, вот так смотрящего на него беспокойными, понимающими глазами снизу вверх, пока Драко стоит на парапете. Он же соскочил оттуда почти сразу, как Уизли ввалился и начал харкать кровью, а тот вообще был не в состоянии до парапета дотащиться. А раньше того случая такого тоже не могло произойти. Тогда что это, нахрен, было сейчас?! – Малфой… Что-то не так? – нахмурившись, спрашивает Уизли с еще большим беспокойством. Очевидно, проконтролировать выражение своего лица Драко сейчас не в состоянии и охреневание, видимо, отчетливо отразилось на нем. Пока он смотрит в такие искренне встревоженные глаза Уизли – в голове мелькает догадка, от которой внутренности закручиваются в узлы, зато части разрозненные части мозаики наконец собираются воедино. Но нет. Не может быть. Не может же, да?.. – Уизли, я… Мне нужно идти… – хрипит Драко совсем сбитым голосом, потому что ему нужно проверить, вот прямо сейчас, срочно. Он должен знать. Но Уизли перехватывает его – уже двинувшегося в сторону от него, к выходу, – осторожно за запястье, теперь выглядя уже совсем испуганным, и говорит сбивчиво: – Подожди. Я… Ты же не… Много времени на то, чтобы понять, чем он обеспокоен, не требуется – осознание этого приходит вместе с приливом болезненной нежности за ребрами. Какой же кошмар! – Нет, я не собираюсь убивать себя каким-то другим способом. Клянусь тебе, – закатывает глаза Драко, но Уизли не кажется успокоенным этими словами, все еще с тревогой на него глядя, так что, смягчившись, он продолжает: – Если бы хотел – я бы прыгнул прямо сейчас. Так что успокойся, Уизли. – Если думаешь, что слова прыгнул-бы-прямо-сейчас как-то успокаивают, то ты очень плох в успокоении, Малфой, – фыркает тот немного нервно, ни секунды не весело, но, тем не менее, все же послушно отпускает запястье Драко и отступает на шаг, хотя это явно стоит ему усилий и он все еще кажется обеспокоенным. Часть Драко – огромная, большая часть его – хочет остаться здесь, с Уизли. Но… Появилось кое-что важное. Так что он все-таки заставляет себя отвернуться от этих идиотских глаз-неба, от этих тупых волос-солнца, от этого всего раздражающего Уизли, лишь бросая напоследок: – Увидимся завтра, Уизли. Тем самым косвенно обещая, что это завтра будет и они в нем увидятся – никаких суицидов в ближайшие сутки, так что пусть угомонит свое гриффиндорское благородство. – Увидимся, – хрипло выдыхает в ответ Уизли. А затем Драко наконец все же заставляет себя выйти из башни, не оглядываясь – потому что, если оглянется, наверняка захочет обратно к идиотскому Уизли вернуться, – и только когда дверь захлопывается, и он оказывается вне поля зрения этих голубых глаз. Срывается на бег.

***

Теория, которая у Драко появилась – достаточно абсурдна, нелепа… Но кое-что объяснила бы. И изменения в отношении Уизли, и эти постоянные ощущения из-за его слов, словно их уже когда-то слыша, и только что возникшую перед глазами картинку того, что точно никогда не происходило. Просто кто-то стер Драко память. Первая мысль, конечно, очевидна: что это сделал сам Уизли. Но тот же слишком благороден, и слишком гриффиндорец, и слишком Уизли, и слишком, ну, он сам, так что, если бы и сделал, то только в безвыходной ситуации, когда других вариантов не было. Может, тогда это кто-то другой? Может, память стерли им обоим и изменения в поведении Уизли – это следствие того, что и у него тоже появляются вот такие картинки перед глазами из стертых воспоминаний? Потому он вдруг изменил отношение к Драко от ненависти к почти-дружбе? В любом случае – ему нужно проверить. Но копаться в собственной голове в попытках понять, нет ли там пробелов – плохой вариант, особенно в таком состоянии, как сейчас. Для этого нужно видеть картину со стороны, и не изнутри, да и легилименции с окклюменцией он еще обучен не настолько хорошо, чтобы рисковать. Вот только и людей, которым он мог бы полностью довериться в этом… Их нет.

***

Кроме, пожалуй, одного.

***

Когда в начале этого года Снейп предлагал свою помощь – Драко был так на него зол, потому что боялся. Боялся, что тот украдет его славу, его минуту торжества, его возможность и реабилитировать семью в глазах Лорда, и отомстить всяким Шрамоголовым с Уизлами. Но теперь, когда осознал, что никаких славы и торжества не будет… Хах. Пусть и мать не говорила прямо, зато неоднократно намекали и в письмах, и в личных разговорах, что просила Снейпа помочь ему – от того, видимо, он и продолжает раз за разом стараться свою помощь Драко навязать. Сейчас он даже не уверен, а верил ли когда-нибудь всерьез, что тот правда пытается какую-то там славу украсть, или просто уже тогда понимал, что Снейп бы в любом случае справился лучше, а потому и не хотел получать доказательств этого, продолжая от помощи отказываться, отбрасываться, шарахаться. Но сейчас все иначе. Прошло уже прилично времени с того момента, когда Драко вышел из его кабинета, но он знает, что у Снейпа вечная бессонница и он вообще редко спит, вечно летучей мышью, слизеринским упырем шныряя по Хогвартсу и запугивая студентов. Одна из причин, почему Драко всегда немного им восхищался и чуть-чуть хотел стать на него похожим. Пугать людей одним своим видом – точно достойно восторга! Так что он не сомневается, когда несется обратно к его кабинету и стучит в дверь. Не удивляется, когда дверь открывается, являя миру Снейпа в как всегда наглухо застегнутой мантии, потому что он, очевидно, ложиться спать еще даже не думая. Если вообще хоть когда-то спит. Прежде, чем тот успел бы задать какой-либо вопрос, Драко заговаривает первым: – Мне нужна ваша помочь. Бровь Снейпа в знакомом отточенном, филигранном движении взлетает вверх – никто больше так не умеет, – но он лишь окидывает внимательным взглядом и тут же отступает в сторону, предоставляя возможность войти. Только после того, как дверь захлопывается, говорит холодно и едко: – Неужели, Драко, в вас наконец проснулся здравый смысл, и вы… – Мне нужно, чтобы вы проверили меня на предмет того, не стирали ли мне в последние месяцы память, – вклинившись в его речь, вновь заговаривает Драко. Вообще-то, перебивать Снейпа – всегда плохая идея. Можно получить литр яда в глотку за такое. В лучшем случае словесно, в худшем – буквально. Но Драко догадывается, что едкая речь Снейпа может затянуться, а он, по неизвестным ему самому причинам, спешит. Ему нужно вот-прямо-сейчас все узнать теперь, когда появилась догадка, что же на самом деле происходит. Несколько секунд Снейп вглядывается в него своими черными глазами, от взгляда которых всегда немного неприятно, хотя после всех прошедших лет уже более привычно. Просто всегда появляется это ощущение, будто он и безо всякой легилименции способен шипящими змеями прорваться в чужой разум, разведать там все, добраться до каждого, самого затененного угла. Но сейчас это – именно то, что Драко нужно. Так что он спокойно выдерживает этот взгляд и, видимо, Снейп все же находит в нем что-то нужное, потому что вместо очередной порции едкости лишь кивает на стул: – Тогда садитесь, Драко. Повинуясь, Драко садится. Глубоко вдыхает, пытаясь приготовиться. Он знает, что Снейп – не из тех, кто разводит церемонии. Раз о не стал задавать вопросы сразу – то и сейчас тоже не будет этого делать, просто сразу приступит к тому, о чем Драко его попросил, кажется, ощутив срочность и важность момента. Один из плюсов Снейпа с его сложным, тяжелым характером – как раз в привычке что церемоний не разводить. Когда он движением таким же отточенным, как и его вздернутая бровь, усаживается на стул напротив, но лишь не произносит больше ничего лишнего, лишь вскидывает палочку, устанавливает зрительный контакт с Драко и спрашивает: – Готовы? Три секунды. Лишь три секунды Драко дает себе на то, чтобы вдохнуть-выдохнуть еще раз, напомнить, что сам, довольно сюда пришел и кивнуть: – Готов. Ощущая при этом непривычную для него храбрость, готовность встретиться с тем, что его ждет, лицом к лицу. Это он что, от Уизли заразился? Что за ужас! Тут же Снейп ведет палочкой в воздухе. Одна из причин, почему Драко даже при наличии других вариантов все равно, наверное, обратился бы именно к нему – в том, насколько он талантливый и хорошо обученный легилимент и окклюмент. Один из лучших – а может быть, лучший. Сравниться я с ним могут разве что Темный лорд и тетушка Белла. Но действия тетушки всегда грубые и неприкрытые, она врывается в чужой разум резко, с размахом, снося все на своем пути, никогда не пытаясь быть осторожной и деликатной, такая же безумная в этом, как и во всем остальном. Что касается Темного лорда… Он умеет быть осторожным и незаметным – но, если наловчиться, его присутствие всегда можно уловить: оно ощущается, как что-то слизкое, мерзкое, тошнотворное. В тем тоже деликатности нет, словно Лорд заранее уверен, что все остальные слишком слабы на его фоне и слишком ниже него во всех смысла, чтобы вообще понять, когда он копается в их головах. Но вот Снейп… Он другой. У него нет привычки недооценивать противника, каким бы слабым тот на первый взгляд ни казался. Он умеет проскальзывать в чужой разум змеей так, что заметить это просто невозможно до тех пор, пока он сам не позволит. В нем как раз есть деликатность – но слизеринская, хищная. Снейп – как сидящая в засаде кобра, ожидающая свою жертву Иногда Драко даже интересно – а копался ли он когда-нибудь в разуме Темного лорда? Не то чтобы у него хватит храбрости спросить. Такие вопросы как раз из тех, которые нужно держать так далеко в сознании, как возможно – чтобы даже самому найти было нельзя. То, что сейчас Драко тут же ощущает чужое присутствие в своей голове – это лишь тактичность со стороны Снейпа, а не собственные умения. Хотя его окклюменционные щиты пока что не настолько сильны, чтобы стать серьезной преградой для такого сильного легилимента, но ему все-таки понадобится время, чтобы их обойти, поэтому Драко опускает щиты сам, один за другим, позволяя Снейпу исследовать разум, как только заблагорассудится. Но зная, что тот не станет этого делать. Не полезет никуда свыше просьбы, не станет нышпорить по его сознанию. Как ни странно, но за годы знакомства со Снейпом он понял, что у того есть кое-какое понимание чести, которого он придерживается. Слизеринское, конечно же – потому что он сам слизеринец до мозга костей. Но все же такое, которому можно доверять. После всех грубых, мощный, беспощадных вторжений тетушки Беллы в разум, которые оставляют выжатым и иссушенным, ощущать осторожное, обманчиво-мягкое, шипящее вторжение Снейпа – это почти облегчение. Хотя Драко знает, что второе на самом деле гораздо опаснее. Как раз из-за того, какое обманчивое ощущение покоя оно предоставляет. Но, наконец, он ощущает, как чужое присутствие в его голове исчезает, также деликатно и осторожно, как появилось. Открывает глаза, чтобы встретиться с нечитаемым, ровным взглядом Снейпа и, почти не дыша, ожидает его вердикта. – Могу с уверенностью сказать, что ваша память не подвергалась никаким изменениям, Драко, – наконец, говорит Снейп. А Драко не знает, ощущает ли сейчас облегчение, потому что любое вмешательство в память по определению плохая идея и точно не устраивает даже на уровне догадки. Или же все-таки разочарование – потому что это все-таки хоть что-то объяснило бы. Теперь же у него опять ничего нет. – Но, – продолжает тем временем Снейп, который, очевидно, еще не закончился, и Драко вновь собирается, напрягается, приготовившись слушать. – Вы ведь знаете, как работают маховики времени, верно? – Конечно, – кивает Драко. Маховики на самом деле не меняют ту реальность, которую мы знаем – а, наоборот, любое вмешательство в прошлое делает настоящее именно таким, каким бы его знаем. Конечно, случались исключения из этого правила, но они все трагичны. Кто этого не знает? – А знаете ли вы, что в темной магии существуют заклинания, которые действительно могут изменить ход событий? – продолжает Снейп, и Драко хмурится, припоминая те книги по темной магии, которые читал в семейной библиотеке. Хотя намеренно он, конечно, никогда не искал, но кое-то мельком видел, так что осторожно кивает, пока что начиная лишь смутно догадываться, к чему Снейп ведет. – Немного. – Так вот. Такие заклинания создают новую реальность, стирая старую. Или же создавая альтернативную – сложно сказать точно, никто пока что не способен уверенно ответить на этот вопрос. Но для всех живущих в этой реальности в памяти остается только новый ее вариант, старый же сохраняется лишь в памяти того, кто вернулся в прошлое. – Вы думаете… Думаете, это то, что случилось со мной? – хрипло спрашивает Драко. Чушь. Уизли точно не стал бы связываться с темной магией. Но… Вот кто-то другой? – Не совсем, – тем не менее, качает головой Снейп. – Это не похоже на темную магию, такого я никогда еще не встречал. В вашей памяти нет промежутков или пробелов, но есть предположительные куски, которые вы прожили – но потом они перестали существовать, потому что для вас перестали существовать те реальности, в которых это происходило. Если вы хотите, я могу попытаться это вернуть. Но, вероятно, будет больно. Очень. Потому что, как я и сказал, эти реальности больше не ваши, они чужеродны вам и вашему разуму. Но после возвращения воспоминаний проблем быть не должно. Итак, вы хотите вернуть память? Много времени на то, чтобы принять решение, Драко не требуется. Будет больно? Ха. Год назад его бы это испугало – но сейчас? После получения метки? После Круциатусов Темного лорда и тетушки Беллы? Боль Драко выдержит. Не худшее, что могло бы произойти, а ему нужно знать. Понять, в чем дело. Откуда эти всплывающие в его голове обрывки, постоянно преследующие ощущение, будто он что-то опускает, чувство, словно Уизли уже когда-то говорил какие-то слова, которые произносит сейчас. Почему он вообще вдруг начал вести себя так, будто они врагами никогда и не были. Так что Драко кивает, не колеблясь: – Да. Хочу. Вновь ощущая ту глупую гриффиндорскую храбрость, решимость докопаться до сути, которой уже точно заразился от Уизли. Что ж, Снейп не соврал. Это действительно больно. Но Драко стискивает челюсти, сжимает кулаки и терпит, терпит, терпит… Пока наконец мозаика не начинает складываться. Отчаянные глаза Уизли. Руки Уизли, тянущиеся к нему и пытающиеся перехватить. Ядовитые слова Уизли, будто призванные спровоцировать, разозлить. Страх и ужас, осевшие в небе его радужек. Их разговоры, разговоры, разговоры. Его разведенные в стороны руки. Собственная обреченность, безнадега, желание в эти руки шагнуть. А вместе с тем – знание, что не может, не имеет права этого сделать. Затем – полет. Полет. Полет. Снова полет, которому предшествует дергающийся вперед Уизли, ужас в глазах, пытающиеся поймать, но всегда опаздывающие руки. Полет обрывается с болью. Все начинается сначала. Драко открывает глаза. Наконец-то он помнит. Наконец-то он знает. Наконец-то ярость топит его от дна и до края – этот гребаный гриффиндорский тупой… – …ублюдок! – злобно рычит Драко вслух. А затем резко срывается с места и уносится оттуда.