Through the Fog

«Страшно было это место… там были горы, обрывавшиеся в море, и темные лощины, и леса, где никто не жил.»

— Из эпоса «Похищение быка из Куальнге»

Дорога обрывалась резко, ныряя в плотную молочную пелену, что цеплялась за Вековой Хребет. Джисон ощутил, как внедорожник прорвался сквозь невидимую завесу, и воздух внезапно стал… другим. Не просто холоднее или влажнее, а тяжелее, с привкусом хвои, сырой земли и чего-то еще, необъяснимого, словно время здесь дышало иначе. Он заглушил двигатель, и тишина обрушилась на него, не просто отсутствие звуков, а их поглощение. Казалось, даже шепот мог вызвать здесь эхо, но никто не шептал. Надвигающиеся серые силуэты домов лишь сгущали эту тишину, вырастая из тумана словно исполинские надгробия. Очертания их крыш были острыми, а окна — темными провалами, за которыми не угадывались ни свет, ни движение. По всей долине, куда спускалась дорога, сквозь редкие просветы тумана виднелись лишь бесконечные ряды этих безликих строений, укутанные в плотную, серую мглу. От них веяло древностью и какой-то странной, нежилой неподвижностью. «Вот и Умбра», — пробормотал Джисон себе под нос, выходя из машины. В его голове звучал голос редактора, обещавший «историю всей жизни» о загадочном городе, но Джисон, выпускник единственного журналистского университета в их небольшом городе, с жаждой разоблачений, все же верил в рациональность. Он был здесь не за мистикой, а за правдой, за тем зерном реальности, что скрывалось за любым, даже самым древним и мрачным фольклором. Он приехал, чтобы найти логическое объяснение тем слухам о «пропадающих» и «забытых», что циркулировали в сети. Его целью было написать материал, который развеял бы глупые суеверия. Шагнув на промерзший асфальт, Джисон вдохнул глубже, пытаясь уловить хоть какой-то знакомый запах жизни: дым из труб, свежую выпечку, что-то от людей. Но воздух оставался стерильно чистым, лишь с этим странным, неуловимым привкусом древности. Каменная мостовая, по которой он ступил, была подозрительно гладкой, без выбоин и трещин, словно ее укладывали вчера, хотя сама кладка дышала веками. Где-то вдали, едва различимый сквозь плотную атмосферу, послышался глухой, ритмичный стук, похожий на удары гигантского сердца, но и он вскоре растворился в общей давящей тишине. Первое, что бросилось в глаза, когда туман чуть отступил, были не дома, а люди. Они двигались с какой-то неслышной грацией, их голоса были приглушены до едва различимого бормотания, а взгляды скользили мимо, не задерживаясь. Даже детский смех, доносившийся откуда-то из глубины города, казался странно сдавленным, словно под толстым одеялом. На мгновение Джисон почувствовал себя неуместно громким, его собственные шаги звучали оглушительно на мостовой. Впрочем, и без того было достаточно странностей. Его телефон, который не подводил его даже в самых отдаленных уголках страны, здесь упрямо показывал «нет сети». Компас на приборной панели хаотично вращался, а часы в витрине первой же лавки застыли на отметке 'три сорок пять'. Он усмехнулся. Типичная глушь, где даже время сломалось. Джисон медленно двинулся по витиеватым улицам, осматриваясь по сторонам. Люди ходили вдоль домов, держась тени, словно опасаясь чем-то привлечь внимание, избегая центральной части дороги. Он услышал редкие, но на удивление неаккуратные звуки проезжающих машин, и местные, казалось, старались держаться от них подальше, словно опасаясь быть задавленными. Это было странно – в таком тихом городе, где каждое движение было размеренным, автомобили двигались так беспорядочно. В центре большого перекрёстка стояла каменная стена, исписанная аккуратными, словно только что нанесенными, узорами, тогда как в других местах кладка давно начинала отсыпаться и стираться в пыль. Потускневшая и облезшая от воды и краски карта города все еще уверенно висела в её центре. Джисон, оглядываясь по сторонам, подошел ближе и сфотографировал ее на свой небольшой фотоаппарат. Лишним в любом случае не будет, пока он привыкает к этому месту, в котором ему предстояло провести несколько недель. Он медленно провел пальцами по наименованиям на карте, постукивая по ним, пока не остановился на небольшой, почти незаметной надписи: «У Последнего Костра». Гостиница, что находилась в более простой, неприметной части города. Минут пятнадцать пешком, судя по карте. Джисон вновь вернулся по полупустой улице, внимательно наблюдая за редко мелькающими людьми, что шли мимо него. Одна женщина с маленьким ребёнком, заметив его самого, резко шикнула и приложила палец к губам, заставляя своего малыша быть тише. Затем она грубо схватила его за волосы и опустила ему голову, чтобы тот смотрел себе под ноги. Она бросила на Джисона короткий, испепеляющий взгляд, прежде чем поспешно завернуть в ближайшую дверь дома. Люди здесь определенно не были приветливыми. Все это, как он понял, чтобы сохранить картинку «тайного и мрачного города». Он вернулся к своему внедорожнику, который теперь почти полностью скрылся под волнами тумана, медленно стекающимися по дорогам и улочкам, словно город сам дышал и затягивал всё в себя. Джисон тронулся и медленно проехал по улицам, что теперь казались еще более зловещими под дымкой. Навигатор на панели давно замолчал, оставив Джисона один на один с шестым чувством и потемневшей картой, сфотографированной на фотоаппарат. Улицы Умбры были лабиринтом, сотканным из однообразных серых фасадов. Каждый дом, казалось, был слепком предыдущего, отличаясь лишь едва заметными деталями: чуть иная форма окна, едва различимый орнамент над дверью. Окна, те немногие, что не были наглухо закрыты ставнями, оставались черными, словно за ними не было ничего, кроме пустоты. Ни света, ни движения. Лишь редкие, кованые фонари, затянутые паутиной, тускло мерцали, отбрасывая длинные, изломанные тени, которые плясали на стенах, напоминая застывших монстров. Вдоль обочин тянулись почерневшие от сырости деревья, их голые, скрюченные ветви, казалось, тянулись к небу, как изувеченные пальцы. Под ногами шелестел сухой лист, хотя ветер был лишь порывистым, а не постоянным. Он въехал в жилой квартал – тот, что на карте был обозначен как «более простая часть города». Здесь улицы стали еще уже, а дома прижимались друг к другу еще плотнее, создавая ощущение каменных объятий, из которых невозможно вырваться. Джисон чувствовал, как воздух в салоне машины сгущается, становится почти осязаемым. Каждый поворот казался одинаковым, каждый перекресток – зеркальным отражением предыдущего. Он начал сомневаться, не едет ли он по кругу. Время словно остановилось. Несколько раз он замечал на обочинах старые часы, врезанные прямо в каменные стены домов. Все они показывали одно и то же время – три сорок пять. Некоторые были покрыты мхом, их стрелки заржавели, но цифры оставались отчетливыми, словно их кто-то поддерживал в таком состоянии. Этот монотонный, повторяющийся факт начинал давить на разум, вызывая иррациональное беспокойство. Мимо проплывали редкие, припаркованные автомобили – старые, забытые модели, покрытые слоем пыли. Некоторые были настолько пожухлыми, что казалось, они сливались с туманом, становясь частью городской ткани. Ни единой души, ни единого звука, кроме шороха его шин по мостовой и собственного, учащенного сердцебиения. Наконец, когда чувство безысходности начало сжимать его грудь, за очередным изгибом улицы, немного в стороне от основной застройки, показалось то самое старое, но крепкое здание с тяжелыми деревянными дверями, над которыми висела неприметная, чуть покосившаяся табличка: «У Последнего Костра». Оно стояло будто особняком, чуть отдалившись от остального города, но при этом выглядело… абсолютно уместным в этом безмолвном, призрачном ландшафте. Он осторожно паркуется у обочины перед гостиницей, осматривая беглым взглядом пустую улицу, пока не замечает в зеркале заднего вида пару подростков, что негромко говорят, держась близко к друг другу. Их руки сцеплены вместе, пока они идут в одну ногу, оглядываясь на внедорожник Джисона. Он пытается вслушаться в разговор, пока захлопывает дверь, вешая сумку через плечо. Ощущая непривычную прохладу июньского вечера и давящую тишину, которая здесь, у самого входа в «Последний Костер», казалась еще гуще. Словно сам воздух вокруг гостиницы был плотнее, поглощая даже далекие, еле слышные шорохи города. Те последние люди, которых он только что видел, быстро ныряют за поворот, напоследок показывая пальцем в его сторону. Воспитанию тут тоже мало кого учат. Деревянная дверь, тяжелая и массивная, с кованой ручкой, скрипнула и с трудом поддалась его толчку, пропуская Джисона внутрь. Первое, что ударило в нос, был запах. Не пыли, не сырости, и не старого дерева, хотя все это, казалось, присутствовало. Это был сложный, приглушенный аромат, напоминающий сухие травы, давно непроветренные комнаты и что-то еще, едва уловимое, похожее на сладковатый привкус застоявшегося воздуха или увядших цветов. Он вдохнул глубже, пытаясь разгадать его, но запах ускользал, оставляя лишь фантомное послевкусие на языке. Холл оказался неожиданно просторным, но при этом казался сдавленным. Высокий потолок был украшен узорчатой, потемневшей от времени лепниной, но в центре, вместо люстры, висела лишь одна тусклая лампочка под стеклянным плафоном, отбрасывающая на все вокруг неровные, желтоватые пятна света. Тени, казалось, были не просто результатом освещения, а жили своей жизнью, сгущаясь в углах и замирали за каждой массивной, темной мебелью. Пол был выстлан старинными, потертыми коврами, узоры на которых стерлись почти до неузнаваемости. Каждый его шаг по этим коврам был невероятно глухим, словно пол под ними был покрыт толстым слоем ваты. Он чувствовал, как его собственные шаги, такие громкие на улице, здесь, в стенах гостиницы, почти не издают звука. Это добавляло к общему ощущению неестественной тишины, которая пронизывала город. Здесь не было фонового шума, характерного для любой гостиницы: ни разговоров, ни звонков телефона, ни звона посуды с кухни. Лишь эта давящая, всепоглощающая безмолвие. Справа от входа располагалась стойка регистрации – старая, из темного, отполированного дерева, за которой никого не было. На ней лежала единственная толстая, старомодная книга учета, переплетенная в кожу. Рядом с ней – маленькая, резная фигурка, напоминающая стилизованную паутину, но Джисон пока не обратил на нее внимания, списав на местный сувенир. Он огляделся в поисках хоть кого-то, и его взгляд скользнул по стенам. Они были увешаны старыми, пожелтевшими гравюрами и фотографиями Умбры, запечатлевшими город в разные эпохи. Лица людей на фотографиях, даже черно-белых, казались странно одинаковыми в своей отстраненности, их глаза были пустыми и отрешенными, без единой искорки любопытства или радости. Они были такими же, как те, кого он встретил на улице. Где-то в глубине холла, скрытая за тяжелыми портьерами, угадывалась лестница. Оттуда, казалось, тянуло еще более сильным запахом застоявшегося времени и холодом. Джисон сделал несколько шагов к стойке, его голос, когда он наконец произнес «Здравствуйте?», показался ему самому неестественно громким в этой мертвой тишине. Его эхо, если оно и было, тут же растворилось, поглощенное стенами «У Последнего Костра». Его голос, в этой густой тишине, показался самому Джисону неестественно громким. Эхо, если оно и было, тут же растворилось, поглощенное стенами «У Последнего Костра». Спустя несколько долгих мгновений, тяжелая занавеска, что скрывала проход за стойкой регистрации, медленно отодвинулась. В проеме появились двое: пожилая женщина и мужчина, обоим за шестьдесят, с лицами, словно высеченными из серого камня Умбры – глубокие морщины, усталые, но острые глаза, в которых, однако, не было привычной пустоты встреченных им ранее горожан. Они двигались неторопливо, почти церемонно. Оба, как и все в этом городе, носили перчатки: она – тонкие, вязаные, он – грубые, кожаные, спускавшиеся до предплечий. Женщина, хозяйка гостиницы, шагнула к стойке. Ее взгляд был ровным, стоическим, не выражающим ни приветствия, ни удивления, ни даже обычной усталости. Ее голос оказался низким, словно давно не использовавшимся для длительной беседы. — Прибыли, значит, — произнесла она, это было не вопрос, а констатация. Она протянула руку за толстой книгой учета, не глядя на Джисона, и ее пальцы, обтянутые вязкой, легко перевернули страницы. — Да, здравствуйте. Я… Хан Джисон. Мне нужен номер, — он отвечает, чувствуя себя неловко под ее невозмутимым взором. Он ожидал вопросов о цели визита, о документах, о сроках. Вместо этого, женщина лишь медленно подняла на него глаза. В их глубине мелькнуло что-то – крохотная искорка меланхолии, быстро погасшая, словно уголек, обдутый ветром, но Джисон успел ее заметить. — Документы, — просто сказала она, ее тон был сух и безэмоционален. Он протягивает паспорт. Женщина приняла его, не глядя на обложку, лишь бегло пролистала страницы, остановившись на фотографии. Ее взгляд задержался на его лице чуть дольше обычного, затем она так же отстраненно вернула документ. — Надолго? — прозвучал вопрос, и в нем промелькнула едва уловимая нотка, будто ей было не все равно, но она подавляла это. — На пару недель, возможно, дольше. Я здесь по… исследовательской работе, — решает не уточнять, по какой именно. Женщина кивнула, но без энтузиазма. Мужчина, все это время стоявший чуть позади, словно тень, лишь неподвижно наблюдал за Джисоном, его взгляд был тяжелым и пронизывающим, но без агрессии – скорее с какой-то древней, глубокой печалью. Он чувствовал на себе этот взгляд, словно его взвешивали, оценивали, но не как гостя, а как нечто иное. Хозяйка кивнула в сторону лестницы. «Номер тринадцать. Второй этаж. Там ключ». Она указала на ключ, висящий на одном из крючков на резной деревянной доске позади стойки. «Завтрак с семи до восьми». И это было все. Никаких дальнейших вопросов, никаких предложений помощи с багажом, никаких стандартных фраз гостеприимства. Они просто смотрели на него. Их лица были неприступными масками, но Джисон, с его обостренной чувствительностью, уже уловил под этой стоической оболочкой глубокую, почти осязаемую тревогу и невысказанную скорбь. Он забрал ключ, чувствуя его холодную тяжесть в руке, и направился к лестнице, под тяжелыми, немигающими взглядами хозяев гостиницы, чье молчание говорило больше, чем любые слова.

○—○—○

Утро после завтрака встречает Джисона таким же мутным видом из окна. Оно пришло не привычным солнечным лучом, а мягким, рассеянным серым светом, что пробивался сквозь плотно задернутые, пожелтевшие от времени шторы. В комнате было прохладно, несмотря на начало июня, и воздух, как и в холле, оставался неподвижным, с тем же неуловимым привкусом сухих трав и застоявшейся воды. Скудный завтрак в полном молчании – хозяева, все так же в перчатках, принесли ему пресную овсянку и горький чай, обменявшись с ним лишь короткими кивками. Теперь, вернувшись в свой номер тринадцать, он решил наконец осмотреться. Комната была больше, чем он ожидал, но это не давало ощущения простора, скорее наоборот – усиливало чувство пустоты и заброшенности. Стены, оклеенные старыми, выцветшими обоями с едва различимым цветочным узором, казались поглощающими свет, делая пространство каким-то пористым и душным. Мебель, массивная и темная, была расставлена так, что оставляла странные, неуютные проходы, словно предназначенные для кого-то другого. В центре стояла широкая кровать с высоким резным изголовьем, заправленная тяжелым, шерстяным одеялом и простынями из грубого, но чистого льна. Над ней висела старинная лампа на цепи, с тусклым, молочным плафоном, напоминающая ту, что была в холле. Джисон провел пальцем по дереву изголовья – оно было отполировано до гладкости, но в глубине резных узоров, в каждом завитке и изгибе, казалось, скрывались неясные, почти незаметные символы, которые он уже видел в городе, но пока не мог распознать. Он списал это на свое воображение. Рядом с кроватью стоял тяжелый деревянный комод, его выдвижные ящики были подозрительно пусты. Он открыл один – внутри пахло затхлостью и чем-то еще, горьковатым, как старые, забытые тайны. На комоде стояли старинные часы без стрелок, их циферблат был покрыт слоем пыли, но дата, выбитая под ним, – "1888" – была на удивление четкой. Эти часы, как и все другие в городе, казались символом застывшего времени, но их возраст добавлял к этому особую, зловещую нотку. Единственное окно, выходящее на задний двор, было закрыто наглухо. Джисон попытался открыть его, но рама не поддалась, словно была намертво замурована в стену. Стекло было старым, слегка искривленным, из-за чего вид на заросший, пожухлый сад внизу казался размытым и нереальным. За садом начинался все тот же вязкий, серый туман, растворяющий горизонт. На стене напротив окна висело большое, старое зеркало в тяжелой, медной раме. Его поверхность была подозрительно чистой, но стоило ему всмотреться в него, как изображение казалось чуть-чуть искаженным, а его собственное отражение выглядело усталым и бледным, с тенями под глазами, которые, казалось, принадлежали не ему одному. Он быстро отвел взгляд, чувствуя необъяснимый холодок. В углу комнаты, почти незаметно, притаилась маленькая, деревянная дверь, ведущая, по всей видимости, в гардероб или кладовку. Она была приоткрыта на щель, из которой доносился едва уловимый сквозняк и запах плесени, смешанный с тем же "застоявшимся" ароматом. Он не спешил заглядывать туда, чувствуя, что это место хранит свои собственные, возможно, неприятные секреты. Номер был пропитан чувством ожидания, какой-то скрытой печали и неизбежности. Он не был просто старым, он был покинутым, забытым, и при этом наблюдающим. И Джисон, сидя на краю кровати, начал осознавать, что этот номер, как и вся Умбра, не просто место для ночлега, а часть той самой тайны, которую он приехал разгадывать. В его планах на сегодня было интервью у некоторых жителей, возможно, сбор информации в библиотеке и среди тех, кто готов поделиться с ним какими-то городскими историями. Пока он собирал свою поясную сумку, осторожно собирая фотоаппарат, диктофон и блокнот с парой ручек, он быстро выписывает себе на небольшой стикер вопросы, которые он мог бы задать. Пока он крутит в руке диктофон, свой телефон он засовывать в карман, все еще проверяя, появилась ли у него связь. Он спускается по скрипучей лестнице, проходя по главному холлу гостиницы. Массивная дверь поддается только со второго раза, выпуская его на туманные улицы. Выйдя из «У Последнего Костра», Джисон снова окунулся в густую, почти осязаемую тишину Умбры. Она не просто висела в воздухе – она давила, обволакивая со всех сторон, заглушая собственные шаги и заставляя мир вокруг казаться нереальным. Утренний туман, лишь слегка поредевший, все еще стелился по мостовой, делая улицы похожими на древние, забытые каналы, по которым скользили безмолвные тени – местные жители. Они двигались с той же неслышной грацией, что и вчера, их взгляды оставались прикованными к земле или скользили мимо, словно он был невидимой помехой. Воздух был холодным и влажным, проникал под одежду, заставляя невольно поежиться. В нем все еще ощущался тот странный, неопределимый привкус, напоминающий то ли сырость старых камней, то ли запах, который мог бы исходить от чего-то очень древнего и живого, скрытого глубоко под землей. Небо над головой оставалось свинцово-серым, лишь изредка сквозь просветы облаков пробивался бледный, равнодушный свет, который не согревал и не рассеивал мрак. Джисон шел по одной из узких, извилистых улочек, сверяясь с картой, которую он сфотографировал. Фасады домов, выложенные из серого камня, казались теперь еще более неприветливыми и замкнутыми, их окна оставались темными, как пустые глазницы. Кованые фонари, что ночью давали слабое мерцание, теперь были просто ржавыми безмолвными стражами, покрытыми паутиной, которая казалась необычно плотной и липкой. Он подошел к небольшой площади, где собирались несколько человек. Пожилая женщина сидела на лавке, безмолвно наблюдая за игрой нескольких детей, которые, вместо обычного смеха и криков, двигались почти бесшумно, перебрасывая мяч с приглушенными хлопками. Их лица, даже детские, казались слишком серьезными, без той живости и непосредственности, что присуща юности. Они не улыбались. Джисон глубоко вдохнул, пытаясь собраться. Он подошел к женщине, готовясь задать свой первый вопрос. Слова застряли в горле. Он чувствовал, как сотни невидимых глаз наблюдают за ним, как воздух вокруг него сгущается от чужого внимания. Это было не просто любопытство – это было ожидание. И неприятие. Все это даже не то чтобы пугало. Оно больше раздражало и интриговало тем, что он еще не в курсе всех основ этого города. Хотелось зачерпнуть глубже, погрузиться во все тайны этого города, чтобы доказать не только редакции, но и самому себе. Он не ошибается, он всегда был знаток своего дела. Он составит статью, возьмёт всю необходимую информацию и никто не будет вновь говорить о какой-то мистике, в обычном закрытом городе. Да, атмосфера серьезно давит, заставляя по несколько раз оглядываться по сторонам, но это все еще один из небольших городов. У него своя история, которая может даже не быть связанной с чем-то необычным. «— Хан, поймите меня правильно.. мы не можем предложить вам постоянное место в нашей редакции. Ваши статьи… они неплохие, да, живые, местами даже… дерзкие. Есть потенциал, я не спорю, — Джисон нервно стучит пальцами по своему портфолио. — Но? — Но рынок сейчас беспощаден, Хан. Нам нужны не просто «неплохие» статьи. Нам нужно то, что взорвет интернет. То, что будет на слуху месяцами. То, что продаст миллионы копий и заставит всех говорить. А ваши… ваши пока просто хорошие. Этого недостаточно, чтобы пробиться сюда. Вы понимаете? — Понимаю, — он чувствует, как нога также начинает отбивать нервозный ритм. — Шанс? Есть ли он? — Шансы есть всегда, Хан. Но иногда… иногда их нужно найти там, где никто не ищет. Или там, куда никто не хочет соваться. Именно эти слова привлекают весь интерес, пока Джисон поднимает голову к собеседнику. — О чем вы говорите? — Послушайте, мне тут на днях подкинули одну… скажем так, аномалию. Старая легенда, пересказанная на новый лад. Небольшой городок в глуши, у подножия Векового Хребта. Называется… Умбра. Слышали о таком? — Умбра? Нет, кажется, нет, — Джисон чуть хмурит брови. — Что с ним не так? Обычная провинция? — Обычная? О нет, Хан. Далеко не обычная, — чужие губы криво расползаются в ухмылке. Мистер Грэм всегда любил интриговать дольше, чем следует.— Слухи о ней ползут уже давно, но никто из серьезных ребят туда не суется. Пропадают люди. Исчезают без следа. Или… возвращаются, но уже не совсем собой. Говорят, там что-то с памятью происходит. «Потерянные голоса», как говорят. И вроде бы, там какие-то странные местные обычаи… В общем, сплошная дичь, если честно. — То есть.. вы предлагаете? — Я предлагаю вам последнюю попытку. Поезжайте в эту вашу Умбру. Покопайте там. Найдите правду. Не мистику, Хан, а причину. Рациональное объяснение. Или… или что-то настолько уникальное, что даже я не смогу отмахнуться. Привезете мне нечто, что заставит меня пересмотреть наше решение… и вы в штате. Сразу. История всей жизни. Или… вы останетесь без работы и без имени в этом бизнесе. Решайте. Джисон наблюдает за тем, как чужая рука захлопывает одну из папок на столе, в ожидании его ответа. — Я.. — он делает глубокий вдох. — Я согласен.» Диалог, что моментами всплывает в его голове, заставляет его продолжать идти по улицам, направляясь в подобие сквера. Интервью. Нужно расспросить, необходимо узнать в живую. Воздух был холодным и влажным, проникал под одежду, заставляя невольно поежиться. В нем все еще ощущался тот странный, неопределимый привкус, напоминающий то ли сырость старых камней, то ли запах, который мог бы исходить от чего-то очень древнего и живого, скрытого глубоко под землей. Небо над головой оставалось свинцово-серым, лишь изредка сквозь просветы облаков пробивался бледный, равнодушный свет, который не согревал и не рассеивал мрак. Джисон шел по одной из узких, извилистых улочек, сверяясь с картой, которую он сфотографировал. Фасады домов, выложенные из серого камня, казались теперь еще более неприветливыми и замкнутыми, их окна оставались темными, как пустые глазницы. Кованые фонари, что ночью давали слабое мерцание, теперь были просто ржавыми безмолвными стражами, покрытыми паутиной, которая казалась необычно плотной и липкой. Он подошел к небольшой площади, где собирались несколько человек. Пожилая женщина сидела на лавке, безмолвно наблюдая за игрой нескольких детей, которые, вместо обычного смеха и криков, двигались почти бесшумно, перебрасывая мяч с приглушенными хлопками. Их лица, даже детские, казались слишком серьезными, без той живости и непосредственности, что присуща юности. Они не улыбались. Джисон глубоко вдохнул, пытаясь собраться. Он подошел к женщине, готовясь задать свой первый вопрос. Слова застряли в горле. Он чувствовал, как сотни невидимых глаз наблюдают за ним, как воздух вокруг него сгущается от чужого внимания. Это снова было не просто любопытство – это было ожидание. И знакомое неприятие. Он предпринял первую попытку. Он выбрал мужчину средних лет, который чинил что-то у ворот своего дома, его руки, как и у всех, были в перчатках – грубых, рабочих. — Извините, могу я задать вам пару вопросов? — начал Джисон, стараясь говорить дружелюбно и открыто, даже включая диктофон. На стикере у него были вопросы: «Как давно вы живете в Умбре?», «Что для вас самое важное в городе?», «Слышали ли вы о каких-либо необычных событиях или легендах?». Мужчина поднял голову. Его взгляд, сначала отсутствующий, стал настороженным, а затем – подозрительным. Он не ответил. Вместо этого он медленно опустил инструмент, затем еще медленнее поднял голову и посмотрел Джисону прямо в глаза. В его взгляде не было злости, лишь глухая, всепоглощающая усталость и страх. Страх, который, казалось, передался ему по воздуху. Он сделал шаг назад, затем еще один, и, не произнеся ни слова, повернулся и исчез за воротами, тихо закрыв их. Щелчок засова прозвучал в тишине оглушительно. Джисон попытался еще раз. Он заметил молодую женщину, несущую корзину с бельем. Он перехватил ее на узкой улице, пытаясь улыбнуться. — Здравствуйте! Я… журналист. Приехал узнать больше о вашем прекрасном городе. Не могли бы вы уделить мне пару минут? Женщина остановилась. Ее глаза расширились от паники, и она дрожащими пальцами прижала корзину к себе. Она не ответила, не издала ни звука, лишь ее губы зашевелились, словно она пыталась что-то произнести, но слова застряли. Затем, с внезапной, дикой силой, она рванулась вперед, практически врезавшись в Джисон, и побежала прочь, не оглядываясь, пока не скрылась за поворотом. От нее остался лишь легкий запах паники и чего-то сладковатого, словно мокрый мел. Он почувствовал, как нарастает разочарование, смешанное с холодком беспокойства. Это было не просто «провинциальная нелюдимость». Это было активное избегание, подпитываемое глубоким, иррациональным страхом. Он пробовал еще и еще, пытаясь заговорить с прохожими. Каждое взаимодействие заканчивалось либо молчаливым уходом, либо паническим бегством, либо холодным, немигающим взглядом, после которого человек просто застывал на месте, пока Джисон не уходил. Никто не хотел говорить. Никто не хотел смотреть. Никто не хотел даже быть рядом. Наконец, Джисон вновь вернулся на небольшую площадь. Пожилая женщина, которую он видел ранее, все еще сидела на лавке, наблюдая за детьми. Ее лицо, морщинистое и уставшее, казалось, было единственным, что не выражало острого страха. Он решил предпринять последнюю попытку. — Извините, мэм, — начинает он, опускаясь на край лавки, стараясь не нарушить ее хрупкое спокойствие. Он выключил диктофон, пытаясь показать, что не будет навязываться. — Я… приехал сюда из другого города. Пытаюсь понять Умбру, ее жителей. Мне нужна ваша помощь. Старушка медленно повернула голову. Ее глаза, в отличие от других, были ясными и удивительно глубокими, хотя и наполненными бездонной тоской. Она не говорила, лишь смотрела на него. Ее пальцы, обтянутые тонкими, вязаными перчатками, теребили подол платья. он чувствовал, что она его слышит. — У меня есть несколько вопросов, — он разворачивает помятый клочок бумаги. — Например… почему люди здесь такие… замкнутые? Или… почему все часы показывают одно время? Ещё немного на счёт климата этого места? Старушка отвела взгляд. Ее голова медленно покачнулась. Она подняла одну руку, словно пытаясь что-то сказать, и Джисон приготовился слушать. Но вместо слов из ее рта вырвался лишь глубокий, тяжелый вздох, похожий на последний выдох давно умершего человека. Ее взгляд, вернувшись к детям, стал снова отсутствующим, а губы сжались в тонкую линию. Она закрылась. Полностью. Словно ее сознание, на мгновение проснувшееся, вновь погрузилось в глубокий сон. Она просто сидела, глядя в пустоту, игнорируя его, словно его никогда и не было. Осознание пронзило Джисона. Это не просто нежелание говорить. Это было что-то, что мешало им это делать. Словно невидимая стена между ним и правдой. Чувство фрустрации нарастало, но теперь к нему добавилось горькое предвкушение – это место было гораздо сложнее и мрачнее, чем он предполагал. И теперь он понимал, что ему придется искать ответы не у людей, а в самых темных уголках этого города. Разочарование скользит по горлу, пока оно разогревается в груди. Конечно, он не думал о том, что все это путешествие будет лёгкой прогулкой в парке, но он правда надеется на крупицу взаимодействия с жителями. Мысли о том, что они могут быть просто нелюдимы или не привыкшие к туристам уже мало давали надежду. Он поднялся с лавки, оставляя старушку в её безмолвном оцепенении. Сердце колотилось тяжело, но уже не от страха, а от неистового, почти болезненного желания разгадать эту головоломку. Стандартные подходы провалились. Жители были заперты в своей скорлупе страха, или что-то еще хуже мешало им говорить. Но если не они, то кто? Или что? Снова быстро сверившись с картой, Джисон скользнул взглядом по окраинам города, по узким переулкам, которые уводили прочь от центральных улиц. Он вспомнил обрывочные фразы, услышанные в редакции от мистера Грэма, или, возможно, какие-то намеки из случайных интернет-комментариев перед поездкой – что в Умбре есть свой «городской сумасшедший», который «видит больше, чем должен», или «знает такие вещи, о которых не положено говорить». В любой другой ситуации Джисон отмахнулся бы от подобной «наводки», но сейчас, в этом безмолвном, призрачном городе, где его рациональные методы разбивались о стену страха, мысль о «безумце» казалась странно привлекательной. Ведь иногда истина скрывается там, где её меньше всего ожидаешь. Он свернул с площади, углубляясь в лабиринт переулков, где туман был еще плотнее, а воздух еще тяжелее. Дома здесь были более ветхими, их камни казались еще более серыми и рассыпающимися. Улицы сужались до таких пределов, что Джисон чувствовал себя в каменном колодце. Всюду стоял тот же вязкий, необъяснимый запах и абсолютная тишина. И тут, из-за поворота, из сгущающейся пелены тумана, до него донеслись неразборчивые, но отчетливо человеческие звуки – ломаные фразы, бормотание, отрывистый смех, перемежающийся с всхлипами. Они резко контрастировали с тишиной, казались чужеродными и дикими. Это был не Шепот, а чья-то речь, пусть и странная. Вот он. Он осторожно двинулся на звук. Источник шума находился на крошечной, заброшенной площади, где посреди бурьяна стояла обвалившаяся статуя. Человек сидел на груде камней, его фигура была худощавой и неряшливой. Он был одет в грязные, изодранные лохмотья, а его волосы, как и борода, казались нечесаными и спутанными. На его руках, как и у всех, были перчатки, но они были старыми, дырявыми и грязными. Это был тот, кто ему нужен. Мужчина что-то бессвязно бормотал себе под нос, раскачиваясь взад-вперед, и Джисон различил в потоке слов нечто про «паутину» и «цепляющие нити». В любой другой ситуации он развернулся бы и ушел, списав это на обычное безумие. Но здесь, в Умбре, где все «нормальные» люди молчали, этот безумец казался единственным, кто вообще издавал звуки, кроме самого города. Возможно, у него были ответы. Возможно, он мог говорить. Возможно, он даже мог бы сам захотеть рассказать. Джисон медленно проходит по камням и мусору, направляясь к фигуре а центре. Мужчина продолжает качаться вперед-назад, говоря себе под нос. Ноги сами останавливаются всего в нескольких шагах от человека. — Здравствуйте. Могу я… могу я с вами поговорить? Мужчина перестаёт раскачиваться. Его голова, покрытая спутанными волосами, медленно поднимается. Чужие глаза, мутные и покрасневшие, теперь следят за каждым движением Джисона. В них нет ни страха, ни подозрения, что следовали за ним с самого его приезда. Только странная, отстраненная ясность. — Поговорить? Поговорить. Слова… они цепляются, цепляются слова. Ты кто? Ты кто такой? Джисон медленно делает шаг вперёд, включая диктофон. — Меня зовут Джисон. Хан Джисон. Я приехал издалека. Я.. я пытаюсь исследовать этот город, — чужая рука поднимается, указывая прямо на него. — Джи-сон. Приехал. Далеко ты. Издалека. Я Волтер. Вол-тер. Я вижу тебя. Ты не такой, как они, а они – не такие, как ты, Джи-сон. — Не как кто? Не как.. другие жители? Они не хотят говорить со мной. Волтер оглядывается, пока проводит грязными руками по лицу. — Не хотят они. Не могут. Им нельзя. Голоса- голоса забрали. Они могут, но нельзя. Держат их восемью лапами. — Восемь лап, как паук? Почему им нельзя говорить со мной? — Они правят. Правят здесь. Запрещают те, кто носит их, — Волтер поднимает свои руки, показывая перчатки. — Запрещено. Запутали, запутали здесь все. Ты видел время? Часы? Сколько часов? 3:45 — Да, видел. Почему именно это время? — Джисон садится на корточки перед ним, смотря теперь прямо на чужое лицо. — Потому что. Потому что не должно оно бежать. Заперто, закрыто, нельзя. А ты… ты ищешь. Ты здесь чтобы искать. Нельзя, Джи-сон. Не ищи, не ищи ты. — Почему? Кто запрещает времени идти? Кто запрещает людям говорить, Волтер? Правила, закон… проклятие? Мужчина хватается за голову, пока гримасничает от боли. — Проклятье! Проклятье- древнее! Спрятано, зарыто далеко. Под землёй, под старой раной. Город дышит. Сам. Ключ к свободе – в цепях. Волтер резко замирает. Его взгляд становится пустым, словно в него заглянул кто-то невидимый. Руки опускаются. Он снова начинает медленно раскачиваться, но его глаза теперь стекленеют, и он перестает замечать Джисона. Он снова бормочет, но уже неразборчиво, его слова превращаются в невнятный гул, похожий на шелест листьев. Джисон нагибается ближе, хватая мужчину за плечо. — Что вы имеете в виду? Кто вас… Но Волтер больше не реагирует. Он исчез в своем собственном мире, оставив его одного посреди тумана и каменной площади, с головой, полной новых, пугающих вопросов и лишь обрывками безумных откровений, которые, однако, звучали теперь слишком зловеще, чтобы быть просто бредом. Джисон проверяет диктофон, смотря на то, что запись все ещё идёт. Он смог. Волтер не реагирует, поворачиваясь к нему спиной, пока Джисон поднимается и начинает медленно выходить с площади. Хорошо, значит, не все жители, но ещё остались те, кто может что-то рассказать. Он поворачивается к фигуре и статуи. Похоже, теперь одним меньше, к сожалению. Джисон достает фотоаппарат, рассматривая карту. Городская библиотека кварталом выше. Раз кто-то запрещает людям говорить, он мог не запрещать им писать, так ведь? Быстрым шагом он проходит по улицам, слыша за спиной отчетливый шепот. Он неприятно ползал под кожей, пока Джисон наконец не понял, что он слышит разговор группы детей неподалёку. Высокие колеса пели. Или, может, считали? Он останавливается, пытаясь вслушаться в чужую речь.

Спи, мой город, не тревожь

Сны, что древний страж берег.

Завеса над тобой, и пусть

Скроет правду, скроет грусть.

Пять маленьких фигур прыгают вокруг нескольких кукол, по очереди повторяя.

Шепот тихий, словно тень,

Забывай, что видел день.

Если спросишь, если встанешь,

В паутине сам увязнешь.

Джисон тянется рукой к диктофону, стараясь запомнить последний куплет.

Не гляди в глаза чужим,

Что приходят по следам.

Их слова – туман-обман,

За тобой придет капкан.

Дети поднимают с земли кукол, крутясь с ними по кругу. Джисон сейчас очевидно выглядит самым непрезентабельным вариантом из всех, пока женщина резко появляется рядом и проходит мимо него, направляясь к детям. Пара секунд и он слышит громкий хлопок. Одна из девочек держится за свою щеку, пока женщина берет её за руку, чересчур сильно потянув в сторону одного из домов. Песни больше не было.

○—○—○

Библиотека Умбры оказалась таким же странным местом, как и всё остальное в городе. Расположенная в старом, тяжеловесном здании из потемневшего камня, она казалась скорее мавзолеем знаний, чем их хранилищем. Внутри царил полумрак, несмотря на большие окна. Свет, проникавший сквозь толстые, давно не мытые стекла, казался тусклым и безжизненным, словно был не в силах разогнать вечную тень, лежащую на полках. Воздух был холодным и спёртым, пах старой бумагой, пылью и чем-то неуловимо горьким, напоминающим залежавшиеся травы и непроветренные склепы. Вдоль стен тянулись высокие, тёмные стеллажи из почерневшего дерева, забитые до отказа книгами. Переплёты многих из них были истёрты, корешки сломаны, а на некоторых покоился толстый слой пыли, словно их не трогали десятилетиями. Между стеллажами терялись узкие, извилистые проходы, делая библиотеку похожей на лабиринт. Шаги Джисона по скрипучему паркету гулко отдавались в тишине, но эхо быстро затухало, словно поглощаемое самой атмосферой. За длинным, полированным столом, уставленным стопками старомодных формуляров, сидела пожилая женщина-библиотекарь. Она была одета в тёмное шерстяное платье и, конечно же, аккуратные вязаные перчатки, которые не снимала даже за работой. Её лицо было бледным и строгим, глаза, скрытые за толстыми линзами очков, казались неподвижными, когда она медленно перелистывала страницы старинной книги, словно изучая каждую букву. Если истина и была где-то спрятана, то, возможно, не в словах живых, а в старых книгах, хрониках, что хранились здесь. На этот раз он не искал людей для интервью. Он искал истории, что могли бы дать ключ к пониманию происходящего. Джисон подошёл к женщине, стараясь не нарушить сосредоточенность. — Здравствуйте, — сказал он, его голос прозвучал слишком громко в этой тишине. — Я хотел бы поискать кое-что о местной истории, фольклоре… может быть, о старых обычаях Умбры. Женщина медленно подняла голову. Её взгляд задержался на нем дольше, чем у других жителей, но в нём не было ни приветливости, ни любопытства, лишь глубокая, безмолвная усталость. — Вся история… на полках, — хрипло произнесла она, её голос был похож на шелест сухих листьев. — Берите, что угодно. Только… не шумите. И ничего… не ищите там, где нет света. Она указала длинным, тонким пальцем в перчатке на ряд стеллажей, уходивших в самую тёмную часть зала. Затем снова опустила взгляд на книгу, словно их разговор никогда и не происходил. Джисон понял. Он был предоставлен сам себе. Он двинулся в сторону, куда она указала, минуя ряды книг с пыльными названиями о сельском хозяйстве, метеорологии и давно забытых политиках. Чем дальше он углублялся, тем темнее становилось, тем сильнее чувствовался холод. Воздух становился гуще, тяжелее, в нем усиливался тот горьковатый, плесневелый запах. Он слышал, словно за стеной, хриплый шепот. Он приятно оседал на его затылке. Голова начинала болеть. Наконец, он наткнулся на раздел, который казался более старым и заброшенным, чем остальные. Книги здесь были переплетены в потемневшую кожу, их названия выцвели, а некоторые были написаны на незнакомом, архаичном языке, который он едва мог разобрать. Здесь он искал упоминания о времени, о истории города, о тех, кто запрещает говорить. Он брал одну книгу за другой, осторожно открывая их, чтобы не повредить хрупкие страницы. Большинство было бесполезным: старые переписи населения, религиозные трактаты, занудные хроники местных событий. Но кое-что он всё же нашел. Он наткнулся на ветхую, без названия, книгу, переплетённую в грубую кожу. От неё исходил слабый, почти неуловимый запах мокрого мела и чего-то сладковатого – тот самый запах, который Джисон почувствовал от убегавшей женщины, и который отдаленно напоминал запах в гостинице. Внутри, среди пожелтевших страниц, он обнаружил тусклые гравюры с изображением Каменных Кругов и схематических набросков стилизованной паутины, что до боли напоминали «Восемь Лап». Текст был сложным, но он смог разобрать отдельные слова: «шепот», «око», «связь», «забвение», «повеление». Это не было конкретным ключом, но это было первое подтверждение его смутных догадок – существование чего-то, что теперь ему хочется узнать. «Мне нужна причина. Рациональное объяснение.» Продолжая поиски, он нашёл несколько старых фольклорных сборников. В них были упоминания о «мудрых лицах из леса», которые «шепчут камням» и «управляют ветрами». Никаких прямых упоминаний о Шабаше, но эти «мудрые» явно были связаны с природой и некой скрытой силой, что вызывало ассоциации с ведьмами. Конечно. Маленький город, спрятанный за горами, лесами и озерами – что ему ещё нужно, как не поверья о ведьмах? Шабаш не был простыми бандитами. Это было нечто куда более древнее и глубоко укоренившееся в самой сути Умбры. Словно все верили в это не просто так. Глаза бегают по страницам одной из сказок, пока Джисон садится на пол у полки. «В старые времена жила в Умбре девушка, что хотела увидеть будущее. Все говорили ей: не ходи на Теневой Берег, не ищи Зеркало Бездны, там вода крадет не только отражение, но и душу. Но девушка была упряма. Она пришла к озеру в самую темную ночь и посмотрела в его черную воду. Она увидела не свое будущее, а будущее города – как он меняется, как тени опускаются на него, как люди забывают свои имена. Она увидела тех, кто пришел из леса, кто носит перчатки и не показывает своего клейма. Девушка закричала, но звук ее голоса застрял в горле, как камень. И тогда Зеркало Бездны показало ей последнюю вещь: что она сама становится частью этого будущего, одной из тех, кто не помнит своего имени. С тех пор она бродит по берегу, а в ее глазах – лишь отражение черной воды.» Джисон читает последние строки, пока включает фотоаппарат. Теневой Берег? Озеро у окраины, так ведь? Он видел его мельком, пару секунд. Выезжая с дороги через лес и наконец видя огромную надпись «Умбра» у въезда в город. Новая глава «Потерянные Сказания Умбры», что открылась пока его руки были заняты, завлекает его внимание. Пару секунд глаза бегают по экрану с картой, убеждаюсь в своей правоте, пока он убирает его обратно в сумку, вчитываясь в страницы. «Сказание о Колоколе Безмолвия Давным-давно, на самой высокой точке Умбры, стояла башня, и в ней висел Колокол. Он не звонил, чтобы созывать на праздник, и не бил в тревогу. Его звон, редкий и глубокий, был голосом правды. Он будил мысли, разгонял страхи и давал силу тем, кто слушал. Люди Умбры знали: пока Колокол дышит, их сердца свободны. Но пришли Тихие Ткачи, чьи руки были всегда спрятаны за шелком, а лица скрыты капюшонами. Они не говорили, но их воля была крепче стали. Они оплели Колокол невидимой паутиной, каждую нить которой вплетали слова, не сказанные вслух, и мысли, не высказанные вслух. Колокол стал молчать, его голос заперли. Но иногда, в самые тёмные ночи, когда туман особенно плотен, Колокол пытался звонить. Он лишь издавал один-единственный удар – глухой, далёкий, но полный скорби. И тот, кто слышал этот удар, чувствовал, как время останавливается, а его собственное сердце замирает на этот миг. Это был Колокол Безмолвия, и он звал к себе тех, кто осмеливался слушать слишком внимательно.» Кто-то пришёл в город и испортил людям жизнь, так ведь? Джисон листает страницы дальше, собирая мысли. Люди всегда были чрезмерно драматичны, описывая приход к власти неугодных разными способами, но сравнивать людей с пауками? Плетут интриги. Джисон вспоминает слова Волтера, пока пролистывает страницы. Он записывает к себе в этом блокнот несколько цитат, продолжая вчитываться в слова. Шабаш? Ведьмин круг? Колокол Безмолвия? Джисон встряхнул головой. Его наученный ум цеплялся за последние крохи рациональности. Он знал, что старые легенды часто содержат зерно истины, но это зерно редко бывает буквальным. Психоз, — подумал он. — Массовый психоз, вызванный изоляцией и, возможно, каким-то химическим или биологическим фактором. А эти сказания… просто их фольклорное осмысление этого состояния. Перчатки – гигиена. Шепот – акустика гор. Каменные круги – древние алтари, ну мало ли их в глуши. — Он убеждает себя, что всё еще может быть объяснено логически, пусть и очень натянуто. Его цинизм был его щитом против безумия, которое, казалось, расползалось по Умбре. Внезапно раздался глухой стук. Не где-то рядом, а словно внутри головы Джисона. Он поднял взгляд. Библиотекарь, которая до этого неподвижно сидела за столом, теперь стояла, глядя прямо на него. Её лицо было таким же бледным, но глаза… в них впервые появилось что-то, кроме усталости. Это был пустой, но фиксированный взгляд, словно она смотрела не на него, а сквозь него. Она медленно, почти механически подняла руку в вязаной перчатке и указала на дверь. Не на дверь библиотеки, а на дальнюю, запертую дверь в стене, которую он даже не видел до этого. Указала, а затем медленным шагов вернулась на свое место и снова опустилась на стул, вернувшись к своей книге, словно ничего и не было. По спине пробежал холодок. Неужели люди могут ему помочь, могут захотеть помочь? Или еще что-то? Сжимая камеру и блокнот, Джисон поднялся и поспешил к выходу, чувствуя, как тысячи невидимых глаз следят за ним из-за каждого книжного стеллажа. Он выбрался из библиотеки в плотный, непроглядный туман, который теперь казался не просто природным явлением, а живой, дышащей сущностью, обволакивающей город. Слова сказаний смешались с Шепотом в его голове, формируя хаотичный, но ужасающий хор. Слишком глупо, Джисон, — говорит он себе, пока убирает блокнот в сумку. Верить в городские сказки это одно, но проецировать – это другое. Ему нужно продолжать копать, чем больше, тем лучше. Он сможет вернутся домой и показать все редакции, после чего его возьмут на работу. То, о чем он долгое время мечтал, наконец случится. Указание библиотекаря на дверь Джисон воспринял как раздражающий сигнал к выходу, а не как мистическую подсказку. Он не пошёл сразу в гостиницу. Адреналин, вызванный странными сказаниями и пронзительным взглядом библиотекарши, не давал ему покоя. Ему нужно было проветрить голову, осмыслить прочитанное, найти хоть какую-то логику в этом нарастающем безумии. Джисон свернул с центральных улиц, где даже в тумане иногда мелькали тени редких прохожих, в более тихую, заброшенную часть города. Здесь туман сгустился ещё сильнее, поглощая последние отголоски звуков. Дома стояли плотнее, окна были темными провалами, а резные деревянные фасады казались искажёнными гримасами в тумане. Казалось, что в этом районе время действительно остановилось, и не только на часах. Каждое здание здесь дышало древностью и запустением. Он шёл наугад, его шаги по булыжной мостовой глухо отдавались в тишине, но тут же поглощались влажным воздухом. Ему казалось, что он слышит собственный шепот, искаженный и чужой, повторяющий отрывки из найденных сказаний. Холод проникал под куртку, а влага оседала на ресницах, размывая и без того нечеткий мир. Голова продолжала пульсировать. И вот, сквозь пелену тумана, перед ним выросла она – Часовая Башня. Монументальная, тёмная, её шпиль терялся где-то высоко в молочной дымке. Циферблат, как и все часы в Умбре, показывал 3:45. Но вблизи Башня выглядела ещё более зловеще и величественно. Её каменная кладка была старой, замшелой, испещрённой трещинами, словно древние вены. Джисон подошёл ближе, его внимание привлекла необычная деталь. Под самим циферблатом, там, где обычно располагался барельеф или герб, что-то было выцарапано прямо по камню. Эти символы были неглубокими, едва заметными под слоем грязи и мха. Он медленно достал фонарик и посветил. Там был он: "Око Паутины". Тот самый символ, который он видел на гравюрах в библиотеке. Символ, на который он даже не обратил должного внимания, но теперь он был вырезан в камне, большой, отчетливый, несмотря на возраст. Круг, а из него во все стороны расходились тонкие линии, словно нити. Но помимо этого, рядом с "Оком", были и другие знаки. Это были неровные, будто поспешно выцарапанные линии, словно кто-то спешил или боялся быть пойманным. Некоторые из них напоминали древние руны, другие – просто хаотичные царапины. Но среди них Джисон различил знакомые очертания. Он достал камеру и сделал несколько снимков, стараясь максимально сфокусироваться в условиях плохой видимости. Он обводил пальцем контуры символов, чувствуя холод шершавого камня. Это не просто совпадение. Это целенаправленно. — пронеслось в его голове. — Если эти сказания – часть их истории, то этот символ… он здесь не случайно. Жители очень трепетно относятся к тому, что здесь происходит. Он не может быть случайным. Пока Джисон изучал символы, он вдруг почувствовал особую вибрацию. Она исходила не от земли, не от воздуха, а словно изнутри самой Башни. Это было почти неощутимое дрожание, похожее на глубокий, низкий гул, который усиливал уже существующую головную боль. Ему показалось, что стрелки на циферблате, застывшие на 3:45, на долю секунды дрогнули, словно пытаясь сдвинуться, но тут же замерли вновь. В этот момент он понял, что Башня – это не просто здание. Это сердце или центр чего-то. И эти символы – это не просто рисунки, а послания, которые ждут, чтобы их прочитали. Он сглотнул. Цинизм пока держался, но трещина в нем становилась всё шире. Он не мог объяснить это местным психозом. Здесь было что-то более конкретное. Что-то, что было сделано руками. Джисон поспешно отступил от Башни. Впервые он почувствовал себя не просто исследователем, а объектом внимания. Он осознал, что в тишине этой части города он был слишком заметен. Ему нужно было вернуться в гостиницу, осмыслить увиденное и, возможно, попытаться расшифровать новые знаки. Иначе он рисковал стать ещё одним персонажем в этих Потерянных Сказаниях забытого города. Часовая Башня, на которую он даже не обратился внимания за все время, пока изучал карту. Настолько сильно замылены глаза? Он уже сам не до конца уверен. Ему стоит дать себе отдохнуть и с новыми силами разобраться со всем, что он нашёл сегодня. Путь до гостиницы, который обычно занимал не более десяти минут, теперь казался бесконечным. Туман сгустился настолько, что фонари вдоль улицы превратились в расплывчатые, желтые пятна, едва пробивающиеся сквозь влажную пелену. Каждый шаг отдавался глухим эхом, которое тут же поглощалось сырой тишиной. Дома, обычно едва различимые в сумраке, теперь и вовсе пропали из виду, превратившись в безмолвные, массивные тени по обе стороны улицы. он чувствовал, как холод проникает под куртку, а влага оседает на ресницах, размывая и без того нечеткий мир. Он то и дело поправлял очки, но видимость не улучшалась. Шепот и слова за спиной, которые до этого лишь фоном гудели в его сознании, теперь стали громче, настойчивее. Они не складывались в слова, а были похожи на многоголосый гул, низкий и пульсирующий, от которого начинала вибрировать грудная клетка. Иногда ему казалось, что он слышит собственный шепот, искаженный и чужой, повторяющий отрывки из найденных сказок. Ерунда. Просто усталость и эффект плацебо. Сам себя накручиваю. — Джисон никогда не был тем, кто верит в подобное, но внутреннее напряжение нарастало. Он ускорил шаг, желая поскорее оказаться в относительном покое гостиничного номера. Наконец, сквозь пелену тумана проступил силуэт гостиницы. Деревянные балки, резной фасад – всё выглядело таким же старым и скрипучим, но в этот момент Джисон ощутил его как прибежище. Он распахнул тяжёлую дверь, и знакомый скрип приветствовал его. Однако, в фойе его ждал новый сюрприз. За стойкой, где обычно сидели молчаливые старик и старуха, их не было. Вместо них, облокотившись на потертую деревянную поверхность, сидел молодой человек. Он был худощав, высок, и казался необычайно бледным в тусклом свете керосиновой лампы. На его лице, на которое падала тень от его причёски ёжика, застыла странная, едва заметная усмешка, которая выглядела скорее жутковатой, чем приветливой. И, разумеется, его руки были обтянуты темными кожаными перчатками, которые плотно облегали тонкие пальцы. Он поднял взгляд на Джисона, и его глаза, цвета темного янтаря, казалось, пронзили его насквозь. В них не было той привычной для Умбры безжизненной апатии. Наоборот, они светились острым, почти хищным любопытством. — Добро пожаловать обратно, Питер, — произнес молодой человек, и его голос оказался неожиданно мягким, почти ласковым, но в то же время проникновенным, словно он знал его самого гораздо дольше, чем это было возможно. От такого обращения Джисона бросило в дрожь. Он был уверен, что не называл им своего полного имени. — Кто вы? — выдавил Джисон, чувствуя, как его цинизм дает трещину. Молодой человек оттолкнулся от стойки, выпрямился во весь рост и лениво оперся ладонями на неё. Его усмешка стала шире. — Зови меня Хёнджин. Я… замещаю родителей, — он слегка кивнул в сторону двери за стойкой, которая вела в жилые комнаты. — Они немного… устали. Умбра вытягивает силы, не так ли, Питер? Он сделал небольшую паузу, и его взгляд задержался на фотокамере в руке Джисона. — Ищешь ответы? Это похвально. Но… будь осторожен. Некоторые двери, однажды открытые, не хотят закрываться. Он чувствовал себя пойманным. Этот Хёнджин… он явно знал о нем больше, чем должен был. И его слова звучали как тонко завуалированная угроза, а не просто предупреждение. Он был далёк от апатичных жителей Умбры, обладал слишком живым умом и слишком проницательным взглядом. — Я просто фольклорист, — попытался отмахнуться Джисон, чувствуя себя глупо. Хёнджин тихонько рассмеялся, звук был похож на шелест сухих листьев. — Конечно, фольклорист. Здесь много таких. Но твоя история… она особенная. Спокойной ночи, Хан Джисон. Не забудь закрыть дверь на засов. С этими словами тот повернулся, и его темные глаза снова устремились в пустоту за стойкой, словно он уже потерял интерес. Однако Джисон чувствовал, что за этим безразличием скрывается пристальное наблюдение. Он поспешно направился к своей комнате, чувствуя, как его цинизм рассыпается под весом этих новых, необъяснимых событий. Разговор с Волтером, сказания, и теперь еще и сын хозяев… Умбра начинала демонстрировать свою истинную, пугающую суть.

«Лучший пленник тот, кто думает, что он свободен.»