Through the Fog

«Вот каковы те запреты. Нельзя обходить тебе Брегу слева направо, а Тару справа налево. Нельзя убивать тебе диких зверей Керны. Каждую девятую ночь не можешь ты покидать пределы Тары. Нельзя тебе проводить ночь в таком доме, откуда наружу виднелся б огонь или свет был заметен оттуда.»

— Из «Запретов Немглана, обращенных к королю Конайре Мору»

Джисон совершенно не мог спать. Чувство, словно за изголовьем кровати, в стенах, он слышит неприятный, скрипучий шепот, заставляло его тело находится полночи в режиме «бей или беги». Каждая мышца его тела была напряжена, словно невидимая пружина сжалась до предела. Это был организованный, настойчивый гул, который то нарастал, то стихал, словно множество невидимых голосов тихонько перешёптывались, обсуждая его. Джисон прижимался к подушке, пытаясь заглушить этот звук, но он проникал прямо в мозг, вызывая приступы тошноты и головокружения. Он несколько раз вставал, нервно осматривал комнату, открывал и закрывал шкаф, проверял окна, но не находил ничего. Лишь этот вездесущий шепот. Утро не принесло облегчения. Ты сам себя накручиваешь. Переутомление, – пытался он убедить себя, но слова звучали пусто. Циник в нём начал сдавать позиции, уступая место нервозности и глупому «а что, если?». Он посмотрел на часы. 3:45. Опять. Каждый раз, когда он просыпался ночью, стрелки были застывшими. И теперь, в его состоянии на грани паранойи, это казалось не просто аномалией, а личным вызовом. С первыми лучами рассвета, которые едва пробивались сквозь плотный туман, шёпот начал стихать, превращаясь в фоновый гул, от которого всё ещё звенело в ушах. Джисон, измученный, наконец, смог задремать, но сон был поверхностным, полным обрывков тревожных образов: движущихся теней, паутины, опутывающей город, и невидимых рук, что тянутся к нему. Он проснулся поздно, с тяжёлой головой и ощущением, будто не спал вовсе. Его глаза были красными, тело ломило. Собравшись, накидывая на плечи ветровку и закрепляя свою поясную сумку, Джисон смотрит на камеру, что лежала рядом с его подушкой. Быстро хватая ее, держа в руке, он пошёл в общую комнату, надеясь на горячий чай и хоть какое-то подобие нормальности. Там, у камина, сидел старик-хозяин, молчаливый и неподвижный, как всегда. Старуха снова занималась вязанием, её руки в перчатках быстро мелькали. Джисон налил себе чаю. Его взгляд невольно упал на руки старухи. Перчатки. Опять. Везде. В этот момент, словно из ниоткуда, перед его столиком возник молодой человек. Он был не так высок, но стоял с безупречной осанкой, пока от него веяло какой-то странной, почти неземной элегантностью, совершенно не вяжущейся с обветшалой гостиницей. Его одежда была простой, но сшита из дорогой, тёмной ткани, а на руках, как и у всех здесь, красовались безупречные черные кожаные перчатки. В отличие от апатичных местных жителей, его лицо было живым, а глаза, цвета темного янтаря, светились острым, почти кошачьим, проницательным умом. На его губах играла та же слабая, загадочная усмешка, которую Джисон мимолётно приметил у Хёнджина. — Доброе утро, — произнес незнакомец, и его голос оказался неожиданно мягким, почти бархатным, но при этом уверенным и властным. Он присел на стул напротив Джисона, не спрашивая разрешения. — Я заметил вас. Вы отличаетесь от других наших... гостей. Он сделал едва заметную паузу, и его взгляд задержался на фотокамере, лежавшей рядом с Джисоном на столе. — Вы... тот, кто ищет правду, не так ли? — Его тон был не вопросительным, а скорее констатирующим факт. — Вижу по глазам, вы видите то, что большинство предпочитает не замечать. Или не способно заметить. Джисон почувствовал, как напрягается каждая мышца. Этот человек… он бы назвал его одним из наблюдателей. Он был не таким, как остальные. В нём не было апатии, только холодная, хищная внимательность. — Я журналист, — начал Джисон, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри неприятно скребло. — Изучаю местный фольклор и аномалии. Мужчина чуть склонил голову набок, его улыбка стала шире, но осталась такой же загадочной. — Фольклор, говорите? О, в Умбре его предостаточно. И аномалий... тоже. — Он медленно протянул руку в перчатке, положив её на стол совсем рядом с рукой Джисона. — Меня зовут Ли Мин Хо. И я думаю, мы можем быть друг другу полезны. Чужие пальцы осторожно дотрагиваются до его руки. Его прикосновение было легким, но Джисон почувствовал странный электрический разряд, пробежавший по коже. Это было одновременно неприятно и странно притягательно. — Вы хотите знать больше о наших особенных часах? — продолжил Минхо, сидя напротив и не дожидаясь ответа, его голос стал чуть ниже, почти шепотом. — О том, почему они всегда показывают одно и то же время? Или, быть может, вас интересуют места, где старые камни дышат? Где само время… замирает? Джисон сглотнул. Минхо говорил о вещах, которые были в его свежих записях. Но он произносил это таким тоном, словно это были обычные, хоть и интригующие, городские легенды, а не нечто неправильное, нечто, чего быть не должно. Он не выглядел как член тайного общества, скорее как очень хорошо информированный местный житель, который, возможно, просто любит загадки или пытается произвести впечатление на приезжего. — Как… как вы узнали, что я этим интересуюсь? — Осторожный вопрос, чтобы пытаться сохранить вид обычного любопытства, а не шока от прямого попадания в его текущие мысли. Минхо лишь пожал плечами, его усмешка не исчезала. — В таком маленьком городе, Джисон-и, слухи разлетаются быстро. Особенно когда кто-то… выделяется. Ваша энергия, ваше любопытство – их трудно не заметить. И не так уж много людей, которые задают правильные вопросы. Большинство просто… живут. — Он обвёл взглядом общую комнату, где хозяева гостиницы сидели неподвижно. — Они не видят. Вы – видите. Он поднял взгляд, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то, от чего Джисону стало по-настоящему не по себе. Джисон-и? Не слишком ли быстро и сумбурно? Это было не просто любопытство, а глубокая, почти хищная заинтересованность. Он не говорил о Шабаше, не намекал на ведьм, он говорил о городе, его тайнах, так, будто он сам был их частью, их воплощением. — Я ждал кого-то вроде вас, Джисон-и, — голос Минхо стал ещё тише, почти шёпотом, но его интенсивность только возросла. — Того, кто захочет знать. Того, кто увидит всё насквозь так быстро. Это… редкость. Он не давил, не требовал. Он просто предлагал, интриговал и дразнил Джисона возможностью получить ответы, играя на его журналистском азарте. Сам он, несмотря на всю свою усталость и усиливающуюся паранойю, почувствовал непреодолимое желание узнать, что же Минхо, его новый временный интерес, знает. Но голос разума, хоть и ослабевший, всё ещё шептал об осторожности. Этот человек был слишком проницателен, слишком спокоен. Джисон пока не хотел раскрывать свои карты. — Интересно, — сухо произносит, стараясь выглядеть незаинтересованным. Он отодвинул стул, готовясь встать. — Что ж, спасибо за… энтузиазм. Я ценю. — Он сделал вид, что собирается уйти, пытаясь дистанцироваться от Минхо. Тот лишь усмехнулся. Его взгляд не отрывался от фигуры Джисона. —Не спешите, Джисон-и. Некоторые нити… их лучше распутывать вместе.— Он медленно поднялся, его движения были грациозными и бесшумными, словно у хищника. — К тому же, здесь слишком… душно для серьезных разговоров. Весь город дышит, и у него острый слух. Особенно после такой ночи. Его слова ударили сильнее, чем ожидалось. Минхо знал о его бессонной ночи, о шёпоте. Определенно знал о записях, что он сделал по приходу в свой номер. Это было слишком личное. Мысли пересиливает лишь чувство, как сердце ускоряется в груди. Он не мог пока что придумать никакого рационального объяснения. Это не был просто проницательный чудак. — Я… мне нужно проверить кое-что, — пробормотал Джисон, хватая камеру. Он поспешно направился к выходу из общей комнаты, стремясь как можно скорее оказаться за пределами этого давящего взгляда. Хозяева гостиницы, как всегда, сидели неподвижно, их лица были непроницаемы. Старуха лишь чуть заметно подняла голову, когда он проходил мимо, и её глаза на секунду задержались на нём, прежде чем снова опуститься на вязание. Джисон выскочил в фойе, затем распахнул входную дверь и шагнул в плотный, непроглядный туман, который, казалось, ждал его. Холодный и влажный воздух тут же обволок его, но он сам предпочел его гнетущей атмосфере гостиницы и чужому пронзительному взгляду. Он ускорил шаг, желая как можно скорее раствориться в молочной пелене улиц. Однако, едва он сделал несколько шагов, как услышал мягкие, почти бесшумные шаги позади себя. Минхо следовал за ним. Джисон не обернулся, лишь сжал зубы и прибавил ходу. Туман был настолько густым, что видимость не превышала пары метров. Это должно было быть его небольшим преимуществом, но он чувствовал, что человек сзади движется с пугающей легкостью, не теряя его из виду. Наконец, он остановился у перекрестка, пытаясь сориентироваться. Туман здесь казался особенно плотным, сбивая с толку. — Неплохо, — раздался голос прямо у его уха, заставив Джисона вздрогнуть. Если бы не то, как он прикусил себе щеку изнутри, он бы достаточно глупо завизжал сейчас. Он обернулся. Минхо стоял всего в полуметре, его лицо было едва различимо сквозь дымку, но янтарные глаза светились так же ярко, как и в гостинице. Он не выглядел запыхавшимся, словно появление в тумане было для него таким же естественным, как для Джисона – дыхание. — Вы бы хотели… услышать пару историй о городе, Джисон-и? — в голосе не было давления, лишь легкая ирония и скрытое предложение. — Историй, которые не найти в книгах. Тех, что передаются… из уст в уста. Для тех, кто умеет слушать. Он сделал паузу, и его взгляд скользнул к нагрудному карману ветровки Джисона, где лежала маленькая, едва заметная выпуклость. Словно он знал, что там находится его диктофон. — Я уверен, ваше оборудование способно зафиксировать и такие… нюансы. Не так ли? — Минхо не назвал диктофон прямо, но его намек был более чем очевиден. Он знал не только о его инструменте, но и о его намерениях. Джисон чувствовал себя пойманным в ловушку. Это неприятно, слишком липко. Этот человек не только знал о его небольшом расследовании и его методах, но и активно подталкивал его к дальнейшему погружению. Цинизм боролся с инстинктом самосохранения. Часть его кричала, что это западня. Другая, журналистская, часть, жадно цеплялась за возможность получить информацию, которую никто другой не мог дать. Минхо, кажется, прочитал его метания. Он не изменил выражения лица, но его взгляд стал чуть мягче, почти соблазнительным. — Туман сегодня особенно… отзывчив. Он любит истории. И он любит… слушателей. В этом мы с ним похожи. — Он протянул руку в перчатке, указывая куда-то в непроглядную мглу. — Следуйте за мной, Джисон-и. Я покажу вам, как дышит Умбра. И, возможно, мы найдем то, что вы так упорно ищете. Его слова звучали как приглашение в бездну. Он стоял, окутанный туманом и чужим пугающим присутствием. Словно Минхо был единственным, кто мог ему что-то дать здесь. Джисон знал, что делает шаг в неизвестность, но отказаться казалось невозможным. Минхо не давил, не требовал. Он просто предлагал и заставлял Джисона самого сделать выбор, мягко подгоняя возможностью получить ответы, играя на его журналистском азарте. А он, несмотря на всю свою усталость и усиливающуюся паранойю, почувствовал непреодолимое желание узнать, что же Минхо знает. — Хорошо, — произнес Джисон, его голос звучал хрипло в густом тумане. — Житель города, еще и ведущий себя как гид? Только не говорите, что вы еще и плату за это берете. — Он пытался придать своему тону усмешку, но она вышла слабой, почти дрожащей. Минхо лишь улыбнулся. Его улыбка была теплой, почти человечной, в отличие от пустой вежливости других жителей. — Плата? О, Джисон-и, иногда знание — это и есть высшая плата. А иногда… компания. — Он сделал шаг, растворяясь в тумане, но его голос продолжал звучать ясно и мелодично. — Следуйте за мной. Туман — мой старый друг. Он не причинит вреда тому, кто идёт с ним в лад. Он глубоко вдохнул влажный, холодный воздух и последовал за ним. Минхо вёл его по узким, незнакомым улочкам, где фонари были редкими, а дома казались слипшимися тенями. Джисон постоянно сверял маршрут с внутренним компасом, но туман сбивал с толку, лишая ориентиров. Шепот улиц здесь был почти неслышен, словно туман заглушал его, или Минхо будто обладал какой-то необъяснимой властью над ним. Они шли молча, и Джисон начал чувствовать странное расслабление в присутствии Минхо. Его спокойствие, уверенность, даже его необычная проницательность, казались якорем в этом мире, полном неясных угроз. Рядом с ним Джисон чувствовал себя… в безопасности? Это было иррационально, но так и было. Тот не просто вёл его; он будто окутывал его невидимым покровом, отгоняя тревожный шёпот. Первую историю Минхо начал рассказывать, когда они проходили мимо ряда старых, покосившихся домов, чьи окна были забиты досками. — Знаете, Джисон-и, — голос был тихим, почти мурчащим, но каждое слово достигало слуха, — В каждом городе есть свои правила. Явные. Те, что написаны на бумаге. А есть… те, что написаны на самом воздухе. В Умбре их особенно много. Нельзя ходить сюда после заката. Нельзя смотреть в определенные окна. Нельзя… задавать некоторые вопросы. Он остановился, и туман вокруг них словно сгустился, создавая иллюзию личного пространства. — Люди думают, это суеверия. Глупости. Но каждый запрет — это как невидимая дверь. Она не заперта на ключ, но пересекая ее, можно оказаться в месте, откуда нет возврата. Или где то, что внутри, выйдет навстречу, — Минхо слегка склонил голову. — Иногда свет заметен оттуда, верно? Манящий. Но это свет не для всех. Он продолжил идти, и Джисон почувствовал, как мурашки пробежали по коже. Его проводник не просто рассказывал легенды, он объяснял невидимую структуру города, словно был ее частью. Они миновали несколько более открытых пространств, где среди тумана высились древние, поросшие мхом каменные глыбы. Эти камни были странно гладкими, словно отполированными временем. — Наши предки, — начал Минхо, проводя рукой в перчатке по поверхности одного из таких камней, — Не верили в письмена. Или, скажем так, не для всех знаний были нужны чернила и пергамент. Они верили, что камень помнит. Что воздух помнит. Что слова, сказанные с истинным намерением, записываются в саму суть вещей. И передаются из поколения в поколение, не на книжных полках, а в шепоте ветра, в скрипе старых деревьев. Он обернулся к нему, его взгляд был необычайно серьезным. —Их учили наизусть, не так ли? Самые важные знания. И так же они запоминают то, что прочитано не глазами, а… душой. — Его взгляд задержался на Джисоне. — Вы ищете. И это хорошо. Некоторые истины… их нужно не прочитать, а вспомнить. Джисон почувствовал, как его журналистский интерес вспыхнул с новой силой. Собеседник говорил о фольклоре, но давал ключи к пониманию того, как информация хранится и передается в Умбре. Не прочитать, а вспомнить? Они продолжали свой путь, и туман постепенно начал редеть. Воздух стал свежее, прохладнее, и Джисон почувствовал, что они покидают плотную застройку города. Появился легкий запах сырой земли. Наконец, туман рассеялся почти полностью, открывая перед ними мрачное, но величественное зрелище. Они стояли на берегу огромного озера, чьи темные воды простирались вдаль, отражая лишь серую дымку неба. Берега были каменистыми, поросшими редкими, скрюченными деревьями. Над водой висела легкая зыбь, а в центре озера, едва различимый сквозь остатки тумана, виднелся небольшой, скалистый островок, на котором возвышалась одинокая, черная, словно обугленная, скала. От озера веяло древностью и безмолвной мощью. — Это Сердце Умбры, — тихо, с оттенком гордости, произнес Минхо, указывая рукой на озеро. Его голос был почти благоговейным. — Здесь собираются все нити. Все запреты. Все слова. И вся память, — он повернулся к Джисону, и в его глазах появилось что-то, что он не мог определить – то ли глубокая печаль, то ли странное предвкушение. — Вы хотели узнать правду о городе. Теперь вы здесь. У самого источника. Джисон чувствовал, как его усталость отступает. Это место… оно было одновременно пугающим и невероятно притягательным. Он стоял у зеркала, отражающего не небо, а что-то гораздо более древнее и глубокое. И рядом с ним стоял Минхо, человек, который вел его сюда, словно по давно заготовленному плану. Хан больше не чувствовал себя так напряженно в его присутствии. Наоборот, Минхо казался единственным, кто по-настоящему понимал его, кто видел его «особое зрение», кто мог вести его дальше по этой странной дороге. В его голове всё ещё боролись рациональные объяснения, но сейчас, у озера, под пристальным взглядом, он был готов слушать. Стоя на берегу, устремив взгляд на темные, как свинец, воды озера, Джисон делает вдох. Воздух здесь, у самой кромки, был странно холодным, несмотря на плотный туман, и ощущался плотным, почти осязаемым. Слова Минхо – «Сердце Умбры», «источник» – эхом отзывались в голове. Он чувствовал, как его любопытство, даже любознательность, несмотря на все внутренние тревоги, берет верх. — Сердце? — переспросил он, поворачиваясь к собеседнику. — Почему вы так называете это место? Оно выглядит… зловеще. — Он намеренно использовал слово «зловеще», чтобы вызвать более откровенный разговор. Минхо мягко улыбнулся, его янтарные глаза отражали тусклый свет, пробивающийся сквозь туман. — Зловеще? Возможно. Или… глубоко. Все зависит от того, как вы смотрите, Джисон-и. Это место — память. Каждая капля воды, каждая частица камня здесь помнит всё, что было. И всё, что есть. Он начал медленно идти вдоль берега, приглашая следовать за ним. Галька под ногами хрустела тихо, почти бесшумно. — Мы называем его Сердцем, потому что именно отсюда расходятся все нити. Нити, что связывают город. Нити, что питают его. И нити, что… указывают путь. — он говорил спокойно, без пафоса, словно объяснял банальные вещи. — Здесь рождается тот самый Шепот, который вы, я уверен, слышали. Это голос Умбры, Джисон-и. Голос её истинного хозяина. Он слушал, его диктофон бесшумно записывал каждое слово. Он чувствовал, как его щит начинает трещать. То, что говорил Минхо, было слишком близко к его собственным пугающим догадкам. Они прошли еще немного, и берег начал меняться. Крупная галька сменилась мелкой, затем появились участки влажной, темной почвы, смешанной с травой. Туман здесь был особенно густым, и сквозь него с трудом проступали силуэты скрюченных деревьев. В воздухе появился сладковатый, затхлый запах, который Хан уже однажды почувствовал – в гостинице, а затем от сбежавшей женщины. Внезапно Минхо взял его под локоть. Его хватка была легкой, но очень крепкой, и Джисон ощутил, как по руке пробежал знакомый электрический разряд. — Ближе к лесу со стороны озера лучше не подходить, Джисон-и — голос понизился, став более серьезным. Его взгляд был устремлен в смутные очертания деревьев, теряющихся в тумане. — Там намного больше болот и трясины. Они коварны. Стоит чуть выйти за гальку озера – и будет плохо. Очень плохо. Он слегка потянул Джисона на себя, подальше от кромки влажной земли. Давая почувствовать, что предупреждение не шуточное. Он видел это место на карте, «Трясина Забвения», и это название теперь звучало по-новому. — Это не просто грязь, Джисон-и — продолжил Минхо, отпуская его локоть, но оставаясь рядом. — Эти топи… они забирают. Не только тело. Они забирают память. Воспоминания о том, кто ты есть. О том, что ты знал. Человек, попавший туда, может выбраться, но он уже не будет прежним. Он станет… частью Умбры. Без прошлого. Без желаний. Просто… оболочкой. Он посмотрел на Джисона, вглядываясь глубже. В его глазах, на этот раз, не было насмешки, лишь глубокая, почти болезненная серьезность. — Многие пытались убежать отсюда. Или найти ответы, которые Умбра не хотела давать. Некоторые из них ушли в трясину. И остались там. Навсегда. Никто не задаёт им вопросов, потому что никто уже не помнит, кто они были. — Он снова улыбнулся, но эта улыбка была лишена прежней загадочности, в ней промелькнула тень чего-то очень личного, почти меланхоличного. — У нас здесь есть обычай, знаете ли, принимать тех, кто приходит. И иногда… оставлять их здесь навсегда. Как часть пейзажа. Джисон почувствовал, как холод пронзил его до костей, и это был не только холод тумана. Слова Минхо, их смысл, были гораздо страшнее любых физических угроз. Он не просто объяснял опасности; он раскрывал механизм, по которому город контролировал своих жителей, стирая их прошлое, делая их частью себя. Этот человек не лгал. Он говорил правду, пусть и ужасную. И это было единственное, чему можно было доверять в этом проклятом городе. Стоя у Теневого Берега и чувствуя, как чужие слова о «трясине забвения» оседают в его сознании тяжелым, холодным свинцом. Это было слишком жутко, слишком конкретно. Однако его защитный механизм, хоть и сильно пошатнувшийся, всё ещё цеплялся за последние крохи рациональности. — Забирает память? — Он попытался усмехнуться, но губы слушались плохо. — Это какой-то токсин в почве, что ли? И галлюцинации вызывает? Массовая истерия, усиленная изоляцией и… ну, этим вашим 'Шепотом', — он сделал жест рукой в сторону тумана. — Вполне возможно, что в здешних болотах водятся какие-то редкие микроорганизмы, которые влияют на мозговую деятельность. Минхо лишь чуть склонил голову, его глаза смотрели на Джисона с неизменным вниманием. Усмешка вернулась на его губы, но теперь в ней было что-то новое — оттенок нежной, почти отеческой снисходительности. — Можешь думать так, если тебе так проще, Джисон-и, — произнес он, и впервые перешёл на «ты». Это изменение в обращении было едва заметным, но оно моментально сократило дистанцию между ними, делая разговор более личным, почти интимным. — Многие пытались найти научное объяснение. Пока не становились частью этих объяснений, — Минхо слегка кивнул в сторону озера. — В Умбре, видишь ли, не всё можно измерить приборами. Некоторые вещи… их нужно почувствовать. Джисон кивнул, наконец доставая из кармана диктофон. — Ладно. Допустим. Вы говорите… ты знаешь многое об этом городе. И, судя по всему, тебе есть что рассказать. Это может быть интересным материалом. Для статьи, — он включил новую запись, хотя знал, что Минхо уже видел его диктофон. Это был его способ вернуть себе контроль, перевести разговор в привычное русло интервью. — Так что, Минхо, расскажи мне. Кто ты такой в этом городе? И почему ты так отличаешься от остальных? Минхо посмотрел на диктофон, затем снова на чужое лицо. Его улыбка стала шире, в ней заиграл блеск озорства. — Как я и сказал, можешь записывать, Джисон-и. Мне нечего скрывать. Не от тебя. Хотя ты единственный, кто наконец-то видит меня насквозь. Но вот кто я? Я – тот, кто помнит, когда другие предпочитают забывать. Я – тот, кто слышит, когда другие молчат. Я – глаза этого места, которые видят тех, кто осмеливается смотреть слишком пристально. Он отошёл от края озера, направляясь обратно к более сухим участкам, и Хан последовал за ним. Минхо говорил спокойно, его голос звучал ровно, словно он рассказывал сказку, но каждое слово было наполнено скрытым смыслом. — Большинство жителей Умбры, они… живут в Каменном Сне, как ты уже, наверное, читал, — он подмигнул. — Им так проще. Они не задают вопросов, не ищут ответов. Это их способ быть счастливыми. Или, по крайней мере, спокойными. Я же… я не такой. Мне интересно наблюдать. Интересно, как люди реагируют на тишину. На забвение. На остановленное время. Джисон задавал уточняющие вопросы, пытаясь вытащить из него конкретику, но Минхо ловко уклонялся от прямых ответов, предпочитая говорить метафорами. — Что такое этот 'Шепот', Минхо? Он повсюду. Откуда он? — вопрос повисает между ними. Минхо остановился, посмотрел на туман. — Шепот? Я бы назвал это песней. Песней, которую она поёт своим детям. Кому-то она кажется колыбельной, кому-то — погребальным звоном. Зависит от того, насколько глубоко ты хочешь спать, Джисон-и. Он связывает всех. Все мысли, все эмоции. Он… очищает. Убирает всё лишнее, всё, что может помешать гармонии. — А перчатки? — не унимался Джисон. — Что-то типа здешней моды? Почему абсолютно все их носят? Даже ты? Минхо посмотрел на свои идеально чистые черные перчатки, затем на руки Джисона. — Ты не носишь. Перчатки… это обет. Обещание. Защита. И… метки. Метки принадлежности? Мы все здесь в какой-то мере связаны, Джисон-и. Кто-то нитью, кто-то… чем-то гораздо крепче. А перчатки просто напоминают об этом. Это как вторая кожа. Она скрывает многое, но и открывает тем, кто понимает. Его слова звучали загадочно, но в то же время давали пищу для размышлений. Минхо не отрицал ни «Каменный Сон», ни «Шепот», он просто переформулировал их так, будто это было естественное положение вещей, а не проклятие. Он не говорил о «Шабаше», но его слова о «контроле», «связи» и «метках» чётко указывали на организованную структуру. Джисон ощущал, как его цинизм превращается в странное, причудливое любопытство. Минхо был словно гид по лабиринту, который не только знает все ходы, но и сам является частью этого лабиринта. И он, Джисон, был готов следовать за ним дальше, пытаясь собрать кусочки этой странной, ужасающей мозаики. Он осознавал риск, но желание докопаться до истины было сильнее. — Куда теперь? — спросил Джисон, выключая диктофон, но не убирая его далеко. Минхо мягко кивнул в сторону. — Пойдём, я покажу тебе город… изнутри, но со стороны. Они оставили Теневой Берег позади, начав неторопливо двигаться по опушке леса, которая окаймляла озеро. Земля здесь была мягче, покрыта мхом и опавшей листвой, и шаги Минхо оставались такими же бесшумными. Туман, который висел над озером, здесь был чуть менее плотным, позволяя увидеть смутные очертания города вдали. Умбра представала перед Ханом как единое целое – скопление темных, приземистых зданий, окутанных серой дымкой, словно древний, спящий зверь. Они шли молча, и он чувствовал, как воздух вокруг них наполняется странной, почти магической тишиной. Городской Шепот, который преследовал его почти с момента приезда, здесь, на границе с лесом, стих до едва различимого, пульсирующего фона, словно туман поглощал его или Минхо, сам того не зная, создавал вокруг них зону покоя. Минхо шел чуть впереди, его силуэт растворялся в дымке. Затем он начал напевать. Сначала это был лишь тихий, низкий гул, похожий на старинную колыбельную, но постепенно он набирал силу, превращаясь в мелодию без слов. Она была меланхоличной и тягучей, словно вздохи старых камней или стоны ветра в пустых улочках. Мелодия была удивительно красивой, но в её глубине скрывалась бездонная печаль и что-то неуловимо зловещее.

Там, где туман вечно спит,

Где время в камне застыло.

Где старый шепот звучит,

Где сердце давно забыло.

Голос Минхо был чистым и сильным, но в то же время в нём чувствовалась какая-то странная пустота, словно он был лишь проводником для этой древней мелодии. Джисон не мог понять слов, но чувствовал эмоции, вложенные в эту песню – отчаяние, покорность, и что-то, похожее на чудовищное спокойствие.

Лица молчат, глаза слепы,

И руки перчатки прячут.

Идут не помня пути,

О том, что теряют, не плачут.

Он узнал в ней отголоски Шепота, который преследовал его по всему городу, но здесь, исполненный чужим голосом, он казался более личным, более направленным. Это была не просто мелодия, а будто квинтэссенция самой Умбры.

Нить тянет, окутав сны,

В лабиринте немых улиц.

Лишь тот, кто видит сквозь тьму,

Поймет, кто здесь тени кузнец.

Пока Минхо пел, Хан почувствовал, как напряжение в его теле медленно спадает. В его присутствии, под звуки этой странной песни, он впервые за долгое время ощутил что-то, похожее на покой. Или, возможно, это было лишь покорность, навязанная Шепотом, которую он пока не мог отличить от спокойствия. Ему казалось, что он видит город не просто глазами, а каким-то новым, внутренним зрением, ощущая его древнюю, темную сущность. Песня закончилась так же внезапно, как и началась. Минхо умолк, и вокруг них снова воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь шорохом листвы под ногами и едва слышным гулом из города. Он повернулся к Джисону. В его глазах было нечто, похожее на удовлетворение. — Эта песня… она нравится тебе, Джисон-и? — тихо спросил Минхо. — Она – голос Умбры. Голос, который не все слышат. А ты… ты, кажется, слышишь очень хорошо. Он чувствовал, как песня проникла глубоко. Она была странно знакомой, отголоском того Шепота, что преследовал его, но теперь обрела форму, голос. Он ощущал притяжение к этой меланхолии, к этому спокойствию, которое Минхо, казалось, нёс с собой. Но циник в нём ещё не сдался полностью. — Песня... она очень в духе города, — произнес Джисон, уходя от прямого ответа. Он знал, что Минхо прочитает это как уклончивость, но это было лучше, чем признавать иррациональное. Он сменил тему, переходя к тому, что его действительно волновало, к тому, что, возможно, имело более "материальное" объяснение. — А что насчет Часовой Башни? Ты говорил, что время там 'замирает'. Есть что-то особенное внутри? В ответ ему Минхо мягко улыбнулся, его янтарные глаза, действительно похожие на кошачьи, словно улавливали каждый оттенок эмоций. Он словно ждал этого вопроса. — Ах, Башня, — проговорил тот, и в его голосе прозвучало легкое предвкушение. — Центр времени здесь. Ты уже был там, верно? Видел, что на ней вырезано, — он сделал паузу, его взгляд задержался на лице Джисона. — Если тебе так интересно, Джисон-и, никто тебя не остановит от того, чтобы залезть туда и посмотреть всё внутри. Это было не приглашение, а скорее вызов, произнесенный с полной уверенностью. — Обычно люди предпочитают не замечать такие вещи. Или обходят стороной. Но ты не такой. И я вижу, как сильно тебе хочется узнать. Так что... дерзай. Двери в Умбру всегда открыты для тех, кто ищет. — В его голосе не было ни тени угрозы, лишь мягкое подталкивание, почти поощрение. Они продолжали идти вдоль опушки леса, город оставался в стороне, смутный и призрачный в тумане. Джисон иногда бросал взгляд на его очертания, но чаще всего его внимание было приковано к Минхо. Он изучал его профиль, движения, мимолетные выражения. Чем дольше он наблюдал, тем больше его лицо казалось ему загадочным и притягательным. Эти глаза, похожие на кошачьи, казалось, видели не только внешний мир, но и что-то гораздо более глубокое, что-то, что было скрыто от обычных людей. Минхо очевидно был не просто инсайдером; он был частью этой тайны, живым воплощением её загадок. И в его присутствии Джисон чувствовал себя странно спокойно, даже уютно, несмотря на все услышанные ужасы. Цинизм ещё не полностью исчез, но он был заглушен нарастающим очарованием этого необычного человека. — А библиотека? — Джисон решил продолжить свою стратегию, вытягивая из Минхо информацию о местах, где он уже побывал. — Я нашёл там несколько… интересных сказаний. О Завесе, о Колоколе Безмолвия. Там есть что-то ещё? Минхо медленно, почти незаметно, начал сворачивать с опушки леса, направляясь обратно в сторону города. Туман вокруг них снова начал сгущаться, поглощая очертания деревьев и превращая их в бесформенные тени. Воздух становился тяжелее, насыщеннее тем самым сладковатым, затхлым запахом. — Библиотека? — Минхо усмехнулся, и в его голосе прозвучали нотки чего-то, похожего на игривость. — Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, Джисон-и, что не все книги пишутся на бумаге. Некоторые сказания… они живут в стенах. В пыли. В тишине между полками. Он повернул голову, и его взгляд пронзил Джисона. — Ты ведь помнишь, да? Цезарь, «Записки о Галльской войне»: 'да и действительно… учат наизусть и запоминают прочитанное.' Не все знания предназначены для глаз. Некоторые – для ушей. И для сердца, которое умеет слушать. Минхо ясно играет с ним, словно с котенком, которого дразнят ниточкой. Каждое его слово было намёком, загадкой, приоткрывающей завесу тайны, но никогда не дающей полного ответа. Джисон посмотрел на свои часы: ощущение было, что время прошло не больше часа, но в Умбре это ничего не значило. Казалось, что ещё не наступил даже полдень. Они вышли на одну из узких, пустых улиц, ведущих к центру города. Туман здесь был настолько густым, что ему стало трудно различать дорогу. — Библиотека хранит то, что осталось, — продолжил Минхо, его голос начал медленно растворяться в окружающей дымке, становясь похожим на тот самый Шепот, который преследовал Джисона. — Но истина… она всегда там, где меньше всего ищешь. Он замедлил шаг, затем остановился. Его фигура начала расплываться, сливаясь с туманом. Хан моргнул, пытаясь сфокусироваться. Минхо был всё ещё там, но словно становился полупрозрачным. — Вот тебе ещё одна маленькая наводка, Джисон-и, — чужой голос теперь был едва слышен, словно эхо. — Там, где хозяин не ладит с домом, там и дом ему врагом станет. Подумай об этом. С этими словами, Минхо сделал шаг назад, и его фигура окончательно растаяла в плотном тумане, словно он был частью этого города, частью его иллюзий. Джисон остался один, стоя посреди туманной улицы, с диктофоном в руке и роем вопросов в голове. Его сердце колотилось, но уже не от страха, а от предвкушения. Минхо не просто исчез; он бросил ему вызов, новую загадку. И он, несмотря на то, что он всегда опирался на логику, был готов её разгадывать. стоял один посреди туманной улицы, с диктофоном в руке и роем вопросов в голове. Его сердце колотилось, но уже не от страха, а от предвкушения. Минхо не просто исчез; он бросил ему вызов, новую загадку. И Джисон, несмотря на весь свой цинизм, был готов её разгадывать. Слова Минхо о Часовой Башне, его намёк на "открытые двери" и загадка о "доме, что станет врагом" — всё это указывало на одно место. Хан знал, куда ему идти. Он двинулся вперед, ориентируясь по памяти и редким силуэтам домов, но путь казался иным. Туман сгустился до такой степени, что стал осязаемым, словно сам город не хотел отпускать его. И чем глубже он погружался в эту молочную пелену, тем сильнее становилось ощущение вездесущего присутствия. Он начинает сходить с ума. Сначала Джисон думал, что это усталость и паранойя, но чем дальше он шёл, тем яснее становилось: символы Шабаша были повсюду. Они проявлялись в самых неожиданных местах, словно материализовались из воздуха. На покосившихся ставнях старых домов он видел узоры, напоминающие стилизованную паутину. На кованых решетках окон, сквозь наслоения ржавчины и грязи, проступали очертания «Ока». Даже в замысловатых орнаментах деревянной резьбы на дверях и карнизах Джисон начинал различать знакомые круги и расходящиеся от них нити. Это было не просто совпадение; это было целенаправленное присутствие. Каждый символ, казалось, был скрытым глазом, наблюдающим за ним. Чувство, что за ним следят, нарастало с каждым шагом, превращаясь в давящую, удушающую атмосферу. Он ускорил шаг, его дыхание стало прерывистым. Время в Умбре перестало быть просто аномалией; оно стало насмешкой. Он проходил мимо зданий, на которых висели часы, и каждые, без исключения, показывали 3:45. Не только те, что он видел при въезде, но и маленькие, спрятанные на второстепенных улицах. Это было невозможно объяснить случайностью. Смартфон, который он иногда проверял, чтобы хоть как-то ориентироваться, стал вести себя странно. Его цифровой компас хаотично вращался, стрелка металась из стороны в сторону или застывала, указывая в совершенно нелогичном направлении, словно пытаясь дезориентировать его. Джисон пытался перезагрузить его, но ничего не помогало. Он был потерян в прямом и переносном смысле. А потом это началось. Сначала это был тот же скрипучий шёпот, что мучил его ночью, но теперь он был громче, многоголоснее, давящее. Это был не просто гул, а путающий поток слов, который, казалось, исходил из самих стен, из-под земли, из каждого уголка тумана. Слова наслаивались друг на друга, теряли смысл, но их общая масса создавала невыносимое давление на мозг. Голова начала пульсировать с новой силой, словно пыталась расколоться. Это психоз. Просто психоз от давящего места, — твердил Джисон, стискивая зубы. Его крупицы рациональности позволяли ему не сойти с ума, но он чувствовал, как силы покидают его. Каждый шаг давался с трудом. Он чувствовал сильную головную боль и нарастающую усталость, которая была не просто физической, а какой-то глубокой, ментальной. Он двигался на автопилоте, смутно осознавая, куда идет, ведомый инстинктом и последними словами Минхо. Он пробивался сквозь туман, сквозь шепот, сквозь нарастающую паранойю, пока, наконец, сквозь молочную пелену не проступил знакомый, темный силуэт. Часовая Башня. Она ждала его, безмолвная, застывшая в 3:45, словно гигантский страж. Двери были приоткрыты, приглашая войти. Он шагнул через порог Часовой Башни. Внутри царила абсолютная, плотная темнота, лишь сквозь редкие, узкие бойницы пробивались тусклые лучи серого света, едва разгоняя мрак. Воздух был тяжёлым, пыльным, с запахом застоявшейся сырости и чего-то неуловимо древнего, словно здесь хранились не только механизмы, но и сама суть времени. Всюду витал тот самый Шепот, усиливаясь в замкнутом пространстве Башни до физически ощутимой вибрации. Он гудел в ушах, проникал в кости, отзываясь тупой болью в висках. Он достал свой фонарик. Крошечный, даже не такой мощный. Он не был уверен в том, понадобиться ли он здесь, но осознание того, что он не зря его взял, было неким облегчением. Луч света выхватил из темноты винтовую лестницу, уходящую вверх, словно позвоночник исполинского существа. Ступени были каменными, стертыми от времени, а стены, казалось, были выложены из того же пористого камня, что и внешние. Вдоль стен тянулись длинные, ржавые цепи и какие-то громоздкие механизмы, покрытые слоем многовековой пыли, словно части огромного, остановившегося сердца. Джисон начал подъем. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Шепот усиливался, казалось, превращаясь в бессвязные обрывки фраз, но они были слишком искажены, чтобы их понять. Он пытался сосредоточиться на поиске, игнорируя нарастающее давление. Водил лучом фонарика по стенам, по углам, искал скрытые ниши или тайники, о которых мог говорить Волтер или сам Минхо. Чем выше он поднимался, тем сильнее становился холод. Стены казались ледяными на ощупь. На одном из витков лестницы он заметил небольшую нишу, скрытую под нависающим камнем. В ней, среди обломков штукатурки и паутины, Джисон обнаружил странный, округлый камень, с естественным сквозным отверстием в центре. Это был «куриный бог», старый, потемневший от времени, его поверхность была гладкой, словно отполированной тысячами прикосновений. Он был холодным, отдавая крошечными нитями тока по голой ладони. Хан кладет его в карман ветровки. Оберег, который, по поверьям, защищал от злых сил и приносил удачу, лежал здесь, в самом сердце этого мрачного места. Почему?

○—○—○

Наконец, он достиг самой вершины Башни. Здесь, в огромном, круглом помещении, располагался гигантский механизм часов. Он был массивным, выполненным из потемневшего металла, с огромными шестернями, валами и рычагами, которые должны были приводить в движение стрелки. Но всё это было неподвижно, покрыто пылью и заморожено временем. Вокруг витал тот же сладковато-затхлый запах, что и у Трясины, только здесь он был гораздо сильнее, почти удушающим. Лучи света, пробивающиеся через отверстия для циферблата, выхватывали из мрака лишь часть этого монументального механизма. Он подошёл ближе, его фонарик осветил огромные, застывшие стрелки, указывающие на 3:45. Но самое поразительное было другое. Прямо в центре механизма, там, где должен был находиться главный маятник или сердце часов, Джисон обнаружил огромный, грубо вырезанный из камня диск. Он был вделан прямо в механизм, словно замещая его ключевую часть. И на этом диске, отчетливо, несмотря на вековую пыль, был вырезан символ, со знакомыми парами лап. Он был таким же, как на внешней стене Башни, но здесь, в сердце механизма, он казался живым, излучающим невидимую, пульсирующую энергию. Хан провел рукой по холодному камню. Его мозг, привыкший к поиску логических связей, лихорадочно работал. Символ "Ока Паутины", застывшие часы, вездесущий Шепот, странные правила жителей, загадочные намеки. Нет, это даже не намеки – Минхо буквально и прямо говорил ему обо всем, немного завуалированно, немного мутно. Всё это начало складываться в единую картину. Это не просто аномалии или местные суеверия. Это не был обычный сломанный механизм. Этот диск был источником. Источником того, что держало город. Это было сердце аномалии, центр всех необъяснимых явлений, с которыми он столкнулся. Джисон медленно отошел от диска. Он нашел то, что искал, но, похоже, это было гораздо масштабнее, чем он мог себе представить. Это было не просто аномалия, а фундаментальная сила, управляющая временем и, возможно, сознанием в этом месте. Мог ли он в эту минуту стоять у истока этой тайны? Вместо того чтобы поддаваться ужасу, журналистский инстинкт, нет, даже простое человеческое любопытство взяло верх. Это было самое большое открытие в его карьере. Он достал камеру и начал лихорадочно фотографировать каждую деталь: огромный застывший механизм, каменный диск с «Оком Паутины», пыльные цепи и шестерни. Затем он вытащил свой блокнот и, несмотря на дрожь в руках, начал тщательно перерисовывать символ с диска, отмечая каждую линию, каждый изгиб. — Надо найти ещё, — пробормотал он себе под нос, игнорируя усиливающийся Шепот, который теперь казался ликующим гулом. Он начал осматривать верхнюю часть Башни более внимательно, обходя её по кругу. Он искал любые надписи, скрытые знаки, что-то, что могло бы дать ему больше информации. И на одной из внутренних стен, прямо под небольшим окном, он наткнулся на серию символов, вырезанных глубоко в камне. Они были похожи на те, что он видел снаружи на циферблате Башни, но имели более сложную структуру. Хан сразу узнал их: это были не просто декоративные элементы, а что-то вроде кода. Он достал свой диктофон и проговорил в него описание найденных символов, пытаясь передать их форму и расположение. Затем он тщательно перерисовал их в свой блокнот, надеясь позже расшифровать. У него появилось предчувствие, что эти символы могут быть ключом к пониманию того, как работает это «Око» и почему время здесь остановилось. Джисон закончил свои записи. Головная боль не отступала, но чувство потрясающего открытия перевешивало физический дискомфорт. Он решил спуститься вниз, чтобы ещё раз сверить символы внутри с теми, что были на внешней стороне Башни.

«Надейся на нас всем сердцем твоим и не полагайся на разум твой. Ибо мы — твои пастыри.»

Спуск оказался быстрее и легче. Шепот постепенно стихал, когда он покидал верхние уровни. Выйдя из Башни, он направился к её внешней стене, где был циферблат. Он достал свой блокнот и при свете фонарика начал сверять перерисованные символы с теми, что были вырезаны на камне снаружи. Его брови нахмурились. Они не сходились. Совсем. Символы внутри были гораздо сложнее и отличались по начертанию. — Значит, это не цифры и время, — он тихо произнес, разочарованный, но в то же время заинтригованный. Это означало, что его предстоит ещё больше загадок. Если это не цифры, то что? Какое послание они несут? Он ещё раз перерисовал символы с внешней стороны Башни, чтобы иметь полную картину. Теперь, вооруженный новыми данными, он почувствовал необходимость осмыслить всё, что узнал, и подготовиться к дальнейшим действиям. Гостиница, хоть и была местом, где его мучил Шепот, сейчас казалась единственным убежищем. Джисон двинулся в обратный путь. К его удивлению, туман начал заметно спадать. Молочная пелена, которая окутывала Умбру почти с момента его приезда, теперь истончалась, открывая более четкие очертания домов и улиц. Небо над головой, хоть и оставалось серым, уже не казалось таким низким и давящим. Однако, вместе с рассеивающимся туманом, начинало темнеть. Сумерки быстро сгущались, и город, лишенный своей плотной завесы, выглядел ещё более мрачным и пустынным. Он ускорил шаг, его взгляд сканировал каждый уголок. Спадающий туман делал его более уязвимым, более заметным. Он чувствовал, что теперь он не просто ищет ответы; он сам стал частью чьей-то игры. Чем дальше он углублялся в сумеречные улицы, тем сильнее становился Шепот. Он уже не был хаотичным гулом, а казался организованным, пульсирующим, исходящим из стен, из-под брусчатки, из самой земли. Это были не слова, а эмоции, вплетенные в звук: тяжесть, покорность, тоска и странная, холодная радость. Джисон старался сохранять хладнокровие, его журналистское нутро велело анализировать, а не паниковать. Он делал глубокие вдохи, пытаясь отогнать давящую ауру, но Шепот проникал в самую суть, вызывая лёгкую тошноту и головокружение. Он повернул за угол, и в этот момент с другой стороны улицы, скрытой остатками тумана и наступающей темнотой, раздался резкий, пронзительный вскрик. Это был женский голос, полный отчаяния и ужаса. Крик оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя абсолютную, мертвую тишину. Никакого эха, никаких отголосков. Просто ничего. Он не испугался, но его тело мгновенно напряглось. Настороженность – вот что он чувствовал. Это был не инстинктивный страх, а глубокая, внутренняя тревога. Он замер на месте, прислушиваясь. Сердце колотилось тяжело и глухо, но он держал себя в руках. Как журналист, он привык к неожиданностям, к необходимости действовать быстро и рационально. Он медленно, почти бесшумно, двинулся вперед, вытягивая шею, пытаясь разглядеть что-либо в сгущающейся темноте. Его глаза напряженно вглядывались в место, откуда донесся крик. Там, за углом, где улица растворялась в полумраке, не было видно ничего подозрительного. Только старые, серые дома и узкий проход между ними. Шепот улиц, который до этого был таким навязчивым, теперь тоже стих, словно и он затаил дыхание, наблюдая за Джисоном. Тишина была оглушительной, более пугающей, чем сам крик. Она казалась неестественной, как будто звук был не просто поглощён, а стёрт из реальности. Он стоял, его пальцы сжимали диктофон. Знал, что этот момент нужно зафиксировать, но сам город, казалось, противостоял ему, стирая доказательства, как будто ничего и не произошло. Это расстраивало, глубоко в душе Джисон еще верил в то, что он сможет в будущем собрать больше доказательств, но именно сейчас ему нужно было одно подтверждение тому, что это реально. Он слушает то, что ему говорят. Он смотрит туда, куда ему говорят. Но он хочет убедиться в том, что это правда не сумасшествие. Если он докопается до сути, он сможет доказать всем, на что он правда способен. Что он правда может разобраться со всем этим сам. Внезапно, на другом конце улицы, там, где только что раздался крик, зажегся свет. Одно за другим, окна в домах осветились тусклым, желтоватым светом, и на улице, которая мгновение назад была погружена в полумрак, теперь стало видно каждый камень мостовой. Она была абсолютно пуста. Ни единого следа. Ничего, что могло бы указывать на недавний крик или чье-либо присутствие. Это было так, словно крик был лишь иллюзией, порожденной его уставшим разумом. Он осмотрелся, его взгляд скользил по пустым окнам, по теням, которые теперь выглядели обычными. Он сделал несколько шагов вперед, заглянул за угол, но там была лишь другая, такая же пустая улица. Мозг пытался найти объяснение: может, это был звук из какого-то дома, который просто показался близким? Или эхо? Но абсолютная тишина, наступившая после крика, не давала покоя. — Нет смысла здесь стоять, — пробормотал, осознавая бессмысленность дальнейших поисков в этой пустой, освещенной улице. Он повернулся и, наконец, направился прямо к гостинице. Когда он вошел, в фойе было темно, но за стойкой регистрации горел тусклый свет. Там, как всегда, сидела старушка-хозяйка, её руки в перчатках неподвижно лежали на стойке. Она подняла на него свои безжизненные глаза, но ничего не сказала. Однако, позади неё, в тени, он заметил Хёнджина. Он стоял чуть в стороне, его лицо было частично скрыто полумраком, но Джисон уловил в его глазах обеспокоенность, которую он явно пытался скрыть. Тот не произнес ни слова, лишь показал глазами, чтобы тот прошел в главную комнату. В его взгляде читалось нечто вроде предупреждения или срочности. Джисон, настороженный, но не испуганный, кивнул и направился к двери в общую комнату. Едва он переступил порог, как из тени у камина выступила фигура. Это был Минхо. Его лицо было искажено искренней, глубокой обеспокоенностью, которую он даже не пытался скрыть. Он выглядел так, словно только что пережил что-то ужасное или ждал плохих новостей. — Джисон! — воскликнул тот, делая шаг навстречу. В его голосе звучало облегчение, смешанное с тревогой. — Ты... ты в порядке? Я уже начал волноваться. Прежде чем он успел хоть что-то ответить, Минхо сделал еще один быстрый шаг и его руки в черных перчатках легли на лицо Джисона, обхватывая его щеки. Прикосновение было неожиданным, шокирующе интимным. Он ощутил легкий электрический разряд, но сейчас, после всего пережитого, это было скорее странно, чем пугающе. Однако, всего несколько часов назад они были совершенно незнакомы. Это было неприемлемо. — Я в порядке, — он резко отдернул голову, отмахиваясь от чужих рук. Его голос был сухим, а в глазах читалось недоумение. — Что с тобой? К чему все это? — Он пытался сохранить хладнокровие, хотя незваная близость и его демонстративная обеспокоенность были крайне странными. Легкое недоверие в нём отметил это как важный, но пока непонятный, элемент их взаимодействий. Минхо опустил руки, его полуприкрытые глаза изучали Хана. На его лице мелькнуло что-то, похожее на смущение, но оно быстро сменилось привычной загадочной улыбкой, в которой, однако, теперь сквозила и доля облегчения. — Обычно... никто не ходит по городу так поздно, Джисон-и, — произнес он, его голос был мягче, но в нем все еще чувствовалось напряжение. — Особенно после того, как туман начинает спадать. И если это те, кто слышит. Город бывает... негостеприимным, когда его не оставляют в покое на время. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул к Джисону. — Я просто... видел, куда ты направился. И зная, что ты ищешь... забеспокоился. Не думаю, что я вынесу, если ты потеряешься. Здесь нет ничего, чего стоило бы бояться, если ты один из нас. Но ты... ты пока только учишься. Он говорил так, будто это было самое естественное объяснение в мире, будто его чрезмерная обеспокоенность была абсолютно нормальной. Для Джисона же это было еще одним звеном в цепи странностей Минхо, но теперь он начинал видеть в этом что-то большее, чем эксцентричность. Было ли это попыткой контроля? Или... искренним беспокойством? Хан, привыкший к скрытым мотивам, сейчас был в серьезном замешательстве. — Что значит «один из нас»? — Джисон, игнорируя попытку сменить тему, наседал. Его журналистское чутье подсказывало, что за этой фразой скрывается что-то важное. Он ждал конкретного ответа, пытаясь распутать клубок чужих загадок. Минхо лишь отмахнулся, его улыбка стала ещё более широкой. — О, Джисон-и, мир – это то, что ты в нем видишь. Некоторые видят только стены. Другие – то, что за ними. А самые смелые… они видят нити, что связывают всё воедино, — он говорил так, словно делился древней мудростью, но в его взгляде читалось явное еще одно уклонение от ответа. Внезапно Минхо просунул свою руку в черной перчатке под левую руку Джисона, словно для поддержки, но его пальцы начали медленно, почти неощутимо поглаживать тыльную сторону чужой ладони. Это было интимно, навязчиво, и Хан почувствовал, как мурашки пробежали по его коже, но не от страха, а от странного смешения дискомфорта и необъяснимого принятия ситуации. Это интересно. Шепот улиц, который стих на время их диалога, теперь снова начал едва слышно гудеть вдалеке, словно город тоже прислушивался к этой странной беседе. Глаза Минхо скользили по его лицу, изучая его реакцию, а затем опустились ниже, к поясной сумке, висевшей у Джисона через грудь. Взгляд задержался на ней всего на несколько секунд. Диктофон, блокнот, телефон, фонарик, камера – всё, что он в ней бережно хранил. Минхо продолжал молчать, пока его пальцы продолжали гладить чужую руку, и в этом молчании чувствовалось что-то тяжелое, выжидающее. Затем Минхо медленно провел пальцем напоследок по тыльной ладони Джисона, словно ставя невидимую метку, и отпустил его руку, вызывая мурашки от лёгкого ветерка на разогретой коже. — Что ж, Джисон-и, — произнес он, его голос был тихим, почти бархатным, но теперь в нем появилась нотка решительности. — Мне пора в свой номер. Должно быть, ты устал после всех своих… открытий. — Он сделал паузу, и его взгляд задержался на чужом лице, словно он взвешивал последние слова. — Кстати, если ты интересуешься теми, кто видит иначе… здесь, на отшибе города, живет одна старая сказочница. Говорят, она тоже выходила в ночь. Она видит то, что другие давно забыли. Возможно, она расскажет тебе больше о том, что ты ищешь. С этими словами, Минхо чуть заметно кивнул, обернулся и бесшумно двинулся к лестнице, ведущей на верхние этажи гостиницы. Его силуэт быстро растворился в полумраке, оставив Джисона одного на пути в фойе. Старушка-хозяйка на стойке оставалась неподвижной, Хёнджин тоже не двинулся с места, лишь его глаза все еще смотрели на Джисона с еще большей внимательностью. Он стоял, а его ладонь, которой касался Минхо, горела. Он был в замешательстве. Что это было? Попытка манипуляции? Или действительно предупреждение? И почему же она «старая сказочница», о которой ему сейчас сказали? Он достал блокнот, чтобы записать новую зацепку, чувствуя, как паутина затягивает его всё глубже. Может ли это быть ловушкой? Вполне. Но в его ситуации поиск этой самой сказочницы казался единственным верным решением на ближайшее время.

○—○—○

Следующее утро наступило с неожиданной ясностью. Туман почти полностью рассеялся, и хотя небо оставалось серым, воздух был удивительно чист и прохладен. Джисон чувствовал себя измотанным, но прилив адреналина после всего пережитого не давал ему покоя. Собранные улики — фотографии, рисунки символов, записи странных звуков — горели в его блокноте и диктофоне. Ориентируясь по смутным воспоминаниям о расположении улиц и намёкам Минхо, он действительно отправился на поиски. Он нашёл домик сказочницы на самой окраине города, там, где здания были ещё более ветхими и казались заброшенными. Это была небольшая, покосившаяся лачуга с закрытыми ставнями, едва различимая среди зарослей дикого кустарника. Дверь скрипнула, когда Джисон осторожно постучал. Через мгновение дверь приоткрылась, и на пороге появилась старуха. Она была хрупкой, невероятно низкой и тощей, её спина согнулась под тяжестью лет, а морщинистое лицо было испещрено глубокими морщинами. Но её глаза — они были поразительно ясными, проницательными и полными какой-то древней мудрости, совершенно не сочетающейся с её немощным видом. Она, как и все в Умбре, носила перчатки, поношенные и истёртые. Сначала она выглядела опасливо, её взгляд метался по Джисону, словно она пыталась прочесть его намерения. — Чего тебе здесь надо, чужак? — её голос был слабым, но в нём чувствовалась скрытая сила. Джисон, используя весь свой опыт, начал медленно, терпеливо убеждать её. Он говорил о своей цели — понять город, рассказать его историю. Он упомянул о "Шепоте", о застывших часах, о символах на Башне, стараясь показать, что он "видит" то же, что и она. Постепенно, видя его искренность и настойчивость, Мавра, как она представилась, начала расслабляться. В её глазах появилось что-то, похожее на печаль и усталость, смешанные с едва заметной надеждой. — Присаживайся, ребенок, — наконец произнесла она, приглашая его внутрь. Домик был тесным, наполненным запахом трав и старой пыли. Мавра начала рассказывать. Её слова были отрывистыми, но каждое из них несло в себе тяжесть веков. — Над городом с момента основания живет Завеса. Невидимый, неосязаемый покров, что начинается с гор и заканчивается за пределами лесов. Это не просто туман или особенность местности. Созданная сила, что ограждает город от всего извне. Она не дает увидеть нас, и нам не дает увидеть мир за ней, — она бормочет себе под нос, пока убирает свисток с кипящего чайника. — Создана она была чтоб защищать. Было время, когда Умбра была как все города. А потом пришла Завеса. После того, как они... договорились. — Они? Основатели или кто-то другой? — Кипяток негромко льется в кружку, пока Джисон кладет диктофон на стол. — И основатели. И кто-то другой. Сами бы они до такого не додумались уж точно. У каждой из семи семей кишка была тонка. Сделали это все те, кто считал себя выше других. Семь троглодитов и их потомки по началу городом и правили, — она садится напротив, поставив перед ним дымящуюся кружку. — Договорились. Но за особую плату. Они это назвали “Пактом”. Великий Пакт, что поможет всем семьям что-то сохранить. Пакт, что вечно наш город хранить будет. А на деле-то, просто заточил нас всех. Отгородил от света и от мира. Заставил забыть нас всех, кто мы такие.

Она не дает "чужим" войти, а "своим" — выйти. Но главное, она заглушает воспоминания и подавляет волю тех, кто внутри.

— Она, как одеяло, укрывает город от света и правды. Шепот — это её дыхание, ребенок. Он усыпляет умы, чтобы они не видели нитей, что держат Завесу, — Мавра поставила локоть на стол и опустила подбородок на ладонь. — Когда Завеса опустилась, время здесь... застыло. И сердце его тоже. Оно бьётся теперь не в часах, а в другом месте. В центре всего. — Вы знаете, почему именно без пятнадцати четыре? — Потому что три. Это три сына, три дороги, три попытки. Вместо того, чтобы верить, что три часа - это единственное безопасное время в сутках, под защитой Святых, все семеро верили в то, что это ведьмин час. Все грязное, нечистое и опасное якобы стирает ту границу между нами, которая стоит все остальные часы. Светало в те года в четыре часа, они не хотели позволить городу увидеть их последнее солнце. Они им этого не дали. Последние три по пять и вся Умбра погрузилась в сон. Весь город не религиозен. Ни одного намека на веру Джисон так и не встретил за эти дни. — Потом все забыли. Ни то, кем были, ни то, что потеряли. Им хорошо в их сне. Мавра на некоторых вопросах замолкала, тоскливо смотря в окно. На некоторых огрызалась, но говорила. Она рассказывала и поверья, которых было не так много.

“Если услышишь, как бьют часы в Часовне, когда их стрелки стоят, не считай удары. Каждый удар - это украденный миг твоего будущего.”

“В Мшистом Лесу не ступай на корни, что ползут по земле, словно змеи. Наступишь - они запутают твой разум, потеряешь путь к себе”

— Ребенок, давным-давно, когда Умбра только начинала расти, люди пытались поймать свои тени. Говорили, что тени – это часть души, и если поймаешь чужую тень, то сможешь владеть ее душой. Многие пытались. Они запирали тени в сундуках, под камнями, в старых колодцах. Но тени всегда находили путь обратно к своим хозяевам. Всегда, кроме одной. Одна тень была слишком упряма, или слишком одинока, или ее хозяин был слишком зол. Ее поймали и заперли глубоко под городом, в древней яме, где нет света. И вот с тех пор в Умбре тени не всегда следуют за своими хозяевами. Иногда они живут своей жизнью. Иногда они шепчутся, когда думают, что их никто не слышит. И иногда они приходят за теми, кто слишком много знает, — ее голос был слишком горьким. — А ты, сынок, уже слишком много увидел. Пока это сходит тебе с рук, но они не любят тех, кто ищет. Заберут тебя также, как и всех до тебя. Ты уже слышишь их и они это знают. Когда она провожала Джисона к выходу, единственное, что она сказала на прощание было почти не слышно. — Надеюсь, ты станешь Последним, Хан Джисон.

○—○—○

С тяжелым сердцем и головой, переполненной новыми, пугающими знаниями, он поблагодарил Мавру и отправился обратно в гостиницу. Шепот был тише, чем ночью, но его присутствие ощущалось, как низкий фоновый гул. Заходя в фойе, первое, что увидел Джисон были старик-хозяин за стойкой и Хёнджин, что стоял у лестницы. Его лицо было бледным, а глаза, хоть и пытались скрыть это, выражали глубокую тревогу. Он немедленно отреагировал на появление Хана, жестом приглашая его пройти в его комнату. Хёнджин выглядел так, будто ждал его. — Нужно поговорить, — тихо, но настойчиво произнес Хёнджин, едва он приблизился. В комнате Джисона тот не стал сразу "вываливать" информацию или угрожать. Вместо этого, он начал говорить негромко, убедительно, пытаясь отговорить журналиста от дальнейшего расследования. — Джисон, послушай меня, — его голос был непривычно серьёзным. — Ты слишком глубоко лезешь. Здесь нет ничего, что стоило бы таких усилий. Эти... эти вещи, которые ты ищешь... они не для чужаков. Они не для тех, кто не хочет жить по правилам Умбры. Он выглядел искренне обеспокоенным, его глаза умоляюще смотрели на Джисона. — Уезжай. Забудь. Забудь всё, что ты видел и слышал. Это не твой город. И тайны эти не для тебя. Они поглотят тебя, и ты больше не выберешься от сюда, понимаешь? Забудь о них. Это не то, чем стоит рисковать. Джисон слушал его, его инстинкт самосохранения боролся с нарастающей убежденностью в том, что он наткнулся на нечто грандиозное. Он видел страх в чужих глазах, но этот страх не останавливал его, он подогревал любопытство. Хёнджин провел рукой по лицу, словно отгоняя невидимую пелену. Затем он поднял взгляд обратно на Джисона, и его голос стал почти шепотом, наполненным горькой мудростью. — Лучше быть забытым, чем быть найденным. С этими словами Хёнджин замолчал, его плечи поникли. Он всматривается в лицо Джисона, находя там несогласие. Он сказал всё, что хотел. Закрыв за ним дверь, Джисон тут же достал все свои записи: блокнот с рисунками символов, диктофон с записями Шепота и интервью с Минхо и Маврой, фотографии из Часовой Башни. Его мозг лихорадочно работал. Теперь, когда у него появились первые ключи от Мавры, он чувствовал, что может начать исследовать и перепроверять всё, что у него есть. Разобрать символы, сопоставить их с рассказами о Пакте и Завесе, понять, как всё это связано с Часовой Башней. Расследование только начиналось, и он был полон решимости докопаться до самой сути. Сейчас было только начало вечера, но Умбра уже погружалась в свои привычные сумерки, несмотря на рассеявшийся туман. Он, несмотря на усталость, чувствовал прилив энергии. И он знал, с чего начать. Первым делом он взял диктофон. Усевшись за маленький столик в своей комнате, он натянул наушники, чтобы заглушить остаточный Шепот, и нажал "воспроизведение". Голос Минхо, затем Мавры, их фразы, его собственные комментарии и даже те пугающие звуки, которые он записал на улице – всё это полилось в его уши. Джисон слушал внимательно, перематывая записи, останавливаясь, чтобы выписать ключевые слова и фразы. Он записывал всё, что казалось ему важным, создавая настоящий словарь Умбры. Он даже попытался уловить интонации Шепота, которые Мавра назвала "дыханием Завесы". Хотелось знать, кто мог стать тем, кто создал Пакт вместе с основателями. Хотелось дойти до самой сути, ему это было необходимо. Закончив с диктофоном, он перешел к символам. Он достал свой блокнот и внимательно изучил рисунки. Те, что были на циферблате Башни снаружи, и те, что он нашел внутри, в самом сердце механизма. Джисон снова перерисовал их, на этот раз более тщательно, пытаясь найти хоть какую-то логику, хоть какие-то совпадения. Он вспомнил слова Мавры о "трех сыновьях, трех дорогах, трех попытках" и "последних трех по пять". Была ли это какая-то числовая система? Он попробовал сопоставить символы с числами, с буквами, с геометрическими фигурами. Но ничего не сходилось. Он осматривает свои записи, стараясь найти хоть намек на шифр, пока разочарованно не вздыхает. Ресурсов у него было не так много: ни книг по древним языкам, ни справочников по символике. Он мог лишь гадать. Правильнее сказать, ресурсов у него даже не было. — Значит, это не просто числа, — пробормотал он, откладывая блокнот. — И не просто буквы. Это что-то другое. Он посмотрел на свои часы. Вечер был в самом разгаре, но его мозг уже кипел от информации. Ему нужно было больше данных, больше контекста. И единственное место, где он мог их найти, была библиотека. Там, среди старых книг, возможно, хранились ключи к дешифровке этих символов или к пониманию древних поверий. Идти туда не совсем хотелось, но ему это было нужно. Он снова вспоминает книгу, что читал в прошлый раз. Он был не прав в том, что не воспринял ее всерьез. В этом городе, похоже, любое дуновение ветра значило для жителей больше, чем казалось на самом деле. собрал свои вещи и вышел из комнаты. Он спустился по лестнице в фойе. Старушка-хозяйка сидела на своем обычном месте, словно никогда и не двигалась. Джисон уже собирался выйти, когда его взгляд упал на фигуру, стоящую у окна, глядящую на сгущающуюся темноту. Это был Минхо. Он стоял, опершись рукой о подоконник, его силуэт был едва различим в полумраке. Он повернул голову, когда Хан появился, и на его лице снова появилась та самая, нечитаемая улыбка. — Куда это ты на ночь глядя, Джисон-и? — его голос был мягким, но в нем чувствовалась легкая насмешка, словно он знал о чужих намерениях. Он замер. Совершенно не хотелось делиться своими открытиями из Башни, по крайней мере, пока не осмыслит их полностью. И уж точно не хотел, чтобы Минхо знал о его планах идти в библиотеку. Что-то в его присутствии, в его знании, всегда заставляло Джисона чувствовать себя неловко. Оно ощущалось в костях, внутри. То, как он относится к чужому, совершенно незнакомому человеку. — Просто... прогуляться, — неопределенно ответил Хан, пытаясь выглядеть как можно более непринужденно. Минхо лишь кивнул, его взгляд скользнул по Джисону, задержавшись на его поясной сумке, где лежали блокнот и диктофон. — Прогулки полезны. Но Умбра... она любит тишину ночью. Особенно после того, как туман уходит. Помнишь же? Джисон понял намек. Тот, казалось, был на шаг впереди в этой игре. Игра ли? И сейчас, после всех предупреждений Мавры, идти в библиотеку, зная, что Минхо наблюдает, было бы неразумно. Он снова не хотел раскрывать свои карты. — Пожалуй, ты прав, — сказал Джисон, стараясь, чтобы его голос звучал естественно. — Наверное, я просто устал. Пойду, пожалуй, в номер. Минхо лишь мягко улыбнулся, ничего не ответив. Джисон повернулся и, чувствуя на себе его взгляд, поднялся обратно в свою комнату. Поход в библиотеку придется отложить до завтра. Сейчас главное – переварить всю полученную информацию и попытаться найти ответы, не привлекая лишнего внимания.

«За полями, садами, за пасекой Не уйти от придирчивых глаз. Тем, кто держит свой камень за пазухой, Ох, и трудно в деревне у нас. Тем, кто держит свой камень за пазухой, Ох, и трудно в деревне у нас.»

— Из песни «Песня Матвея»