Место под солнцем

«для чего же все-таки, господь,

ты меня оставил?»

господь молчал.

«ангелы небесные, что мне делать?

что мне сейчас сделать,

чтобы не умереть? ангелы!..»

и ангелы – засмеялись. вы знаете,

как смеются ангелы?

это позорные твари,

теперь я знаю.

они смеялись,

а бог молчал.

      Воздух здесь другой, как и самоощущение. Человек не может объяснить, какие изменения претерпевает, не знает нужных терминов и как это обычно бывает, но может сказать, что на Земле такого не почувствуешь.       При подготовке он уже был в невесомости, слушал нудные и, казалось, непрекращающиеся инструкции и правила, но в настоящем космосе ощущения совсем другие. Ему чудилось, что конечности вовсе не его и движутся сами по себе, словно оторванные от тела. Совладать с собой, когда не стоишь на земле, безумно тяжело.       Комната заливается красным, а роботизированный голос повторяет одно и то же раз за разом с маленьким промежутком. Этому его тоже учили — как реагировать и что делать.       Серый вздыхает, отрывает отяжелевшую голову от подушки и лениво поднимается. Напарник по комнате уже слинял, оставив дверь открытой.       Стоять на своих двоих после взлета все еще тяжело, пусть и прошло около пяти часов. Но проблема — не это. Человек все еще слабо ориентируется на корабле, хотя изучал план. Правда, смотреть на корабль и оказаться внутри — разные вещи.       Благодаря мигающим красным указателям, таким маленьким, что их едва можно заметить, он находит столовую.       Вокруг общего стола собрались все одиннадцать человек. Остался только он, Серый.       Бордовый со сложенными на груди руками терпеливо ждет, когда Человек подойдет ближе, и тогда начинает речь.       — Этот полет будет отличаться от предыдущих, друзья. Нам предстоит быть более внимательными друг к другу.       От дружелюбных слов Серый мрачнеет, но не хочет, чтобы казалось, что они ему безразличны. Придав заинтересованности и непринужденности выражению лица, он с интересом рассматривает все, за что зацепится взгляд.       — …Ведь с нами есть те, для кого нынешний полет — первый, — продолжает Бордовый и смотрит на Серого, взгляд которого как раз упал на радушного капитана. Кожа его с розоватым подтоном, веснушки, темные глаза... Но главное не это.       Пока его представляли, пока пересказывали по памяти наспех выученное резюме, допустив ошибку в возрасте и городе рождения, Человек улыбнулся лишь раз — так, из вежливости, в самом начале, а затем принялся за свое.       От изучения всех по порядку его снова отвлекает текучий голос Бордового.       — …Красный в первый раз с нами, но не первый раз на корабле. В особой помощи, в отличие от Серого, не нуждается, но прошу проявить уважение, если она все же понадобится.       Теперь он смотрит на второго новенького.       Тот с таким же безучастным видом сверлит взглядом стол, причем только одним глазом — второй скрыт за черной повязкой.       Изучать остальных Человеку больше не интересно, да и когда Бордовый представляет прочих членов экипажа, он не слышит.       — Через двадцать минут вы получите свои роли. Хорошего полета, друзья. Вместе мы справимся.       Бордовый сердечно улыбается и разводит руками — как разрешение, что можно уходить. У Человека возникает ощущение, что он не на большом космическом корабле, а в обществе для неанонимных алкоголиков. На тренировках его не жалели и отчитывали за каждый промах, которые случались редко, но все же случались, а уже на борту готовы гладить по голове.       Он любит игры в «горячо-холодно», но не такие.       Взгляд на часы — часовая стрелка приближается к двум дня. До получения роли осталось восемнадцать минут.       

𖦹𖦹𖦹

      Голова все еще непривычно болит — не так, как на Земле. Человек знаком почти со всеми видами головной боли, начиная с метеозависимости и заканчивая похмельем, но в космосе испытывает нечто совсем другое. В его голове словно завелся маленький паразит, который медленно прогрызает себе дорогу глубже в мозг, перемалывает плоть маленькими острыми жвалами.       А еще — неистово сжимает голову, словно обручем. Это уже мигрень, но пока слабая.       Серый смотрит на свою ключ-карту, уже в который раз читает надпись на ней: «Медик», но все равно смотрит будто сквозь несчастную карточку, не видя слов.       Все как в тумане, а ноги не хотят идти. Но он идет, ориентируясь на столовую и склад — два самых больших отсека.       Он уже знает, что работы у него почти не будет. Вряд ли у опытных и натренированных лучше него людей случится инфаркт или серьезный перелом. Серый не исключает, скорее, фантазирует: вдруг произойдет что-то настолько страшное, чтобы он мог погеройствовать. Но придется ли — вопрос обстоятельств и времени.       Медотсек найден, и кто-то добрался до него первым. Второй новенький уже стоит у большого экрана с всплывающими командными строками, бегая по ним взглядом.       — Мы не виделись раньше? — сходу спрашивает Человек, ступив в комнату.       — Ты меня с кем-то путаешь.       Голос такой, словно давно простужен. Или прокурен. Или что-то еще. У Серого дыхание перехватывает — до того в горле становится сухо.       — Вряд ли… Много ты видел людей без глаза?       Спедак оборачивается, строгим, быстрым взглядом окидывает Человека с головы до ног и больше не хочет на него смотреть.       — Нет. Но такого, как ты, вижу впервые.       — Тогда будем знакомы.       Человек не протягивает ему руку, как это заведено, да он и не уверен, что новый знакомый захочет ее пожать. Его руки спрятаны за перчатками, такими короткими, что оголены тонкие запястья с расширенными синими венами.       — Ты тоже медик?       Серый осматривается, замечает закрытые железные шкафчики, ключи от которых ему выдали вместе с ключ-картой, подмечает несколько коек, отгороженных друг от друга синими шторками, и еще одну дверь, тоже закрытую.       — Нет, системщик. Если мешаю, придется потерпеть. Скоро закончу.       Вопрос, почему именно медотсек, Человек не задает. Вместо этого опирается плечом на стену и следит за тем, как длинные пальцы скользят по сенсорной панели. Что-то ему подсказывает, что место выбрано не случайно. Сидит в груди мерзкое чувство, словно паразит выгрыз себе дорогу в самую душу, только она не болит, а посылает непонятные сигналы, которые не расшифровать. Но ничего хорошего они не предвещают.       Закончив, Спедак закрывает все программы, протирает руки, словно смахивает с них все полученные цифры с буквами, и уходит.       Человек поворачивает голову в его сторону, но не чтобы проследить.       Пахнет пылью.

𖦹𖦹𖦹

      Время здесь ощущается тоже иначе. Человек все думает, что вот-вот часы пробьют шесть вечера и он отправится в свою комнату, но понимает, что комната — не его дом. Все, что его там ждет — это жесткая кровать с тоненьким одеялом и узкой подушкой. Да и за работу его деятельность на корабле принять можно с натяжкой.       Наверное, он просто не привык.       Спедака он больше не видит, даже когда возвращается к себе. Коридоры пусты.       В комнате он застает Лаймовую, что уже переоделась и потягивала чай за столом.       — Будешь? — любезно спрашивает она и улыбается. — Если только принесешь вторую кружку из столовой.       — Спасибо. Может, потом.       — На потом не оставлю, — снова слишком дружелюбно хихикает Лаймовая и откидывается на спинку стула.       Человек молчит. Ощущение сдавленности в груди не проходит. Он избавляется от униформы, и кожу наконец обволакивает спертый прохладный воздух. Так лучше.       На мгновение он застывает, когда складывает униформу пополам в третий раз. Наверное, от него ждут ответа или продолжения диалога, как это обычно бывает у людей.       — Давно ты здесь?       — Уже почти десять лет.       Он застывает еще раз и смотрит на миловидное лицо Лаймовой.       — А с виду и не скажешь.       — О-о, это комплимент? — она шумно ставит кружку на стол и поднимается.       — Мне уши прожужжали тем, что космос и вся эта ерунда — большой стресс, быстро поседею и постарею.       — Не у всех так, да и не всегда. Организм по-разному адаптируется, но могу тебя успокоить — седые волосы и морщины у тебя вылезут не сразу.       — Ну, уж тебе я могу верить.       Человек даже улыбается, но вовремя ловит себя на мысли, что стоит раздетый по пояс слишком долго, вертя в руках несчастную униформу. Ее он наконец вешает на изголовье кровати — так быстрее потом взять, и приземляется на отвратительно неудобный матрас.       В комнате пахнет зеленым чаем и цветочными духами. Серый соврет, если скажет, что такое сочетание ему нравится, но это лучше, чем космическая пыль.       Наверное, именно ею пахнет абсолютная пустота.       — Расскажи мне, как тут… вообще живут.       Он надеется, что Лаймовая еще не спит, раз не подает никаких признаков бодрствования с момента, как забралась на второй ярус.       — Да как и обычно, — сонно отзывается она, и он видит ее рыжие локоны, свисающие с бортика кровати, а затем и половину лица с курносым носом. — Жил когда-нибудь в общежитии?       Человек пожимает плечами и усмехается.       — Приходилось.       — Ну, вот… То же самое. Только выхода на улицу нет и работать приходится. Здесь главное — не думать о плохом, иначе рутина станет невыносимой.       Он долго смотрит на кажущиеся почти черными вьющиеся локоны, как они подрагивают время от времени, и снова улыбается.       — Что-то я не припоминаю, чтобы в общежитии девушки жили в одной комнате с парнями.       — О, не спрашивай. Я должна была жить одна, но тот новенький, с повязкой, уговорил Бордового, что ему одиночество нужнее. Я, в целом, была не против.       Снова он.       — Спасибо. Спокойной ночи.       В ответ Серый слышит звонкое «угу» и как она кутается в одеяло заново.

𖦹𖦹𖦹

      Когда все погружается во тьму, становится спокойнее. На Земле так происходит каждую ночь, и только ночью Спедак чувствует себя немного собой. Он уже и забыл, каково это — когда продуктивность бьет ключом, пока не светит солнце.       Ни дня, ни солнечных лучей в космосе нет, но вечная темнота почему-то не дарует ему прежних ощущений.       Спокойнее на корабле становится, пока все спят. Пока спит огромный кусок холодного металла, в котором он находится. Спедак этим пользуется, стоя у панели управления. Цифры плывут перед глазами, лицо озаряется разными оттенками освещения в зависимости от открываемых программ.       На крохотной карте внизу экрана, которую он специально не закрывал другими окнами, появляется медленно движущийся человечек. Сначала он движется влево — проверяет каждый отсек, начиная с оружейной.       У Красного есть все шансы скрыться, но вместо этого он продолжает «загружать» в голову все, что показывает система: оснащение корабля, его строение, структура, схема. Для получения более подробной информации нужен специальный ключ, который есть только у одного человека на корабле — Бордовый.       Он же сейчас приближается к складу.       «Вероятность того, что он не заглянет в комнату администрации — 44%. Во-первых, обойти корабль целиком легче по кругу, а во-вторых, на внутреннем уровне все работает нормально, проверять незачем. Но если он так печется ради остальных…»       — Не спится? — застывает в коридоре у входа Бордовый, не поворачиваясь к Спедаку полностью, только головой, спрятав руки в карманах.       — А сколько времени? — прикидывается дурачком Красный и со всей театральностью глядит на браслет на запястье. — Вот же дела.       Он знает, сколько времени. Знает, сколько уже тут находится и сколько осталось бы, не приди сюда капитан. До мнимого утра осталось всего несколько часов.       — Перед вылетом все проверяли трижды. Что-то нашел?       Незваный собеседник приближается, смотрит в экран, где не находит ничего примечательного. Как только Спедак услышал тихие шаги, сразу же стер следы попыток взлома системы. Оставил только самое примитивное — фальшивую загрузку обновления, которая вот-вот достигнет конца.       — Скорее, слишком увлекся.       — Такое часто бывает, — тише обычного говорит Бордовый, не отрываясь от экрана. — Я всегда оставлял обновление на ночь, друг мой. Но понимаю, почему ты остался ждать. Оставь это. Завтра будет полно времени, а тебе нужно отдохнуть.       Спедак не соглашается, но кивает, лениво бредет за капитаном.       Что-то в столовой изменилось.       Запах. Почти такой, какой бывает на Земле, почти родной, но все же не тот, который хочется чувствовать. Тонкий, но отвратительный до легкой тошноты. Красный останавливается и пытается понять, откуда он исходит.       Бордовый либо этого не замечает, либо оставляет на самотек, скрываясь в темноте коридора, ведущего в жилой отсек.       Галлюцинации из-за отсутствия сна исключены, принять это за исключительную реакцию нервной системы на пребывание в космосе — тоже. Обычно он не чувствует ничего, что связывало бы с чем-то земным.       Сейчас слишком поздно.       Не последует за капитаном — рискует потерять доверие.

𖦹𖦹𖦹

      На этот раз Серого будит не подобие будильника и не мерзостный красный свет, разливающийся по помещению и больно бьющий в глаза, словно краской из баллончика. Если бы стены были живыми, корчились бы от боли.       Но голос остается. Он твердит одно и то же, безустанно, нервно, а Человек спросонья никак не может разобрать слова.       Наконец до него доходит. Он узнает голос Бордового, который из раза в раз зовет Серого в медблок, а остальных просит оставаться на своих местах и не выходить без крайней необходимости.       Человек долго зевает — до слез в уголках глаз, перебарывает в себе желание поваляться еще немного, ведь под беспокойные указания капитана нормально не отдохнешь.       Лаймовая еще спит. Удивительно, как ее не разбудила непонятная суматоха. Он закрывает за собой дверь на всякий случай и по памяти бредет туда, где провел весь вчерашний день.       На входе встречает Бордовый. Смотрит он то в пол, то на стены, то на него, не находя покоя.       Серый молчит, изучает чужое лицо, чувствует, как тяжело капитану начать говорить о чем-то, что лишило его безмятежного утра.       — Какой у тебя процент стрессоустойчивости?       — Восемьдесят девять. А что?       Вроде бы столько.       — Я открою дверь на счет три. Только прошу, держи себя в руках.       Первое, что он замечает за дверью — кровь. Настолько много, что, кажется, тело подвесили вниз головой и перерезали шейную артерию.       И если уж говорить о теле, почти так и есть. Обнаженная женщина со стертым в мясо лицом, без волос на голове, сидит на окровавленном стуле посреди медотсека, вальяжно закинув ногу на ногу. Нужно постараться, чтобы окоченение дошло до такой степени, чтобы можно было зафиксировать тело как подвижный манекен. Учитывая, что все произошло за одну только ночь, убийца знал, что и как правильно использовать.       Но в глаза бросается даже не это. Ее грудная клетка вскрыта, ребра мастерски вывернуты нараспашку, как дверцы шкафчика, обнажая внутренности. Вместо сердца между легких всунут мозг.       Завороженный и одновременно оторопевший, Человек теряет счет времени. Выдергивает его из этого тихий очередной вопрос капитана:       — Можешь что-нибудь сказать?       — Здесь нужен не я, — честно признается Серый и проходит вглубь помещения. Наступать на кровь не хочется, поэтому он обходит труп со всех сторон, осматривая. — Надо отследить, кто был здесь, когда я ушел.       — Ты был здесь весь остаток вчерашнего дня?       — Да, разбирался, с чем придется иметь дело. Но даже я не нашел таких… крутых инструментов. Ты прости, что я такое скажу, но череп ей вскрыли мастерски.       Он не видит, но слышит, как Бордовый тихо молится себе под нос и наверняка крестится, пусть это уже и ничему не поможет, даже их будущему.       — Красный уже… разбирается с этим, — сглотнув, вспоминает капитан, отворачиваясь от происходящего в медотсеке.       Человек останавливается, словно после удара током, чуть не наступает носком в подсохшую, но еще вязкую лужицу крови, и смотрит пустым взглядом на Бордового.       — А кто нашел труп? И как?

𖦹𖦹𖦹

      От униформы отвратительно пахнет моющим средством, кровью и… тем особенным запахом, который истончают недавно умершие. Они не пахнут ни гнилью, ни начавшимся разложением. Это запах оборвавшейся жизни, растворившихся надежд и неосуществленных планов. От этого становится тошно как никогда.       Прохладный душ — единственное, что может избавить его от зловония смерти и мыслей, которым становится тесно в черепе. Серый уже представляет, как подставляет лицо под струи воды, долго-долго стоит неподвижно и представляет, что хотя бы раз в жизни все сложилось так, как надо.       — Что случилось? — звонко интересуется Лаймовая. Ее рыжие кудри, еще мокрые после душа, прикрывают плечи и, наверное, неприятно колют шею, отчего Человек инстинктивно незаметно ежится. Любой бы на его месте испытал это неприятное чувство. По крайней мере, он полагает, что так должно быть.       — Не представляешь — Желтой стало нехорошо и нужно было экстренно помочь.       — Бедная... Интересно, что это с ней… Как она сейчас?       — Стабильна, но в медотсек лучше пока не заходить.

𖦹𖦹𖦹

      Все началось с него и им же продолжается. Человек не может объяснить, почему именно он, да и не пытается. Словами этого не объяснишь.       Он постоянно слышит его шаги за спиной, ровные, с четкой дистанцией. Видит его тень в коридорах, замечает блеск аметистовых глаз среди сотни мерцающих индикаторов на панели управления и экране. Слышит его тихое дыхание, словно над самым ухом. От него не веет опасностью — скорее, немым пониманием.       С тем же чувством Спедак уже третий спокойный день садится рядом с Человеком в столовой, напротив, но редко притрагивается к еде. Они не смотрят друг на друга, держат дистанцию, но не расходятся слишком далеко.       Серый быстро адаптируется к новым обстоятельствам, и уже принял как данность присутствие одноглазого знакомого, так же, как, например, темноту за толстым стеклом иллюминатора. Она просто есть, и он позволяет ей быть.       Но в какие-то моменты все-таки приходится расходиться.       Окровавленной ладонью Человек ведет по стене, вырисовывает буквы одну за другой. Когда крови для четкости становится недостаточно, обхватывает багровое горло Фиолетового, чувствует, как горячая красная жидкость обволакивает ладонь, и снова припадает ею к стене.       «Godisnowhere»       Понимай как знаешь, как считаешь нужным.       Серый пользуется тем, что экипаж спит непробудным сном, особенно Лаймовая, но позволяет очередной жертве кричать и захлебываться в крови. Чувствовать, как прерывается жизнь, как под ладонями замедляется пульс на шее, бесценно.       Только один из членов экипажа не может заснуть.       Он медленно вышагивает по пустым коридорам, блокирует за собой каждую дверь — так, на всякий случай, но идти недолго. Спедак останавливается в дверном проеме, ведущем в навигацию, и снова чувствует запах железа.       Человек останавливается, оставив на стене последнюю линию.       — Это ты стер данные о моем местонахождении прошлой ночью… — он смотрит, как лицо Спедака озаряет желтоватый свет сигареты, а потом — как струится дым между губ. — Зачем?       Напряжение натягивается тонкой леской; дотронься — и стегнет по лицу. Красный медлит с ответом отвратительно долго, пока до Человека не доходит, почему. Ему не хотят отвечать. Хотят, чтобы он догадался до элементарного ответа сам, и на это уходит непростительно много времени. Брови Спедака уже опустились.       — Как ты узнал, что я там был?       Человек не унимается. Кровь на ладони высыхает и стягивает кожу.       «Слишком много вопросов».       — Тоже не спал, — сразу отвечает Красный, словно ждал этого и перечень ответов у него перед глазами.       — И не задумался, что я делаю в такое время не в своей комнате?       — Слушай, это последнее, что меня волнует в принципе. Мне не нужен ты.       Что-то маленькое и острое вонзается в сердце, быстро и четко туда, где больнее.       — Тогда что тебе нужно?       Почему так темно? Человек внезапно задается этим вопросом, хотя Спедака видит даже слишком отчетливо. Такое чувство, будто он вобрал в себя весь свет холодного корабля и медленно растрачивает, чтобы освещать все вокруг, когда нагрянет тьма. Как лампочка, которая вот-вот перегорит. Такой у него свет — невыносимо тусклый.       Сигаретный дым режет глаза, но он не хмурится, позволяет слезам исказить картинку перед собой.       — А тебе? — сухо интересуется Спедак в ответ.       Он уже знает этот взгляд. Даже не видя его, чувствует каждым участком тела. Точнее, чем-то под кожей, чем-то настолько незримым, что способно улавливать неосязаемое. Спедак не просто пристально смотрит — он как раскаленной иглой проникает в те дебри души, куда не хочешь опускаться ни при каких обстоятельствах.       Молчание давит куда сильнее гравитации на Земле. Оно сжимает, вынуждает напрячься и не шевелиться, как дичь под прицелом.       — Так вышло, — сдается Серый, но не отвечает прямо. На него больше не смотрят.       — Пытаешься бежать, но всюду берешь себя с собой как то, от чего бежишь?       Человек чувствует, как его выворачивают наизнанку и водят холодными ладонями по голым мышцам. Он упустил момент, когда Красный закончил курить, раздавив окурок ботинком.       Теперь Спедак занимает себя другим. Перед ним, прежде всего, изувеченный труп с колотыми ранами, а уже потом — убийца.       Фиолетового сначала изрезали, ударив пять раз в живот и три в грудь, а затем задушили прежде, чем он истек кровью. Горло сжимали даже после того, как жизнь уже покинула тело. На шее остались отчетливые следы пальцев, которые замаскировали кровью из вскрытой сонной артерии. Единственный, кто будет разбираться в этой смерти под пристальным печальным взглядом Бордового — Человек. Скрыть свои же следы ему будет несложно.       Не хватает только драматичности.       Зверство — почерк Человека. Никаких несчастных случаев, никакой неосторожности, только облик изувеченного трупа, кричащий: "Убийство!".       Не боясь измазать в крови тканевые перчатки, Спедак поднимает ампутационный скальпель.       — Нужно усадить его.       Человек безукоризненно слушается, словно был отдан приказ, поднимает тело под руки и взваливает на капитанское кресло. Красный распахивает униформу умершего, обнажает кожу с темными венами и вонзает лезвие ровно туда, где заканчивается грудина, вспарывает брюхо до самого паха.       — Михей — библейский пророк, его еще называли «рассекающий чрево». Не буквально, конечно. Он обличал царей и обнажал грехи народа изнутри. Придумай какую-нибудь легенду с ритуальным самоубийством. Фиолетовый был верующим?       — Нет, — сдавленно отвечает Серый.       Спедак пожимает плечами.       — Смерть меняет всех.       Терять больше нечего. Перчатки уже не отстирать от смерти. Не снимая их, Спедак проникает в брюшную полость и вытаскивает внутренности, укладывает на коленях, имитируя, что смерть произошла из-за этого.       Серый не знает, куда себя деть, но и взгляда оторвать не может. Перед ним происходит все то, что он когда-то видел в детективных фильмах. Только детектив в данном случае не расследует убийство, а делает его менее раскрываемым для недалеких обычных людей, мастерски и легко, потому что знает, как надо.       Зловоние крови и кишок распространяется по навигации. Если бы в космосе были мухи, уже бы достали их обоих.       — Хватит ли девяти человек, чтобы накормить зверя? — спрашивает Спедак, не поднимаясь.       В ответ — молчание, но не такое, какое принудительно дарит он сам, а откровенно пустое. Как и голова, в которой не осталось ни одной мысли.       — Что-то в тебе не так, — Серый преодолевает комок в горле.       — Мы с тобой похожи. Только тобой движет неистовство, а мной — работа.       — Продажа данных? — смело предполагает Человек, помня, как тщательно тот изучал панель управления медблока.       — Вроде того. Если технические характеристики корабля подойдут для моей компании... Точнее, они уже подходят, мне придется подстроить крушение и избавиться от экипажа.       Они находятся здесь слишком долго. Члены экипажа не проснутся ни сейчас, ни даже через час, но Человек все же протягивает Спедаку руку.       Красный хватается за нее, не раздумывая, и поднимается.       — А как же я?       — Мне нравится, что ты в первую очередь думаешь о сохранности своей жизни. Если захочешь — хоть на все четыре стороны.       Спедак не смотрит, но знает, каким вихрем проносятся в голове Человека разные мысли, среди которых нет ни одной уверенной.       «Все шансы, что он согласится. Не стопроцентно, но почти».       — Зачем тебе меня оставлять?       — Поодиночке будет сложно, — Красный указывает на повязку на лице, словно черную дыру. — Я уже не тот, что раньше, но знаю корабль и могу стереть любые следы твоих деяний. Я осторожен, а ты — бездушен. Считай это платой за сотрудничество.       В груди — пропасть. Серому кажется, что он вьется вокруг рыболовного крючка и вот-вот попадется, но внутренний голос твердит иначе, громче, чем непонятное опасение. Спедак не оставил места для сомнений.

𖦹𖦹𖦹

      Он чувствует себя странно. Чем больше прокручивает в голове их недавний диалог, чем больше проводит времени с напарником, с которым теперь есть общая цель, тем страннее.       Он не знает, что им движет. Красный оставляет дверь за собой открытой, и Человек заходит, слышит, как железная дверь захлопывается.       Так просто правильнее. Так нужно.       Но кому?       Вся комната в бумагах, аккуратно сложенных стопками на первом ярусе, столе, даже возле кровати. Он заприметил пару планшетов среди, казалось бы, беспорядка, но чем дольше смотрит, тем больше вещи кажутся по-своему упорядоченными.       — Чем ты их усыпил? — голос Спедака в его собственной комнате звучит как ее составляющее, как-то, чего не хватало в холодных четырех стенах. Он берет в руки один из планшетов и проверяет показатели каждого члена экипажа.       — Донормил. Всегда беру с собой от бессонницы, вырубает быстро… и надолго.       — Сколько его еще у тебя?       Человек пожимает плечами. В комнате пахнет сигаретами. Курит Красный настолько часто, что не справляется вентиляция.       Да и сам Человек не справляется, когда чувствует горечь табака от чужих губ и пристальный взгляд. В тусклом свете одной только настольной лампы становится невыносимо интересно, как тот потерял глаз.       Он проводит подушечками пальцев по повязке, оставляет следы почти высохшей крови на впалой скуле и подбородке, а затем кивает в сторону двери в ванную:       — Я после тебя.

      𖦹𖦹𖦹

      — Друзья… — сдержанно начинает Бордовый, опустив глаза в пол. Он так и не смог смотреть прямо даже тогда, когда оставшиеся два члена экипажа заняли места вокруг стола. — Так больше не может продолжаться. Я больше не могу молчать.       Серый замечает темные мешки под глазами капитана, но это не из-за бессонных ночей, а от нервов.       Собрание сегодня начинается намного позже обычного, что не удивительно. Снотворное сыграло свою роль. Часы показывают почти одиннадцать. Зато им двоим удалось немного вздремнуть и привести себя в порядок. Запах крови, въевшийся в кожу, который не смоешь просто так, Спедак перебил медицинским спиртом и для правдоподобности перевязал локоть — банальная случайность, в которую охотно поверят.       Путаться в расстояниях и не вписываться в, казалось бы, просторные дверные пролеты — обычная вещь для тех, кто потерял глаз. Во время падения пытался за что-то ухватиться, так, что почти не сломал руку. Вот и алиби. А сидел с ним полночи Человек, от которого тоже разит антисептиком.       И который, к слову, знает о недостатках своего друга, заняв позицию слева от него, специально в слепой зоне. Так, на всякий случай.       — К сожалению, двое из нас погибли.       Голос Бордового звучит как сухие осенние листья, которые трескаются под грубой подошвой ботинка. Звук, с которым рассыпаются на части даже мертвые.       — Я не расскажу подробностей, но скажу, что это было ужасно. Поэтому я призываю вас приглядывать друг за другом и держаться вместе во что бы то ни стало. Да храни вас Господь.       Он трижды рисует в воздухе крест, прикладывает правую руку к левому плечу, ближе к сердцу, и кланяется.       «До чего же еще дойдет человеческая глупость? Верить в Бога в открытом космосе — как лезть в пасть хищнику и надеяться, что он тебя не съест».       Остальные повторяют за ним с такими кислыми минами, что Спедаку становится тошно. Он не испытывает ни капли того, что клубится внутри у других, но видит, как Человек с мокрыми глазами повторяет за всеми и тоже кланяется.       В этом и есть разница между ними.       Человек — адаптивный хищник. Волк в овечьей шкуре, который ведет себя, как стадо, пока не наступает нужный момент. Он знает, что чувствуют люди, и делает вид, что он такой же.       Спедак же не делает ничего из этого. Не маскируется, не прячется, не притворяется. Ему нечего скрывать, он как на ладони. Недоговаривать — не значит лгать.       Наступает минута молчания. Лаймовая сразу же вытирает с щек слезы, которые все льются и льются. Синий поник, крепко сжав ладони за спиной.       — Среди нас убийца? — спрашивает Белый, нарушая общепринятый ритуал.       — Да, — без лишних слов шепчет Бордовый и поднимает глаза на ужаснувшегося Белого.       — Но зачем ему это?       Вопрос так и остается без ответа.       — Я буду приглядывать за всеми вами, поэтому вношу новые правила: после отбоя никто не выходит из комнат. В определенное время, которое для всех будет разным, я буду проверять комнаты, так что прошу открывать дверь изнутри. В противном случае мне придется ее взломать. Но для этого мне нужен сопровождающий, для безопасности.       Бордовый смотрит на Спедака отрешенным взглядом и получает молчаливый кивок.       Вместе со всеми Человек неспешно удаляется, приобняв Лаймовую за плечи. Скорбь сближает всех.       — Она останется одна. За ней нужно особенно следить, — начинает говорить Красный, оставшись наедине с капитаном. — Серый плохо ориентируется на корабле, мне придется быть с ним. Он тоже уязвимая мишень для убийцы.       — Даже не представляю, на какие еще зверства способен этот кто-то. Но ты хорошо держишься. Тоже не представляю, как тебе это удается.       — Всякое приходилось видеть. Но это, конечно, выходит за рамки.       — Если начнется массовый психоз…       — Я помогу.       Спедак держит спину ровно, так, что, кажется, взвали на его плечи еще несколько убийств — он не прогнется. Будет смотреть в лица изувеченных трупов, оттирать кровь и куски плоти от стен, не поведя и бровью.       Кажется, он готов ко всему, что может случиться среди холодных стен космического корабля.       Но вот выключается свет, стоит лишь Бордовому ступить назад к жилому отсеку.       — Иди, отдохни, я справлюсь.       Спедак не видит, но слышит удаляющиеся шаги — его послушали.       Хорошо тем, кто может ориентироваться на корабле даже с закрытыми глазами. Ведя кончиками пальцев по стенам, Красный не спеша оказывается в администрации, где тусклый свет падает на аварийную панель управления, что еще работает. Он преподносит рацию к губам, делает вдох и останавливается.       В дверном проеме застывает Человек. Карие, почти черные глаза кажутся налитыми кровью от освещения.       Спедак выжидающе следит за ним, но так и не дожидается ничего, кроме молчания.       — Внеплановое отключение света. Прошу всех оставаться на местах до появления электричества.       Его плавный голос растекается по остальным помещениям. Тише, чем обычно, но лучше, чем ничего.       — Его надо убить, — шипит Серый почти неслышно.       — Где твоя креативность? — усмехается Спедак. — Бордовый — единственный, кто удерживает экипаж от безумия. Убьешь его — и будет гораздо сложнее.       — Зато нас он точно сведет с ума. Он действует мне на нервы с самого первого дня.       — Мне тоже.       — Так чего же мы ждем? Сейчас самое подходящее время.       Красный подходит к выходу, но Человек и не думает его пропускать. Все так же стоит как на своем, так и на месте. Отступать на полпути — не по его части. Он чувствует, будто взгляд аметистовых глаз прожигает сетчатку, но не моргает. Мнимые слабости — тоже не в его стиле.       — Иди и убей. В таком случае я тебе не помогу и прикрывать не стану.       Они так и стоят, испытывают терпение друг друга. Человеку не хватает наглости, а Спедаку — уверенности, не столько в себе, сколько в окружении. Одно неверное движение — и провал.       — Пропустишь меня? — зато уверенности хватает Красному.       — Либо мы вместе, либо никак.       — Давай хотя бы… сделаем вид, что мы что-то делаем для корабля. Мы и так слишком долго медлим. Пока я буду разбираться со светом, можешь начинать задуманное, что бы там у тебя ни было в голове.       Решив, что так будет действительно лучше, Серый таки отходит и занимает позицию ведомого. До электрощита он еще не добирался даже при свете, хотя знает его расположение. Лучше всего знает Спедак, который заворачивает за угол второй раз и уже оказывается на месте. Он смотрит в экран еще работающего планшета, одновременно используя его как фонарик.       — К столовой путь пока закрыт — кто-то ходит рядом. Тебе придется подождать.       С бурлящими чувствами внутри, Человек пытается отвлечься на стеллажи, заставленные ящиками. Красный подсоединяет планшет к электрощиту коротеньким проводом и пытается найти проблему. Провода в порядке.       Человек не может определить, что его раздражает больше — надоевшее лицо Бордового, на котором написано такое отчаяние, что его снести хочется, или же время, которое он безвозвратно теряет здесь вместо того, чтобы превращать лицо капитана в отбивную. Он, как перфекционист в некоторых вещах, не может терпеть помятость на выглаженной рубашке без скорой возможности разгладить ее. Носить такое с крутящейся в голове мыслью об этом недостатке невозможно.       Как и спокойно жить, зная, что есть помеха на корабле, которая не дает покоя. Почти. Серый берет в руки одну из коробок, изучает содержимое. В нос бьет запах пыли и как будто машинного масла. Давно он не чувствовал таких запахов — почти земных.       Спедак не соврет, если скажет, как ему нравится мучить зверя, смотреть, как он изнемогает, блуждая из стороны в сторону, как от безысходности занимает себя чем попало, лишь бы что-то было в руках. Такому свободному проявлению чувств он может только позавидовать. Ну, или почувствовать рядом с собой, упиваясь каждой секундой вместе проведенного времени.       — Долго еще? — Человек ставит коробку обратно, берет вторую, встряхивает.       — Не могу сказать. Потерпи еще немного.       Ступая как можно тише, Человек приближается к блоку электроэнергии, выглядывает из-за спины напарника и находит занятие поинтереснее.       Вместо примитивной починки или поиска причины отключения света на экране видны бесконечно бегущие коды и графа загрузки с названием: «Изменение данных». Не так должно выглядеть исправление нарушений.       Серый натягивает безумную улыбку.       Не церемонясь, он хватает напарника на горло и бьет затылком о стену, продолжая цепко держать.       — Думал, я не замечу?       Спедак все еще держит ладонь над планшетом, где вот-вот грозит нажать на кнопку аварийного включения света, за которым последует сирена срочного собрания. Он тоже улыбается, чувствуя, как кружится голова, а воздуха все меньше.       Дышать становится легче, когда Человек отталкивает его к противоположной стене, на пол.       — Я не могу позволить тебе безрассудство, — хрипит Красный, приподнимаясь на вытянутых руках.       — Тебе не повезло — я разрешаю себе все.       Человек отключает планшет от электроблока, закрывает с помощью ручного управления дверь отсека и отшвыривает планшет куда подальше. За это время Спедак, пошатываясь, уже встал на ноги, держась за ушибленный затылок.       Два зверя в одной клетке.       — Даже то, чтобы нас обоих выкинули за борт?       В тусклом свете единственной лампочки глаза Человека снова сверкают почти багровым. Как бы Красному ни хотелось прочувствовать эту ярость тоже, холодная голова всегда берет верх над чувствами, пусть и не всегда полностью. Что-то чувствовать для него — значит слышать приглушенные отголоски биения сердца сквозь толщу воды, но никогда не слышать ни слова.       Он видит, как сверкает скальпель в руке Серого.       — Мне не страшно умереть. А тебе?       Хотя, в чем-то он все же ошибается. Обволакивающий глухой звук опасности он все-таки слышит. Но тот не пугает, лишь заставляет сердце биться чаще.       Пользуясь тем, что вокруг почти кромешная тьма, ему удается увернуться от лезвия, промелькнувшего у лица. Спедак роняет стеллаж между ними, из-за чего падает и вторая полка, оглушая грохотом. Среди свалившихся вещей он не видит больше никого, но чувствует дыхание сзади, частое и шумное.       Человек не торопится — бежать им все равно некуда, сжимает окровавленные волосы на затылке Красного и тянет назад, обнажая шею.       Холодное лезвие прижимается к горячей коже, туда, где бьется пульс.       Спедак поднимает руки на уровне головы в жесте «сдаюсь».       Умереть ему не страшно.       Страшно не надышаться свежим воздухом перед смертью.       Он считает, что, если Человек не увидит сопротивления, то ему станет скучно водиться с ним. Причин убивать у него пока нет, но и рука со скальпелем не дрогнет. Но раз выбора не остается, он может только двинуть локтем в шею Серого — единственное место, куда дотянется.       Человек предчувствовал это. Он, в отличие от своего друга, не просчитывает варианты событий с точностью до малейшего движения. Он ставит себя на место других людей, перебирает варианты, как бы поступил, будучи в чужой шкуре, основываясь только на принципах, поведении и характере обладателя этой самой шкуры, и Спедак сразу оказывается как на ладони.       Его руку Серый перехватывает, заламывает и больно заводит за спину. От этого слышит сдавленное шипение, но не оно — услада для ушей.       Скальпель рассекает униформу и кожу на плече, ведет к груди неровной линией. Придавленный с одной стороны металлическими полками стеллажа, а с другой — Человеком, Спедак не находит себе места, стискивает зубы и сутулит плечи. Лезвие, словно горячая кисть, мучительно медленно одаряет его автографом убийцы.       И это Человеку нравится — чувствовать всем телом, как жертва пытается найти выход, бьется, пытается спастись и избежать смерти, еще не зная, что смерть прямо перед ней.       Линия прерывается, едва достигнув второго плеча. Красный вздергивает голову, когда скальпель шумно падает на пол, и прижимается виском к виску напарника, тяжело и быстро дышит. Человек льнет к его плечу губами, но не думает на этом останавливаться. Хватку он ослабляет, а второй, свободной ладонью ведет по свежей открытой ране, задевает ногтями воспаленную кожу и пачкается в крови, чей запах возбуждает.       Спедак почти скулит, хватается за запястье напарника и сжимает, но не для того, чтобы отстранить. Жгучая боль пронизывает все тело, от нее почти трясет, но он держится, как может, надеясь, что этого его убийце этого хватит, чтобы насытиться.       Перед глазами темнеет. Горячее дыхание на плече исчезает, вместо него — ледяная стена. Серый оставляет раненного товарища сидеть в самом углу.

𖦹𖦹𖦹

      — Ты в порядке? — громко спрашивает Бордовый, уже протягивая руку, чтобы растормошить товарища, но вовремя одергивает ее. На красной униформе он не сразу замечает кровь, как и страшную рану на груди. — О, господи…       Спедак приходит в себя медленно, открывает глаза и видит перед собой молящегося капитана. Если это — не домыслы его умершего и ушедшего в небытие сознания, значит, Человек все же оказался благоразумен.       — Как ты? — снова спрашивает Бордовый.       — Порядок, — выдыхает Красный, пытаясь подняться, но от любого движения все сковывает острой болью.       — Погоди, я помогу. Не расскажешь, что случилось?       — Я… — Спедак шипит, когда поднимается на ноги благодаря капитану, да стоит вообще благодаря ему. — Пытался включить свет, но на меня напали. Я не разглядел, кто.       Свет уже есть. У Красного не остается мыслей о том, что все за него уже сделал Серый. Становится жутко от того, что он сделал еще.       — Остальные в порядке?       — Да. Напуганы, но целы.       — И Серый… тоже? — с какой-то непонятной долей наивности и беспокойства гораздо тише спрашивает Спедак, словно хочет, чтобы его не услышали.       — О, да, он тоже. Он вроде бы должен быть у себя. Он тебя подлатает. Вообще, хорошо, что ты выжил, друг мой. Тебе повезло.       Спедак останавливается, поняв, что его ведут не в жилой отсек, что было бы несколько нелогично. Раненного и окровавленного обычно не уводят лежать в его каморке. Но пока не поздно, пока до медотсека осталось только повернуть налево из столовой, он тянет капитана в другую сторону, насколько хватает сил.       — Брось, я в порядке, зашивать меня не нужно.       — Ты посмотри на себя! Столько крови! Тебе нужна медицинская помощь.       Он и сам не до конца понимает, почему опасается медотсека так же, как маленький мальчик — кабинета зубного врача. Но последнее, чего ему сейчас хочется — смотреть в глаза Человеку.       В этой ситуации Красный бессилен. Тянут его прочь от комнаты, открывают дверь. Он чувствует себя дворовым котенком, которого потащили купаться, чтобы смыть блох. Вроде бы необходимый этап, с которым, тем не менее, не хочется иметь дела.       Дверь подозрительно быстро открывается. Бордовый буквально затаскивает за собой Красного.       Человек отвлекается от заполнения бумаг — простой формальности — и смотрит на вошедших вместе с Лаймовой, которой выдавал успокоительные.       — Ого. Кто тебя так? — первым спрашивает Серый, и слова его царапают по живому, но уже не физически. Лаймовая закрывает рот рукой от удивления.       — Убийца воспользовался отключением света, поэтому Красный не знает, кто это был, но… Хорошо, что он остался жив, — говорит за Спедака Бордовый и поворачивается к нему. — Даже не знаю, что бы мы делали без тебя.       — Ему же срочно нужна помощь! — восклицает Лаймовая и, спешно забрав две коробочки с препаратами, уходит из медотсека, и уже скрывшись за дверью, кричит: — Спасибо! За лекарства.       Это вызывает у Человека легкую улыбку, которая сразу же пропадает.       За ней, за дверью, скрывается и Бордовый.       Спедак встречается с Человеком взглядом, который будто бьет высоковольтным напряжением. Он так и стоит там, где оставил капитан, не решаясь сделать и шага навстречу. Давно он не ощущал себя именно так — маленьким, немощным и крохотным среди других.       Но Человек смелее. Оставив бумаги и дела как есть, он подходит ближе, неторопливо, как пес на незнакомой территории, разнюхивая. Напарник встречает его все более недружелюбным взглядом исподлобья. Это почти его личное поражение, именно тот случай, когда расчет оказался бессилен.       Для Красного это удар ниже пояса. Он чувствует, как разрастается гнев внутри.       Рана уже будто бы и не болит, но от присутствия Серого рядом хочется сжаться и спрятаться.       Хочется спросить очень многое. Спедак затаивает для этого дыхание и изучает лицо напротив, кажущиеся почти черными глаза, гладкую кожу и аккуратный нос, который еще не ломали — большая жалость. Но сказать ему не дают. У Человека другие планы.       Он невесомо водит подушечками пальцев по впалой щеке напарника, касается бледных губ своими.       Множащаяся в груди злость вперемешку с обидой сваливается куда-то ниже, затягивается тугим узлом, почти нестерпимо, и Красный просто позволяет этому быть. Позволяет губительным чувствам охватить с головой, отчего тянется к воротнику серой униформы и сжимает так сильно, как может, целует, сколько хватит воздуха.       Кажется, в груди прожигает дыру. Спедак тянет напарника к стене, больно ударяет о нее головой, так, что слышен глухой стук, на что Серый никак не реагирует, лишь притягивает за бока к себе ближе и оставляет руки там.       — Почему ты не убил меня? — в сущих миллиметрах от горячих губ напарника шепчет Красный.       — Слишком очевидные вопросы ты задаешь.       Ладони Человека проходятся по рельефной коже, опасливо останавливаются у самого края пульсирующей раны и отстраняются от нее, как от огня. Красный чувствует жар, как часто бьется сердце напарника, как внутри становится тесно от всех-всех чувств, настолько опьяненный запахом крови, но не может сосредоточиться на этом из-за боли.       Он сдается и отстраняется.       — Надо что-то делать… с этим.