Глава 2. Первый месяц
5 июля 2025 г., 12:24
Примечания:
The National — "About Today"
«Самые громкие конфликты рождаются из мелочей, которые мы боимся озвучить.»
Шумный фен бесил Арсения со второго дня. Это был не просто фен — это был мини-реактивный двигатель, громкий, визжащий, с каким-то одержимым турбо-режимом. Работал он ровно в те моменты, когда Арсений только садился завтракать. Семь пятнадцать утра. Яичница на сковородке. В наушниках — новости на фоне. И тут из-за стены: ВВВЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ! Фен. Арсений сидел на кухне, склонившись над чашкой, и мысленно пытался вспомнить: он это слышит третий день подряд? Или четвёртый? Он не был уверен. Но знал, что прямо сейчас, в этот момент готов встать, зайти к Антону и всунуть этот грёбаный прибор ему в жопу. Но не встал. Только выдохнул, мрачно уставился в тарелку и жестоко отрезал кусочек омлета, будто тот виноват.***
Антон не понимал, в чём проблема. Он вставал позже Арсения — логично, он студент. Его пары начинались в девять, иногда позже. Он не мешал, не шумел, даже кофе себе делал через день, чтобы не пачкать плиту. Ну да, фен. Ну да, шумный. Ну а что, в холод выходить с мокрой башкой? Арсений вообще ничего не говорил. Просто смотрел. Так, что у Антона всё внутри съёживалось.***
Постепенно они начали жить рядом. Не вместе, не сообща. Рядом. Как две параллельные линии, которые никогда не пересекутся. У каждого был свой распорядок. Свои привычки. Своя кружка. Свои зоны: «это моё», «туда не лезь», «не трогай полотенце». Антон однажды сожрал йогурт Арсения. Он не знал, что он Арсения. Там ничего не было подписано. Просто банка в дверце холодильника, рядом с горчицей и каким-то подозрительным паштетом. Утром Арсений стоял у холодильника с открытой дверцей. Лицо — как бетонная стена. В руке — ложка, на кончике которой нет йогурта. Он оглянулся, посмотрел на Антона, который грыз сухарь на кухонной табуретке, и спокойно спросил: — Ты съел йогурт? — Я?.. — Антон глотнул. — Ну. Может быть. А что? — Он был моим. — А, бля, сори. Я не знал. Оно там стояло, просто… — Просто ты взял и сожрал? Антон пожал плечами. — Я куплю новый. Ну, господи. Арсений захлопнул холодильник так, что бутылки внутри звякнули. Он ничего больше не сказал. Просто сел, включил ноутбук и запил всё горьким апельсиновым соком. Без йогурта на завтрак. Без эмоций. Антону стало не по себе, хотя он сам не понял — из-за чего сильнее: из-за йогурта или из-за этого взгляда, в котором было не раздражение даже, а какая-то… хрупкая тишина.***
Они начали подписывать продукты. На сыре было написано «А», на колбасе — «Антошка», на йогуртах — «НЕ ТВОИ». Хуже всего было, когда Антон однажды написал «твоё говно» на контейнере с курицей. Это была шутка. Ну, как он думал. Он смеялся, когда лепил стикер. Но потом увидел, как Арсений вечером молча выкинул контейнер в мусор. — Это же была шутка… — тихо сказал он, почти виновато. — Ага, весело, — отрезал Арсений. И всё. Молчание. На кухне снова было слышно только капли из крана и крик детей во дворе.***
Раздражение копилось. Антон оставлял полотенце на диване в зале — Арсений забрасывал его обратно в комнату. Арсений забывал смывать пену после бритья с раковины, потому что постоянно куда-то спешил — Антон тихо вытирал её. Антон рисовал на полу, загораживая проход — Арсений однажды наступил на холст, брошенный сохнуть, и порвал его ботинком. — Ты ахуел?! — Это ты свои хуйни раскидываешь по всему коридору! Оба перешли на то, что называется «молчаливая вежливость». — Привет. — Привет. — Можно? — Угу. И всё. Ни одной фразы больше. Только взгляд — ледяной. Или, наоборот, такой усталый, что даже злиться не хотелось.***
Прошёл месяц. Казалось, всё должно было либо наладиться, либо разойтись. Но ничего не происходило. Они оба оставались на своих местах. В квартире с двумя комнатами, одной кухней и кучей немытых кружек. И вот однажды Арсений вернулся домой поздно. Усталый, с чертежами в руке, которые надо было править. В офисе он вцепился в горло какому-то дизайнеру, а потом поехал к клиенту, у которого пахло псиной и фикусом, и только сейчас — в девятом часу — он наконец вернулся. Он открыл дверь тихо. Свет в коридоре не горел. На кухне было пусто. В комнате Антона — тоже. Арсений прошёл мимо, в свою спальню, и только потом услышал лёгкий хриплый звук. Похожее на сопение. Он вернулся. Антон спал на диване. В зале. Он не включил свет, не задернул шторы. На нём были шорты и старая толстовка, одна кисточка всё ещё торчала из пучка на голове. Он спал, уткнувшись лицом в подушку, наполовину поджав колени, как будто замёрз. Лицо у него было полностью спрятано в подушкой. Только волосы — торчком. Из-под одного плеча виднелась линия позвоночника. И всё казалось каким-то детским. Арсений застыл. Он стоял, прижавшись спиной к косяку, и смотрел. Что-то сжалось внутри. Не жалость. Не забота. Что-то странное. Слабое. Мягкое. Он подошёл к креслу, снял с него плед, беззвучно развернул его и накинул на Антона. Осторожно. Чтобы не разбудить. Чтобы не потревожить вот это бессмысленное, беззащитное существо, которое весь день называло сыр «моим», потом «твоим», потом снова «нашим». Он задержался на секунду. Смотрел на макушку, на открытую ладонь, на всё это существо, которое ему казалось таким раздражающим. А в данный момент— не казалось. Потом развернулся и ушёл в комнату. Закрыл за собой дверь. Долго лежал, глядя в потолок, и не понимал: почему так странно на душе?
