Scintilla.Procella.Insania

Хикари с трудом разомкнула слипшиеся веки. Каждое движение отдавалось болезненной судорогой по всему телу, взрываясь особенно яростно в затекших конечностях. Она попыталась приподняться, опираясь на дрожащие руки, но острая, пронзительная боль в запястье оборвала ее слабую попытку. Рука, закованная в холодный, блестящий металл наручника, крепко держалась за резную, массивную спинку кровати.Тщетно подергав сковывающую сталь, ощущая, как она врезается в воспаленную кожу, Хикари откинулась назад, равнодушно наблюдая, как багряные, дорогие простыни двуспальной постели медленно впитывают остатки слез – горьких, обжигающих слез отчаяния и безысходности. Больше не было ни желаний, ни сил бороться. Лишь тупой, пустой взгляд, устремленный в стену собственной комнаты. Все здесь кричало о былой, счастливой жизни, казавшейся сейчас осколком чужого сна. Массивный стол из темного, полированного дерева, заваленный разбросанными школьными тетрадями, настольными играми.Пестрые плакаты любимых рок-групп, когда-то вдохновлявшие ее на новые свершения, теперь казались насмешкой над ее нынешним состоянием. Забытый тренажер в углу, символ ее былой энергии и стремления к совершенству, покрылся тонким слоем пыли. Даже игровая приставка, манящая в яркий, захватывающий мир видеоигр, не могла сейчас пробудить в ней ни капли интереса. Все эти вещи, когда-то наполнявшие ее жизнь смыслом и радостью, теперь давили своим молчаливым укором. Даже сейчас, в этом оцепенении, в этом мрачном забытье, Хикари знала, кто был ее "спасителем", хотя и не видела его лица. Она чувствовала его присутствие, словно холодный ветер, проникший в ее укрытие. Время потеряло свою ценность, минуты и часы слились в единое, бесчувственное болото, тянувшее ее на дно. Резкий скрип распахнувшейся двери нарушил гнетущую тишину, словно треснувшее стекло, окончательно разрушая хрупкий покой. В комнату ворвался Вакаса. Длинные, светлые волосы, собранные в привычный, небрежный хвост, обнажали его волевое, угловатое лицо, с проступающими скулами. На нем были надеты спортивные темно-серые штаны и простая футболка, подчеркивающая его жилистое телосложение – его неизменный, практичный образ. И, как всегда, в уголке рта торчала палочка от данго, словно нелепый символ его беззаботности. В руках он держал поднос с дымящейся едой, от которой поднимался слабый, аппетитный аромат. Встретив пустой, отстраненный взгляд Хикари, он с сочувствием, но без лишних слов, присел на край кровати, пружиня матрасом под своим весом. — Ну что?… Может, мать твою, расскажешь, что вы там натворили? – произнес он нарочито грубо, пытаясь пробить броню ее отчаяния. Слова Вакасы тонули в густом тумане, окутавшем сознание Хикари, словно отдаленное эхо в глубокой пещере. Разум отказывался воспринимать реальность, вязнув в омуте боли и утраты. Не в силах сфокусироваться, она продолжала сверлить взглядом стену, словно пытаясь найти в ее безмолвной поверхности ответ на мучительные вопросы. — Хикари! — Вакаса с силой, но без злобы, встряхнул ее за плечи, предварительно поставив поднос на прикроватную тумбочку, опасаясь пролить содержимое. Его прикосновение было одновременно грубым и осторожным, словно он боялся ее сломать. Хикари вздрогнула от резкого прикосновения, как от удара током. Впервые за долгое время, зрение сфокусировалось, и перед ее глазами появилось обеспокоенное лицо Вакасы. Его обычно беззаботные глаза сейчас были полны неприкрытой тревоги. Этот взгляд, полный сочувствия и одновременно требовательности, заставил что-то дрогнуть внутри нее. Тяжесть, словно каменная плита, давила на грудь, мешая дышать. "Рассказать…?" – пронеслось в голове болезненным эхом. Рассказать Вакасе? Ему, который всегда был ее другом, поддержкой и опорой? Ему, который увидел ее в самый мрачный момент и не отвернулся? Но как? Как описать тот кошмар, ту боль, ту потерю, которые разрывали ее на части? Как рассказать о том, что ее лучшие друзья мертвы или почти мертвы? О том, что Санзу взял на себя вину за убийство Кисаки, чтобы защитить ее? О том, что она сама чуть не лишила себя жизни, не выдержав груза вины и отчаяния? Мысли метались в голове хаотичным вихрем. Страх сковал ее разум, парализуя волю. Страх перед тем, что Вакаса увидит ее сломленной, слабой, ничтожной. Страх перед тем, что он не поймет. Страх перед тем, что он перестанет ее уважать. Страх перед тем, что он… оттолкнет ее. Она снова отвела взгляд, не в силах выдержать его проницательный взгляд. Слова застряли в горле, превратившись в болезненный ком. Молчание давило, словно тонны свинца, погребая под собой остатки надежды. Вакаса вздохнул, заметив ее состояние. Он медленно высвободил ее плечи из своей хватки, отстранившись. На мгновение в его глазах мелькнула тень разочарования, но она тут же исчезла, сменившись пониманием. Он поднялся с кровати и подошел к окну, задумчиво уставившись на осенний пейзаж за стеклом. — Знаешь, Хикари, — медленно произнес он, не оборачиваясь, — я не знаю, что с тобой случилось. И ты не обязана мне рассказывать. Я просто… вижу, что тебе плохо. Очень плохо. И мне не нравится видеть тебя такой. Он замолчал, словно подбирая слова. Хикари чувствовала его взгляд спиной, ощущая, как тепло его присутствия постепенно заполняет комнату, рассеивая мрак. — Независимо от того, что произошло, помни, что ты не одна, — продолжил он, наконец повернувшись к ней. — Я здесь. И я никуда не денусь. Девушка кивнула и продолжила пялиться в стену.Вакаса не сдавался.Он решил подобраться с другой стороны: —Санзу сбежал? Слово «Санзу» пронзило тишину, будто лезвие, вонзившееся прямо под ребра, холодное и точное. Хикари содрогнулась, ее тело сжалось в инстинктивном, болезненном комке, словно пытаясь защитить уязвимую сердцевину. Плечи затряслись в немом, прерывистом спазме — не плач, а физиологическая судорога горя, которое было слишком велико для слез. Это был единственный, красноречивый ответ, крик души, вырвавшийся наружу помимо ее воли. Вакаса увидел. Его взгляд, острый и привыкший читать язык тела в уличных стычках, уловил эту краткую, смертельную судорогу, пробежавшую по ее спине. Этого было достаточно, чтобы понять — сердце бури бьется где-то там, рядом с именем ее лучшего друга. Но этого было мало, чтобы разглядеть весь кошмарный ландшафт, всю чудовищную сумму потерь и вины, похороненную в ее молчании. — Черт с тобой, — выдохнул он тихо, сдавленно, и в этих словах звучала не злость, а бессильная усталость, обращенная больше к самому себе, к своему неумению пробить эту стену. — Ешь. Пей. Он грубо, но с неожиданной бережностью подвинул поднос так, чтобы он оказался в зоне досягаемости ее свободной руки. Взял ложку, сунул ей в холодные, белые пальцы. Пальцы Хикари безвольно обхватили черенок, будто это был не столовый прибор, а тяжелый, неподъемный груз. Она медленно, с видимым усилием, поднялась, опираясь локтем пристегнутой руки о матрас. Первый глоток горячего мисо-супа обжег губы, язык, гортань — болезненно, почти невыносимо. Но это было ощущение. Реальное, ясное, вырывающее из ваты онемения. Соленый бульон смешался со слезами, которые, наконец, нашли выход, прокатившись горячими дорожками по щекам и капнув в пиалу. Вакаса молча наблюдал, как она ест. Не с аппетитом, а с механической, животной покорностью, потому что ее заставили. Его взгляд, тяжелый и обеспокоенный, скользнул вниз, к розовому меховому ободу наручника, к коже под ним — воспаленной, с яркой, багровой полосой и ссадинами, где она инстинктивно дергала рукой. —Я не сниму это, — проговорил он твердо, голос низкий, лишенный привычной иронии. Он говорил словно не с ней, а с опасным, раненым зверем, которого нужно удержать любой ценой. — Пока не буду на все сто уверен, что ты не прыгнешь в окно, едва я освернусь. Ненавидь меня, если хочешь. Мне, в общем-то, плевать. Он поднялся с кровати, кости слегка хрустнули. Постоял мгновение в нерешительности, глядя на ее сгорбленную спину. —Спи. Завтра… — он запнулся, словно понимая пустоту этого обещания. — Завтра поговорим. Или не поговорим. Но ешь. Это не обсуждается. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Хикари осталась одна. Гулкая тишина комнаты, обычно наполненной музыкой или ее собственным смехом, теперь давила, как вода на большой глубине. Холодок дешевого металла на запястье был якорем, привязывающим ее к реальности, от которой она так отчаянно хотела сбежать. Во рту оставался привкус соли и рыбы, но на душе — вкус медной крови, страха и холодной стали. Она подняла руку, разглядывая наручник. Розовый, потертый мех, криво пришитый к тонкой, уже слегка погнутой стальной дуге. Хлипкий замочек, больше похожий на игрушку. Словно Вакаса стащил его из какого-то сомнительного секс-шопа или борделя — первое, что попалось под руку в панике. Игрушка для развлечений с его мимолетными пассиями. Хикари поморщилась от внезапной, острой волны брезгливости и стыда. Он взял их не для настоящего плена, а для своего спокойствия, для иллюзии контроля. Он, в своей прямолинейной братской любви, не понимал, что удерживало ее здесь не это дешевое украшение, а тяжесть его взгляда, отчаяние в его голосе, немой страх потерять ее, читавшийся в каждом его движении. И это понимание, этот груз его любви, разъедал ее изнутри ядовитей, чем любая ненависть. Часы тянулись, сливаясь в одну беспросветную, темную массу. День окончательно сдался, уступив место глубокой, беззвездной ночи. Дом затих, погрузившись в сон, которого была лишена она одна. Хикари лежала на спине, уставившись в темноту потолка, где свет фонарей с улицы рисовал бледные, плывущие узоры. И в этой темноте, в гробовой тишине, в ее сознании, медленно, со скрежетом, как ржавый, давно не использованный механизм, начало что-то щелкать. Тупая, всепоглощающая боль отступила на шаг, уступив место холодной, острой, почти хирургической концентрации. Она не могла оставаться. Не могла видеть каждый день этот немой вопрос в его глазах, это напряжение в его плечах. Не могла ждать, пока правда, как труп, всплывет из темных вод и раздавит его своим весом вместе с ней. Ее смерть теперь стала бы не избавлением, а еще одним, последним и самым жестоким предательством. Сначала она предала его доверие, совершив убийство. Потом позволила Санзу предать себя, взяв вину. Теперь, умерев, она предала бы Вакасу, его отчаянную попытку ее спасти. Цикл нужно было разорвать. Боль — принять. Жить — через силу. Она села на кровати. Наручник глухо брякнул о деревянную спинку, зловещим эхом отозвавшись в тишине. Она ощупала замок пальцами свободной руки. Примитивная защелка, подпружиненный штифт. Дешевка. Ерунда. Но Вакаса предусмотрительно вытащил все шпильки из ее волос, убрал со стола скрепки, ножницы, даже острый кончик декоративной броши. Он думал обо всем. Или почти обо всем. Ее взгляд упал на штаны, скомканные на полу. Не просто штаны. Внутренний, потайной карман, крошечный, почти неощутимый шов. Там лежали его ключи. Тот самый холодный, простой ключ от квартиры Санзу и смешной брелок в виде покемона, который она ему подарила в далеком, беззаботном детстве. Вчера, в помутнении, она не думала о них. Не думала о его вещах, которые он доверил ей. Не думала о Вакасе. Не думала о том, что теперь ждет самого Санзу. Она думала только о боли, о темноте, о тишине. И ощущала себя чудовищной эгоисткой. Полной дурой, позволившей вспышке ярости, этому черному, всепоглощающему импульсу, взять верх над разумом. Теперь она все так же не хотела жить. Но поняла, что ее смерть сделает только хуже. Больнее. Глубокие раны станут смертельными. Поэтому нужно было терпеть. Выносить эту адскую тяжесть. Ради него. Ради Санзу. Жить, чтобы однажды, может быть, искупить. Острая, живая боль в груди, при мысли о нем, не отпускала. Но теперь она не парализовала. Она вела. Давала направление, точку на карте безысходности. Хикари наклонилась, подтянув пристегнутую руку к самой спинке кровати, к месту, где дуга наручника крепилась к цепи. Цепь была тонкой, декоративной, звенья слабыми. Вакаса не учел одного. Или учел, но недооценил. Он все еще видел в ней свою маленькую сестренку — дерзкую, умеющую дать сдачи, но в глубине души хрупкую. Он не видел ту силу отчаяния, что ковалась сейчас в ее душе, готовую на любое самоистязание ради призрака свободы. Она свободной рукой крепко обхватила дугу наручника, пристегнутого к кровати. Вдох. Выдох. Затем, сжав зубы до хруста, она резко, со всей силы рванула пристегнутую руку на себя. Ослепительная, белая вспышка боли пронзила запястье. Металл впился в воспаленную кожу, выступила кровь. Ее стошнило от внезапного шока, в глазах помутнело. Но она не отпустила. Еще. Второй рывок, отчаяннее, яростнее.Тонкая цепь натянулась, звенья заскрежетали. Хикари закричала — негромко, хрипло, заглушая крик в подушку. Последний. Она собрала все, что осталось — всю ярость, всю боль, всю вину — и рванула с таким отчаянием, будто отрывала себе руку. Тонкое звено у основания цепи не выдержало. Раздался сухой, звонкий звук, и цепь разорвалась. Она сидела, тяжело дыша, прижимая окровавленное запястье к груди. Свобода пришла не облегчением, а новой, пульсирующей болью. Обруч с розовым мехом все еще болтался на руке, как клеймо, как насмешка. С ним она разберется позже. Сейчас нужно было двигаться. Бежать. Не к забвению, а к. К последнему месту, где еще витал его дух. Свобода ударила в голову, как дурман, затуманивая мысли, оставляя лишь инстинкты. Она натянула штаны поверх пижамных шорт, накинула первый попавшийся темный, просторный худи, скрывающий фигуру. В карман — ключи, немного мелочи из кошелька, лежавшего на тумбочке. Ни телефона. Ни записок. Только тишина и намерение. Она прислушалась, затаив дыхание. Дом спал. За стеной — тяжелое, ровное дыхание Вакасы. Он вымотался, его сон был глубже обычного, но все же чутким. Каждый шаг нужно было рассчитывать. Как тень, она скользнула в коридор, избегая лучей света из окна. Каждая скрипучая ступенька лестницы была минным полем. Она помнила их все. Шаг в сторону, давление на перила, чтобы сместить вес… Дверь на улицу открылась беззвучно, благодаря капле масла, которое она когда-то, в другой жизни, капнула на петли. Ночной воздух ударил в лицо ледяным, очищающим пощечиной. Она не оглянулась. Не могла. В спину ей горел образ брата, спящего в тревожном сне, и этот образ гнал ее вперед, прибавляя боли. Ее ноги, будто помня дорогу сами, понесли ее по спящим улицам. Фонари отбрасывали длинные, уродливые тени. Мир сузился до тротуара под ногами и цели впереди. Ни полиции, ни Томана, ни будущего, ни прошлого. Только запах ночного города — пыль, холодный асфальт, чужой дым — и ключ, впивающийся в ладонь в кармане. Квартира Санзу находилась в безликой, серой многоэтажке на отшибе. Лифт гудел, поднимаясь медленно, будто нехотя. Каждый этаж, отмеченный мягким динь, отдавался в висках пульсацией. Пятый. Пустой, длинный коридор, освещенный тусклыми, моргающими лампами дневного света. Дверь 507. Последний рубеж. Ключ вошел в замок с тихим, хорошо смазанным щелчком. Она повернула его. Замок поддался с глухим, покорным стуком. Дверь отворилась внутрь. И запах ударил в ноздри, сбив с ног сильнее, чем боль в запястье. Не просто его запах. Это была странная, стерильная смесь. Резкий, химический аромат дешевого стирального порошка с отдушкой «горный воздух». Тонкая, едва уловимая нотка антисептика, будто кто-то недавно мыл полы. И только где-то в глубине, под этим слоем чистоты, пряталось слабое, почти угасшее эхо него: следы его одеколона, табака, просто присутствия. Но это эхо тонуло в общей атмосфере заброшенности, в болезненной, нарочитой чистоте, словно квартиру готовили к сдаче или… к обыску. Свежесть была могильной. Темнота внутри была абсолютной, густой, почти осязаемой. Тишина — настолько оглушительной, что в ушах начался высокий, тонкий звон. Хикари переступила порог, закрыла дверь за спиной, прислонилась к ней. Прохладная, гладкая поверхность дерева была единственной реальной точкой опоры. Ноги подкосились, и она медленно, как в замедленной съемке, сползла на прихожую плитку, холодную и пыльную. Она была в его логове. В святилище, куда он редко пускал даже ее. Здесь были его следы: потертость на полу у дивана, где он ставил ноги, едва заметная царапина на косяке. Но его самого, его тепла, его голоса, его спокойного, насмешливого взгляда — не было. Он стер себя. Взял ее грех, ее горящую, окровавленную ношу и надел ее на себя, как терновый венец. И теперь он где-то там, один на один с последствиями ее импульсивности. Наручник с розовым мехом остался там, в прошлой жизни, в комнате детства. Но новые цепи — из расплавленной вины, ледяного страха, любви, что стала ядом, и потерь, что кричали в тишине, — сомкнулись вокруг ее сердца, сдавили его в стальной хватке, от которой не было ключа. Побег состоялся. Физически она сбежала. Но от себя, от этого нового внутреннего пейзажа, состоящего из руин, бежать было некуда. Она знала, что Вакаса найдет ее. Он не дурак. Он знал ее слишком хорошо. Он проверит это место одним из первых. И тогда… тогда, возможно, в этом чужом, стерильном воздухе, среди призраков Санзу, у нее найдутся слова. Или силы их вынести.

***

Прошло три дня, превратившиеся в болезненное забытье в стерильной квартире Санзу. Хикари не выходила из неё, почти не двигалась, застыв в углу гостиной, обхватив колени и устремляя взгляд то на дверь, словно ожидая его возвращения,то на кольцо,подаренное им.Она пила воду прямо из-под крана, не в силах заставить себя поесть. Кислый запах порошка и антисептика стал неотъемлемой частью её существования. Запястье, поврежденное разрывом цепи и металлическим ободом наручника, она перевязала обрывком ткани от его старой футболки, найденной в корзине для белья. Ткань хранила слабый, призрачный запах Санзу, ставший её талисманом. Выключенный телефон, захваченный в день побега, лежал рядом. Она включала его лишь раз в сутки на пять минут, находя там десятки пропущенных вызовов от Вакасы и сообщения – сначала гневные, затем испуганные, а после – умоляющие. Она не читала их все. Было и одно сообщение с неизвестного номера: «Завтра. 23:00. «Yozakura», Роппонги. Не опаздывай. Р.». Ран Хайтани. И вот она стояла перед массивной черной дверью клуба «Yozakura» в самом сердце ночного Роппонги. Её отражение в полированном металле казалось чужим: бледное лицо с лихорадочным блеском запавших глаз, темные круги под ними, словно синяки. Длинные белые волосы, обычно ухоженные и яркие, теперь стали тусклыми и были собраны в небрежный хвост, отдельные пряди прилипли ко лбу и шее. На ней был тот же темный худи, пропахший пылью и тоской, и штаны с потайным карманом, на ногах – потрепанные кеды. Среди гламурной и сверкающей толпы, ожидавшей входа, она выглядела призраком, обломком с другой, грязной планеты. Дверь открылась без стука, словно её ждали. В лицо ударила волна басовой музыки, смешанной с гулом голосов и звоном бокалов. Её встретил не вышибала, а сам Ран Хайтани. Он, как всегда, был безупречен в дорогом пиджаке и с холодной улыбкой на губах. Его острые, как скальпели, глаза мгновенно оценили её состояние, задержались на самодельной повязке на запястье и грязи под ногтями. — Внушительный вид, — произнес он без эмоций, пропуская её внутрь. — Король ждет. Не заставляй его скучать. Он повел её не в основной зал, а по узкому, слабо освещенному коридору в глубине клуба. Стены здесь были из необработанного бетона, музыка приглушалась, превращаясь в далекий гул. Воздух был пропитан холодом, металлом и дорогим табаком. Каждый нерв в её теле натянулся, как струна. Хикари не была трусихой и не раз сражалась с бандюками, стояла против целых отрядов. Но Изана представлял собой другую категорию опасности – не грубую силу, а холодную, расчетливую тьму, способную сломать не только кости, но и разум. В конце коридора стояла массивная дубовая дверь. Ран постучал раз и открыл её. Комната оказалась просторной, но аскетичной: большой черный кожаный диван, минималистичный стол из черного дерева, бар с редким алкоголем. Главным элементом был вид – стеклянная стена, открывающая панораму ночного Токио, море огней, кажущееся игрушечным и бездушным. Перед окном, спиной к ним, стоял он. Изана Курокава. Невысокий, но с осанкой, делавшей его центром гравитации в комнате. Когда он медленно обернулся, свет города высветил из полумрака черты его лица: идеальные, почти кукольные, и совершенно пустые глаза. В них не было ни любопытства, ни злобы, ни интереса – лишь ледяная, всепоглощающая пустота. Рядом с диваном, с видом полнейшей скуки, развалился Риндо Хайтани, жуя жвачку. В углу, сливаясь с тенью, стоял еще один человек – высокий, мощный, с лицом, скрытым длинными светлыми волосами и медицинской маской. Какучо. Его молчаливое присутствие ощущалось как давление на грудь. — Хикари-тян, — голос Изаны был тихим, мелодичным и от этого еще более жутким. Он не делал шага навстречу. — Как мило, что ты пришла. Хотя твой вид… оставляет желать лучшего. Не похоже, что тебе рады дома. Она не ответила, сжала кулаки в карманах худи, ощущая в ладони ключ от квартиры Санзу, дающий ей точку опоры. — Скажи… ты правда думаешь, что будешь хоть капельку нам полезна? Наша организация превышает уровень, разрешенный для детей. Хикари подняла подбородок. Её хриплый от молчания голос не дрожал. — Разве не вы так отчаянно желали, чтобы я присоединилась к вам? Изане явно не понравилась колкость. Его губы скривились, но глаза оставались холодными. — Я вступаю в Поднебесье. Полностью. Безоговорочно. Мои навыки, мой отряд, что от него осталось, моя лояльность – ваши, — она сделала паузу, вбирая воздух в легкие. — Но вы помогаете мне вытащить Санзу Харучие из тюрьмы. Или, как минимум, сделать так, чтобы срок был минимальным. Тишина в комнате стала густой, как смола. Риндо перестал жевать жвачку, Какучо не пошевелился. Изана смотрел на нее, и его пустой взгляд стал тяжелее свинца. — Ты… ставишь мне условия? — произнес он так тихо, что слова едва долетели до нее, но в них была концентрация ледяной ярости, от которой по спине Хикари пробежали мурашки. Он сделал шаг вперед, и между ними осталось не больше двух метров. — Ты, жалкая сошка, приползшая сюда с разбитым сердцем и грязными кедами, смеешь диктовать свою волю Королю? Атмосфера наэлектризовалась. Адреналин разлился по телу – не страх, а готовность. Она не отступила и встретила его взгляд, вцепившись в эту пустоту своим, полным боли и решимости. — Это не диктат, а цена. Моя цена. Без Санзу я для вас никто – просто еще одно сломленное тело. Со мной вы получаете командира, у которого есть причина сражаться до конца. Причина, которую вы дадите. — Причины – для слабаков, — отрезал Изана, но в его голосе прозвучала задумчивость. Он ненавидел эмоции, презирал их, но умел использовать в других. Неожиданно вмешался Риндо, не изменив позы, лишь лениво взглянул на Изану. — Босс, она не совсем дура. Санзу Харучие – не последний парень в Томане. Его уважают. Иметь такого человека в долгу… даже через посредника, — он кивнул в сторону Хикари, — может быть полезно, когда он выйдет. Ран, стоявший у двери, прислонился к косяку, скрестив руки и согласно кивнул брату. Изана медленно перевел взгляд с одного брата на другого, потом снова на Хикари. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в пустоте глаз что-то вычисляло, взвешивало. — Преступление и наказание, — произнес он, и эти слова прозвучали как приговор. — Ты хочешь вступить в наш круг? Пройти посвящение, состоящее из двух частей. Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Преступление. Сегодня же, до рассвета, ты и Какучо, — он кивнул в сторону угла, где тень пошевелилась, — совершите кое-что. Небольшое хулиганство. Похищение одного человечка.Ты будешь участвовать. Активно. — Наказание. За твою наглость, за твои условия, за то, что осмелилась смотреть мне в глаза. Его исполню я лично. Ты примешь его без звука. Если выживешь и не сломаешься – твои условия будут рассмотрены. Хикари почувствовала, как холодеет все внутри. Это была ловушка – избиение от Изаны могло быть смертельным. Но отступать было поздно. Она видела в его взгляде – он надеялся, что она откажется, что сломается сейчас. Это было испытание. Она распрямила плечи, и её голос прозвучал глухо, но четко: — Договорились. Преступление развернулось, словно в кошмарном, лихорадочном сне. Какучо был машиной – молчаливой, эффективной и безжалостной. Они настигли свою цель в темном подземном гараже. Хикари, повинуясь холодным, односложным указаниям Какучо, блокировала выход. Когда перепуганный толстяк попытался бежать, она, действуя на автомате, подставила ему подножку. Звук его падения, хриплый всхлип – все это отпечаталось в памяти. Какучо набросил мешок на голову жертве, скрутил руки. Его бесстрастные глаза за маской на мгновение встретились с взглядом Хикари. Ни одобрения, ни порицания, лишь констатация факта – она стала соучастницей. Наказание ожидало её на заброшенном складе в промзоне. Братья Хайтани привезли её туда с лицами, тронутыми необычной серьезностью. Ран молча вручил ей бутылку воды и тюбик спортивной мази. Склад был огромен, напоен мраком, пропитан ржавчиной и сыростью. Единственный источник света – одинокая, мерцающая жёлтая лампа под потолком, отбрасывающая длинные, пляшущие тени. Посреди бетонного пространства стоял Изана, снявший пиджак. На нем была лишь простая черная майка, обнажающая жилистые, мускулистые руки. В руках он держал не биту или трубу, а… тренировочную тонфу – пару деревянных палок, инструмент, требующий мастерства и контроля. Контроля над болью, которую он собирался причинить. — Становись, — его голос эхом раскатился под сводами. Хикари вышла в световой круг под лампой, сбросила худи, обнажив темную спортивную майку. Во взгляде не было вызова, лишь закаленная, окаменевшая решимость. Изана не медлил. Первый удар тонфой пришелся по ребрам сбоку – не сокрушительный, а точный, пронизывающий. Боль, острая и жгучая, взорвалась в боку, выгнав воздух из легких. Хикари проглотила стон, лишь тяжело всхлипнув, и пошатнулась. — Не падать, — прозвучал его ледяной голос. Второй удар – по бедру, третий – отбит предплечьем, которое немело от боли. Изана двигался с пугающей, почти балетной грацией. Он не избивал в ярости, он исполнял наказание. Каждый удар был выверен, направлен в крупные мышечные группы, в места, где боль максимальна, но риск смертельного повреждения (если он хотел её сохранить) минимален. Он бил, чтобы причинить страдание, а не убить… пока. Щека. Коленная чашечка. Солнечное сплетение. Хикари теряла счет ударам. Мир сузился до жёлтого света, до свиста дерева в воздухе, до взрывов белой агонии в теле. Она падала на колени, её рвало жёлчью. Изана ждал, пока она снова поднимется, иногда помогая, дергая за руку, и бил снова, когда она едва стояла. — Ради него? — шипел он в ухо, когда девушка в очередной раз оказалась на четвереньках, его дыхание было ровным, холодным. — Ради этого жалкого слабака, который пожертвовал собой, ради мести? Он сломал тебя. А я просто ставлю на этом точку. В ответ – молчание. Зубы стиснуты, казалось, треснет эмаль. В голове, сквозь туман боли, она держала один образ: Санзу, отворачивающийся от нее, уходящий в тюремную машину, его спину. Он взял её боль на себя. Она вынесет эту, она должна. Изана, понимая, что девушка не сломлена морально, изменил тактику. Удары стали жестче. Раздался приглушенный, влажный хруст – одно, а может, два ребра с левой стороны. Боль стала всепоглощающей, белой и обжигающей. Хикари рухнула на спину, не в силах сдержать хриплый, животный стон. Он стоял над ней, заслоняя свет лампы. Его лицо в тени было нечитаемым. — Достаточно? Готова взять свои условия назад? Умереть здесь, как собака? Сквозь кровавую пену на губах Хикари прошептала: — Поможешь… ему? В его пустых глазах что-то дрогнуло. Не уважение, не жалость. Возможно, раздражение от нелепой, упрямой стойкости. Он вздохнул, почти разочарованно. — Конечно, — произнес Изана и отшвырнул тонфы. Звук удара дерева о бетон прокатился эхом. — Твое посвящение принято. Условия… будут изучены. Не надейся на быстрое решение. Он повернулся и пошел к выходу. За ним, молча, последовали братья Хайтани, бросив последние невыразительные взгляды. Какучо исчез еще раньше. Хикари осталась лежать на холодном, пыльном бетоне под мерцающей лампой. Тело горело всеобщим, пульсирующим пожаром. Лицо было покрыто ссадинами и кровоподтеками, губа рассечена. Длинные белые волосы растрепались и прилипли к лицу, испачканные пылью и запекшейся кровью. Грудь горела с каждым прерывистым, мучительным вдохом. Несколько ребер сломано, ноги и руки не сломаны, но покрыты сплошными синяками. Она не могла пошевелиться. Но в глубине запавших глаз, в сердцевине боли тлела крошечная искра. Не надежды, скорее черной, непреклонной решимости. Она совершила преступление, пережила наказание. Цена заплачена. Теперь Поднебесье должно выполнить свою часть сделки. А она… ей предстояло выжить, чтобы однажды, когда он выйдет, он увидел не сломленную жертву, а того самого союзника, который прошел через ад, чтобы до него дотянуться. Темнота смыкалась на краях зрения, но прежде чем поглотить её полностью, Хикари слабо сжала в кармане ключ. Он был все так же холоден и реален.