Проект "Пилигрим"

Натали вошла в стеклянную дверь с ощущением, будто шагнула в чужой спектакль. Офис агентства был современный, с гладкими панелями и искусственными улыбками. Она подошла к стойке: — Здравствуйте. Я — Натали Уайт. Мне нужно просмотреть копию завещания Мелисы Эштон. Оно было выдано вашей фирмой. Секретарь в очках мило улыбнулась: — Секунду… — она пробежалась по экрану. — Да, оно у нас есть. Можете пройти в переговорную, сейчас принесут копию. Прошло почти десять минут. В комнату вошёл молодой сотрудник в сером пиджаке и положил перед Натали тонкую папку. — Вот копия, заверенная. Натали открыла. Лист был тот же, но... строка, касающаяся вещей, звучала иначе, чем она помнила. “Личные вещи могут быть переданы по усмотрению ближайшего опекуна.” Она положила документ и спокойно сказала: — Я видела другую версию. Своими глазами. Там было прямо сказано: не трогать личные вещи и передать их мне. Мужчина нахмурился. — Мы не редактируем завещания. Мы просто оформляем то, что приносит клиент. У нас хранится только одна версия — нотариально заверенная. — Значит... кто-то мог подменить черновик до того, как она принесла его вам? — задумчиво произнесла Натали, больше себе, чем ему. — Или у неё действительно была другая версия, черновая. Мы, к сожалению, не можем знать, что было до нас. Натали встала. —Спасибо. Я больше не задержу вас. Она вышла из офиса — не с ответом, но с новым подозрением: Мелиса писала другое. И кто-то знал об этом. А значит, кто-то имел доступ к её личному пространству ещё до смерти. И если это так — он всё ещё где-то рядом. Позже вечером, они снова собрались втроём — в доме Мелисы. Они перебирали последние ящики, не в поиске улик, а просто — чтобы понять, чем жила подруга. Кэтрин вдруг остановилась: — Ребят... это было в подкладке ящика. Ниже дна. Она разогнула тонкую деревянную перегородку — и достала чёрную флешку. — Думаете… она что-то знала? Натали молча кивнула. Изабель крепче обняла себя за плечи. — Открываем? — спросила Кэтрин. — Сначала копируем. На всякий случай, — твёрдо сказала Натали. — Потом смотрим. И когда они вставили флешку в ноутбук, там оказалась одна единственная папка. Название: “октябрь”. — Почему октябрь? — прошептала Изабель. — Она… умерла в апреле. — Значит, началось раньше, — пробормотала Натали Кэтрин нажала дважды. Система выдала окно: «Введите пароль.» Они переглянулись — Может… имя дочери? — предположила Изабель. — Она никому не рассказывала, как выбрала имя, — покачала головой Натали Кэтрин вздохнула. Попробовала: lilith. Ошибка. — А если... дата? Школьный год? — пробормотала она. — Нет. Подожди. Может… это не для всех. — Натали вдруг отодвинула ноутбук. Тишина сгущалась. — Что, если она не хотела, чтобы это открыли? Не сразу. Может, вообще не нами. — Она прятала флешку в мебель. Значит, наоборот — хотела, чтобы нашли! — вспыхнула Кэтрин, но голос был дрожащим. Изабель вжалась в спинку стула. — А вдруг... там что-то, что мы не хотим знать?.. Они выключили ноутбук. Никто не сказал это вслух, но в комнате повисло напряжение: что-то ждёт их по ту сторону октябрьской папки. И оно не прощает ошибок. В ту ночь сложно было засчнуть. Ночь была глухой. Дом спал. Флешка с надписью "октябрь" лежала, как кусок льда, на краю стола. Кэтрин засыпала последней — тревожно, с тяжестью в груди. Но сон пришёл. Шум. Смех. Мандариновая кожура на батарее. Класс 8-Б сиял новогодним хаосом — гирлянды мигали, кто-то гонялся с хлопушкой, а в углу собрались четверо. Мелиса раздавала бумажные снежинки, аккуратно вырезанные и подписанные: "Для семьи. С любовью — М." Натали сидела рядом, помогая распутывать ёлочные бусы. Кэтрин жевала мармелад и пыталась приладить мишуру к доске, делая вид, что знает, что делает. А Изабель вбежала с криком: — Снег пошёл! Пошёл! Все бросились к окну. Снег действительно медленно оседал на стекло, как в старом фильме. Кто-то из одноклассников вскрикнул: «УРАА!». Но они уже не слышали. Четыре девочки стояли у окна, плечом к плечу. И вдруг Мелиса сказала: — Знаете… давайте будем не просто одноклассницами. Мы — команда. Семья. Ну, типа... навсегда. Натали сдержанно улыбнулась. — Если честно, я только с вами и могу быть собой. Кэтрин кивнула: — Мы как сбалансированный хаос. Изабель вскинула руки: — Ура! Тогда мы — компашка снежинок! Они рассмеялись. Именно в этот день они дали клятву: всегда быть рядом, несмотря ни на что. На доске осталась дата, написанная Кэтрин: 26.12.2014 “День, когда началась наша зима.” Сон стал туманным. Снег превращался в пепел. И Кэтрин проснулась с влажными глазами. Она села на кровати. Изабель ещё спала. Натали на кухне грела воду. Кэтрин шептала себе: — Зима… началась тогда. Но закончилась ли она? Её взгляд скользнул по флешке. Октябрь. Почему октябрь, если всё началось в декабре? Запах чая разносился по дому. Натали поставила на стол миску с мёдом и тонкие тосты. Она всегда знала, как сделать утро легче — даже если внутри было тяжело. Изабель сидела, обнимая кружку обеими руками. Кэтрин вошла последней, волосы всё ещё растрёпаны. Она почти не спала — то ли из-за сна, то ли из-за флешки. —Как будто снова лагерь, да? — слабо усмехнулась Изабель. — Только без Мелисы, ворчащей, что мы не умеем варить овсянку. Натали кивнула: — И без её идеального пледа, которым она всех накрывала, даже когда говорила, что не мёрзнет. Тишина. Кэтрин присела за стол. — Я… вспомнила во сне. 26 декабря. Помните? — Конечно. Как можно забыть? — сказала Натали Изабель улыбнулась: — Я тогда пыталась смастерить снежинку, но порезала палец. Мелиса накричала на ножницы, а не на меня. Кэтрин тоже улыбнулась, но взгляд её снова скользнул к флешке. Она лежала на полке, будто незамеченной. Но они все знали, что она там. —Девочки… — начала она, — а если... всё не так просто? Я имею в виду… эти маки… флешка… Натали не сразу ответила. — Я думала об этом. Но, может, мы просто ищем тайну там, где горе. Кэтрин опустила глаза: — Может. Просто… всё внутри не на месте. — А что, если всё это... последнее послание? — вдруг спросила Изабель. —Не письмо. Не признание. А... след. Они замолчали. На столе остывал чай. Солнце пробивалось сквозь жалюзи, ложась тенью полос на лица. Флешка лежала, как капля чернил в молоке их воспоминаний. Пока никто не решился к ней подойти. Но каждая из них знала: они уже в этой истории. И выхода назад нет.