Соулмейт или жизнь?

Рынок в полдень из-за узких проходов похож на оживленный муравейник: люди идут друг за другом, таща на себе добычу. Кто-то арбуз, кто-то тушу птицы. Аромат фруктов и специй дразнит голодный желудок. — Стоп, что? — переспрашивает Чан, увлекая за собой из очереди в сторону, хотя это Минхо поймал его у прилавка с мясом, а не наоборот. — Ты уверен, что он твой?.. — Да, он мой соулмейт. Ошибки быть не может. Казалось, что существование Хан Джисона уже перестало вызывать оцепенение, но, стоит озвучить новость, как осознание с новой силой ударяет кувалдой по голове. Последние несколько часов дежурства Минхо только и делал, что обдумывал план действий. Это помогло отвлечься и не прокручивать без конца в мыслях страшные картины того, что, вероятно, пришлось пережить Джисону. — Так вот что вчера было… — задумчиво протягивает Чан. Перед дежурством Минхо успел разыскать его, чтобы попросить найти способ завалить Пак Субина сверхурочной работой. Не то чтобы это входило в обязанности Чана, но если у кого-то и есть достаточно связей, то у него. К тому же у Минхо не так много людей, которым он доверяет и кому будет достаточно услышать «нет времени объяснять, нужна помощь!» — Да, спасибо, кстати. Надеюсь, получилось отвлечь от… — Слова застревают в горле. — Ну, ты понял. От пыток. От Джисона. Груз совершенной ошибки сдавливает сердце. Чан не говорит ничего. Ему и не надо: губы поджаты так, будто сочувствующие слова вот-вот сорвутся с них. — Эй! — окликает его хозяин одной из палаток с фруктами. — Ты где пропадал? Думаешь, я вечно буду помнить, что должен тебе сдачу? На, угощайся! Пока Чан отвлекается на разговор и пытается отказаться от щедрого предложения в виде мешка яблок, Минхо рассматривает крону дуба. Пронизанная мощными корнями почва заземляет, а листва в ореоле золота шепчет утешения. Слов не разобрать, но можно почувствовать. Минхо пытается впитать в себя его спокойствие. Он прикрывает глаза, разрешая ненадолго забыться, и наслаждается пробивающимися сквозь листву лучами солнца. Сегодня оно не обжигает, гроза остудила его пыл. Голос Чана возвращает в суровую реальность: — Покажешь метку? Минхо медлит. Это не то, чем хочется делиться: знает, какая будет реакция. Когда все-таки закатывает рукав, Чан смотрит с такой жалостью, что становится тяжело дышать. — Ох, Минхо… — он замолкает. Все понятно без слов. Минхо одергивает руку. — Я в порядке, — так он думал, пока не произнес вслух. Ложь встает поперек горла. — Ну, почти. Если не брать во внимание недосып и образ измученного Джисона, отпечатавшегося под веками. — Похоже на сердце. — Или на жопу. Смотря, как посмотреть, — пытается шутить Минхо. Чан почему-то не смеется: — Ну, раз никакая связь невозможна… — Это еще почему? Потому что твой соулмейт — маг крови? Слова Чана заставляют нахмуриться. Минхо не уверен. Он никогда по-настоящему не интересовался, так опасны ли маги крови, как принято считать. До недавнего времени их просто не существовало в его системе координат. Вникать не требовалось, достаточно было бросаться резкими словами, чтобы от него отстали. Мысли о происхождении Джисона незаметно отошли на второй план, когда встал вопрос жизни и смерти. Кем родиться не выбирают. Минхо понимает это и не стал бы ставить крест на человеке только из-за того, что ему подчиняется кровь. Даже немного жаль. Было бы проще, будь его мышление черно-белым. Считай он Хана не человеком, то в жизни бы не стал ввязываться ни в какую авантюру и не поплыл против течения. — Потому что он никогда не простит. Ни того, что сделали с его народом, ни того, что сделали конкретно с ним. Минхо говорит так уверенно, будто провел в обсуждениях с Джисоном много часов, пытаясь найти компромисс. На деле же было достаточно одного лишь взгляда, чтобы понять его отношение к магам других стихий и сделать прогнозы. — А ты здесь причем? — спрашивает Чан, напомнив, что еще не в курсе всей ситуации. — Джисон оказался в тюрьме из-за меня. Это я помешал ему сбежать. Он немо открывает и закрывает рот. Ему требуется время сопоставить факты. — Его бы все равно поймали… — Поверь, он так не считает, — отрезает Минхо. — Это еще ничего не значит. Наверняка он простит тебя, когда узнает получше. Не ставь раньше времени крест на том, что может между вами возникнуть. Минхо непроизвольно закатывает глаза. Ему не нравятся рассуждения об отношениях с человеком, которого он не знает. Когда мечтал о соулмейте, мыслил другими категориями. Минхо, конечно, хочет понимания и близости, но ему было бы достаточно товарищества или дружбы. Любовь и личная жизнь не очень совместимы со службой, а чувства все усложняют. Уже не важно: в их ситуации невозможно ничего, даже приятельство. — Давай не будем об этом? — отрезает Минхо. — Я и Джисон живем в разных мирах. И это даже не преувеличение, сам знаешь. Чан тяжело вздыхает, перекладывая авоську с овощами из одной руки в другую. Все же отступает, переводя тему: — Не знаю, чем могу еще помочь, но сделаю все возможное, чтобы сегодня Субин был завален работой. — Этого достаточно. Спасибо. У меня есть план, — признается Минхо. — Но после его реализации я стану предателем. Не уверен, что смогу вернуться. Чан кивает, будто это и ожидал услышать. Даже немного обидно, что отговаривать никто не собирается. — И ты все равно собираешься принять участие? — Это мой долг. Не зря же нашли друг друга именно сейчас. Джисону нужна моя помощь, ему больше не на кого рассчитывать. Жизнь достаточно жестока, чтобы подарить соулмейта с единственной целью — отнять. Но Минхо отказывается думать об этом. Ему и так плохо. — Мы с Чанбином можем сделать что-нибудь для тебя? Он качает головой, хотя часть его мечтает о том, чтобы друзья присоединились к нему. В них Минхо уверен больше, чем в себе, но принимать участие в подобном слишком рискованно: Чан и Чанбин нужны здесь для реформ. — Не думал, что скажу это, но… построить светлое будущее? — не успевает Минхо закончить мысль, как Чан поддается вперед, склонив голову. Его губы изгибаются в такой ехидной ухмылке, что хочется забрать слова обратно. — Ладно, забудь! Ты ничего не слышал. — Что-что? Повтори? Минхо шумно выдыхает. В любой другой день он бы подразнил в ответ или огрызнулся, но заканчивать этот разговор на неприятной ноте не хочется. Кто знает, когда они в следующий раз увидятся? Увидятся ли? Минхо на всякий случай оглядывается по сторонам и понижает голос: — Что бы вы ни задумали, буду надеяться, что у вас получится реализовать. Должен же меня кто-то оправдать. — Он похлопывает Чана по плечу. — Рассчитываю на вас! Напряженное молчание заставляет пожалеть о сказанном. Судя по поникшим уголкам губ, Чан воспринимает слова слишком серьезно. Минхо осознает, какую ответственность случайно взвалил на его плечи. Он хотел замотивировать воздержаться от участия, а не вогнать в депрессию. — По возможности! — добавляет Минхо, прекрасно понимая, что это не поможет. — Со мной в любом случае все будет в порядке, не переживайте обо мне. Я знаю, что вы прикроете спину, если получится. Больше ничего не требуется, правда! Минхо уже боится открывать рот. Он не очень хорош в выражении чувств. Так и знал, что прощальные слова скатятся в неловкость. — Ты уверен, что не сможешь остаться? — спрашивает Чан. Минхо пока сам до конца не осознал, но, похоже, это правда: либо спасение Джисона, либо прежняя жизнь в Королевстве Земли. Но раз муки совести все равно выжрут изнутри, то выбора как такового и нет — никакой прежней жизни уже быть не может в любом случае. — Джисон слишком слаб, он… — На Минхо нападает приступ сонливости. От души зевнув, он с трудом вспоминает, о чем шла речь: — Не думаю, что первое время он будет способен выжить один. К тому же убивать я никого не хочу, а значит, Пак Субин быстро меня сдаст. Рассуждать о Джисоне, как о каком-то знакомом, странно. Делать прогнозы относительно его поведения — тоже. Он совершенно чужой человек, от которого можно ожидать чего угодно. Еще и потенциально опасный. Может избавиться от Минхо, как только получит свободу от кандалов. Вместо уточняющих вопросов о плане Чан задает: — У тебя же выходной? — Да, но… Чан сует в руки несколько персиков и разворачивает за плечи в сторону выхода. — Поешь и отдохни нормально. — Тон не допускает возражений. — Я зайду к тебе позже. Дай знать, как проснешься. Минхо не хочет втягивать больше необходимого, но понимает, что не отвертеться: Чан все равно добьется своего и узнает все, что хочет. Главное сделать так, чтобы к нему не привела ни одна улика. — Ты будешь дома? — Кивок. — Я постучу тебе в окно три раза. Точнее, постучит дерево. — Выспись! — ударяется в спину. Минхо не спорит, но и совета не придерживается. По-хорошему действительно стоит отправиться спать, но сначала все же надо закончить с приготовлениями к казни. Добыв все необходимое, он отправляется в тюрьму. Удача на стороне Минхо: на посту снова Чонин. Ключи от камеры и пыточной оказываются в руках еще легче, чем вчера. Джисону приходится подождать. Сначала самое неприятное. Пак Субин действительно торчит на рабочем месте в окружении стопок бумаг. Это немного успокаивает. Минхо стучит по дверному косяку кабинета для привлечения внимания. — Добр… Хай! Интуиция в последний момент подсказывает, что лучше придерживаться неформального стиля: Субин производит впечатление человека, общения с которым избегают. Раз слишком легко пошел на контакт, значит, нуждается в друге. Минхо не силен в притворстве, но ради важного дела можно и постараться. Черт, он слишком много думает! Нужно расслабиться и выглядеть естественно. С помощью нечеловеческого усилия Минхо натягивает на губы улыбку. Хочется верить, что приветливую. Сгорбившаяся фигура за столом поднимает голову. Сегодня от взгляда Субина не понижается температура окружающей среды и не хочется выброситься в окно, лишь бы не находиться с ним в одном помещении. — О, привет! Субин выглядит, как и любой другой человек, в квартальный отчет: уставшим, увязшим в цифрах и буквах. Если бы Минхо не видел его вчера и не знал бы, что именно доставляет ему удовольствие, то вряд ли бы догадался о склонности к пыткам и убийствам. — Во сколько мне прийти? — спрашивает Минхо. — Давай к девяти. Отлично! Будет время выспаться, закончить с приготовлением и попрощаться с Чаном и Чанбином. — Почему так поздно? — Минхо запоздало осознает, что звучит, как претензия, а ему ни в коем случае не выгодно, чтобы назначили другое время. Он нарочито обеспокоенно добавляет: — Много работы? — Работы много, да. Но я бы в любом случае раньше не приступил. Заключенным иногда полезно для профилактики послушать крики перед сном. Что?.. Минхо теряет дар речи. Тело каменеет, а язык не слушается. Надо как-то отреагировать, но как? Пак Субин буднично возвращается к перебиранию бумажек, освобождая от необходимости ответа. — Раз тебе не до Джи… — Минхо с досадой прикусывает язык. — мага крови, то я сам займусь им. Бумаги перестают шуршать, Субин замирает. Если заметил оговорку, могут возникнуть вопросы: обращение по имени к магу крови недопустимо. Это очеловечивает его. Желательно было еще скривиться в пренебрежении… Минхо надеется, что не поставил под удар всю миссию. — Ты же не числишься у нас официально? — Субин прищуривается. Атмосфера наполняется подозрением. В горле пересыхает, а ладони позорно потеют. — Я перевожусь сюда, — с трудом сглотнув, врет Минхо. Ему придает уверенности тот факт, что быстро эту информацию не проверить. Фактически охрана города и тюрьма имеют общий штат, но здания находятся так далеко друг от друга, что вечно возникают проблемы с передачей информации. — Документы еще не поступили, но мне сказали, что я могу выходить с завтрашнего дня. Я решил, что было бы неплохо сходить на… практику? Минхо выдерживает изучающий взгляд. Субин фыркает от смеха. — Забей, иди домой. Черт! — Завтра уже не будет того мага крови. А у меня с ним личные счеты, он… плюнул мне в лицо. — Тебе тоже? — Минхо стискивает челюсть: снова просчитался. Не подумал, что здесь все в курсе, кому именно плюнул в лицо Джисон. К счастью, Субина совпадение не смущает: — Вот мразь! Поставь его на место. Пока не могу присоединиться, в следующий раз я обязательно покажу тебе свои приемчики. — До вечера! Минхо не дожидается ответа. Не хочет находиться ни секундой дольше необходимого в обществе Субина. Серость пространства давит. Вдыхая тоску с воздухом, Минхо вспоминает, почему никогда не хотел работать в тюрьме. Лучше уж страдать от уставших ног во время обходов крепости, чем видеть подавленность заключенных. Минхо отпорол заранее нашивку охраны от своей формы, поэтому теперь практически не отличается от остальных работников. Сначала кажется, что никто не обращает на его присутствие внимания, но затем он ловит на себе взгляды заключенных. Наверняка пытаются понять, чего ждать от новенького. Камера Джисона обнаруживается в самом конце длинного коридора, в отдалении от остальных. Он лежит на койке лицом к стене, прикрытый какой-то тряпкой. Тарелка риса стоит у входа не тронутой. — Хан Джисон, поднимайся. Ноль реакции. Спит? Минхо открывает дверь, радуясь, что угол обзора из остальных камер практически не позволяет следить. Но раз любой звук отражается от голых стен, поэтому приходится быть начеку и следить за словами. — Вставай! — требует Минхо с той интонацией и громкостью, с какой в его представлениях обращаются к непослушным заключенным. Необходимо создать иллюзию, что все по-настоящему. За магом крови пришли, чтобы отвести в пыточную — ничего необычного. Червячок тревоги шевелится в груди, когда Джисон снова не реагирует. Минхо дрожащими руками переворачивает его на спину и чуть не оседает на пол от облегчения, когда видит гримасу боли. Живой! — Прости! — шепчет он. Торс под тряпкой оказывается голым, из одежды на Джисоне только штаны, больше напоминающие мешок картошки. Румянец на щеках подсказывает проверить лоб. Кожа оказывается раскаленной, но вместо того, чтобы одернуть руку, Минхо замирает. Все. Очень. Плохо. Прикрыв глаза, он делает глубокий вдох и медленный выдох. Ждет, пока сердце успокоится. «Все будет нормально, — внушает себе Минхо. — Лекарства должны подействовать». За ту цену, которую пришлось отдать, должны сразу поднять на ноги! Идея перемещать куда-то Джисона звучит не очень, но оставаться в месте со свидетелями — еще хуже. Он предсказуемо обмякает в руках, поэтому ничего не остается, кроме как тащить на себе. Ноги и руки Хана, несмотря на кандалы, каким-то фантастическим образом все время оказываются там, где не надо, отчего Минхо несколько раз спотыкается. Остается надеяться, что в сознании Джисон менее неуклюж, иначе их ждет много проблем во время побега. Когда по его вине они оба чуть не падают с лестницы, Минхо начинает подозревать, что его просто напросто пытаются забрать с собой на тот свет. К счастью, маршрут до пыточной пока не самый популярный, поэтому по дороге никто не встречается. Когда Минхо видит нужную дверь, он уже полностью мокрый: Джисон тяжелее, чем кажется, да еще и горячий, как черт. Ключ отказывается выполнять свою единственную функцию до тех пор, пока Минхо не вспоминает все матерные слова, какие только знает. Наконец раздается щелчок. Камера пыток выглядит иначе, чем вчера. Кто-то помыл ее и проветрил. Без спертого воздуха и крови на стенах она выглядит почти стерильной, но богатая фантазия не дает Минхо забыть, что Джисон, вероятно, проживал здесь худшие мгновения своей жизни. Кровать отсутствует, поэтому приходится опуститься на пол. Попытка аккуратно положить Джисона, несмотря на все старания, заканчивается ударом затылка и стоном. И Минхо здесь даже ни при чем... — Так ты себя все это время пытался убить? — ворчит под нос он. — Нет, так дело не пойдет! Сначала выживи и вернись домой, а потом делай все, что хочешь. Судя по испарине на лбу, это Джисон тащил Минхо сюда, а не наоборот. Укол жалости заставляет поскорее приступить к процедурам. Из мешочка на поясе Минхо достает мазь и бутылек с целебным эликсиром. Во время принудительного вливания лекарства Джисон бредит, но слов не разобрать. Подавившись, он закашливается и сгибается пополам. Когда Минхо прилетает по лицу, он едва успевает увернуться от попадания в глаз. Даже по спине не похлопать из-за ран — остается только ждать, пока кашель сам не стихнет. Минхо думает, что не смог бы работать медбратом. Смотреть на страдания людей и не мочь ничем помочь — пытка. Иронично, учитывая, где сейчас находится. Минхо принимает волевое решение — омыть спину перед тем, как нанести мазь. К найденной в кладовке тряпке есть вопросы, но выбирать не приходится. Стоит прикоснуться к ранам, как в Джисоне откуда-то появляется много сил. Он вскрикивает и вырывается, когда узнает стены. И все же уединиться в пыточной, откуда подобные звуки не вызовут вопросов, было лучшим решением. — Все в порядке! Помнишь меня? Я твой соулмейт. — Странно, но это срабатывает: сопротивление снижается. Минхо продолжает нашептывать: — Знаю, больно. Прости, это поможет ранам быстрее зажить. Слышишь? Это необходимо. Он продолжает нести всякую бессвязную чушь, заметив, что это помогает Джисону отвлечься. Мужественно стиснув зубы, он терпит и больше не сопротивляется. И все-таки у него неприлично безобидная внешность. Если бы был животным, то наверняка набивающим щеки травоядным. Чем дольше Минхо смотрит на его безмятежное лицо, тем больше в нем крепнет желание защитить. Здесь небезопасно. Необходимо как можно быстрее извлечь Джисона из нездорового общества, пока оно окончательно не раздавило его. Радует только, что плечи кажутся достаточно широкими, чтобы вынести то, что выпало на его долю. Когда Минхо наконец доходит до этапа нанесения мази, Джисон окончательно успокаивается и выдыхает: — М-м-м как хорошо… — Голос оказывается неожиданно глубоким. Минхо обдает жаром от интимности момента. Глядя на слишком явное облегчение, написанное на изнуренном лице, он невольно улыбается, но тут же одергивает себя. Нельзя привязываться, скоро расставаться навсегда. Минхо не может перестать рассматривать, пока глаза Джисона прикрыты. У него профиль человека, незнакомого с тяжелым трудом. Изгиб носа и подбородка придают ему уточненный вид. Минхо готов поставить на то, что он какой-нибудь поэт или музыкант с арфой. Кожа нездорового цвета, слишком бледная. Загар бы ему пошел больше. Перед Минхо тот, кого судьба приготовила для него. Интересно, смог бы он полюбить?.. Кажется, мысли зашли слишком далеко. Пальцы с мазью замирают в сантиметре от кожи. Минхо тащил Джисона, отмывал от корки грязи и запекшейся крови, но только теперь остро чувствует, что у него нет права прикасаться к нему. Джисон приоткрывает глаза. — Можно еще? — извиняющаяся интонация застает врасплох. Это первый раз, когда он не выражает враждебность. Видимо, нет сил. Кто Минхо такой, чтобы отказывать в лечении? Он разрешает себе продолжить наносить мазь, затаив дыхание: боится спугнуть перемирие. Кожа под его пальцами покрывается мурашками, но, стоит проверить, остыл ли лоб, и Джисон снова ощетинивается и крутит головой. — Тш-ш-ш, все хорошо, я не причиню вреда, — обещает Минхо. — У тебя был жар, но лекарство уже подействовало. — Ты купил лекарство? — неуверенно переспрашивает Джисон. — Разве ты не собираешься стать свидетелем моей смерти? Сердце сжимается от осознания, как это все выглядело для него: соулмейт — тот, кто должен быть всегда на твоей стороне — сначала помогает попасть в тюрьму, а затем собирается прийти на казнь. Вот дерьмо! Видимо, настало время для разговора. Минхо проверяет, пустой ли коридор и прислушивается, не слышно ли шагов, прежде чем опуститься обратно на колени перед Джисоном. — Казнь будет понарошку, — обещает Минхо так тихо, насколько это возможно. — Я не позволю убить тебя. Если Джисон и рад слышать, то не подает вида. — Почему я должен тебе верить? — Для чего бы мне было лечить тебя перед казнью? Тебе нужно быть в форме, чтобы бежать вечером. Он испытующе всматривается в лицо, выискивая любые признаки лжи. — Зачем тебе это? — Я виноват, значит, все должен исправить. — И все? Недоверие абсолютно понятно. Странно было бы ожидать другого. — И все. Кажется, это не убеждает, но доказать намерения Минхо все равно никак не может. После затянувшейся паузы Джисон наконец отводит взгляд и принимается проверять подвижность рук и ног. — Зубы и пальцы на месте? — У него другие методы, — бросает Джисон. Несмотря на отсутствие имени, становится понятно, что речь идет о Пак Субине. — Какие? — Минхо хмурится. — Только не говори, что… он тебя трогал? Джисон морщится. — Я про удушье. Он маг воздуха, ты не знал? Конечно, знал, но забыл. В структурах Королевства земли больше магов земли, поэтому редкие исключения все время становятся сюрпризом. Минхо поджимает губы, не зная, что сказать. Удушье признано одним из самых жестоких типов пыток, но вряд ли Джисону нужна жалость. — Прошу, не делай глупостей, как бы ни хотелось отомстить или сбежать, — просит Минхо. — Дождись меня. Ешь и пей все, что предлагают. Вечером тебе понадобятся силы. Но не подавай виду, что тебе лучше и… — Сначала ответь на вопрос. Ты считаешь нас монстрами? Минхо замирает. Он ступает на тонкий лед. Проще соврать, но если подорвет доверие Джисона, то вечером нельзя будет рассчитывать на сотрудничество. — Монстрами не считал никогда, — осторожно подбирает слова Минхо, — но моя позиция тебе бы не понравилась. — А сейчас что-то изменилось?.. — подсказывает Джисон с надеждой. — А сейчас бумеранг кармы прилетел мне точно в голову, и я в процессе переосмысления. Честность убеждает его выслушать план.