Вернувшись с того света

      Хаос закончился. Шигараки был мёртв. По воздуху, несмотря на едкий дым и разрушения, прокатилась волна невероятного, почти невыносимого облегчения. Герои, уставшие и измотанные, падали на колени, обнимали друг друга, смеялись, кричали от радости победы. Это был конец войны, которую они тащили на своих плечах целое десятилетие.       Ревенант стоял чуть поодаль от всеобщего ликования, возле груды оплавленных обломков, где их голоса было трудно расслышать. Рядом с ним были только Айдзава и Джиро.       Джиро, наконец-то произнеся вслух имя, которое преследовало её с самого начала, выглядела бледной, но решительной. Она смотрела на Ревенанта долгими, полными облегчения и невысказанной боли взглядами. Айдзава же просто стоял, его лицо было как всегда непроницаемо, но в его глазах читалась глубочайшая усталость.       — Не говори пока ничего остальным, — тихо говорил Ревенант, его голос был глухим от измождения, но твёрдым. Его зелёное свечение уже сошло на нет, оставив его бледным под тенью шлема. — Мне нужно уехать, чтобы… чтобы всё подготовить.       — Не исчезай снова, Деку, — голос Джиро был тихим, почти мольбой, но в нём также слышалась радость от того, что теперь она может связаться со своим другом.       Ревенант слабо кивнул. Он не обещал, но и не отрицал.       В этот момент Кацуки Бакуго, который до этого с угрюмым видом помогал связывать обездвиженных злодеев, наблюдая за Ревенантом и его окружением, резко развернулся. Он шёл сквозь толпу, не обращая ни на кого внимания. Его лицо было напряжённым, в глазах горело холодное, сфокусированное бешенство. Все эмоции, которые он подавлял на протяжении всего боя, схлестнулись в нём в единый, стальной порыв.       Он остановился прямо перед Ревенантом, игнорируя Айдзаву и Джиро.       — Нам нужно поговорить. Наедине, — голос Кацуки был тихим, ровным, но в нём звенела не просто угроза, а абсолютная, непоколебимая решимость. Это был не взрыв, а точный, хирургический надрез.       Ревенант выпрямился, поймав тяжёлый взгляд Кацуки. Он посмотрел на Айдзаву, который слегка кивнул в ответ, и кивнул Кацуки. — Хорошо.       Они отошли достаточно далеко, к полуразрушенной стене, где дым и обломки служили естественной завесой. Кацуки не тратил времени на предисловия. Он сразу перешёл к сути, и его вопрос ударил резко, как взрыв в упор.       — Это был ты? — его глаза горели. — Тот омега, которого я… восемь лет назад… Кого я изнасиловал.       Ревенант замер. Его тело напряглось, словно его ударили, несмотря на стальной костюм. Это было абсолютным шоком; он явно не ожидал, что Кацуки задаст этот вопрос так быстро и прямо. Он стоял неподвижно, но через секунду подавил свой шок, вернув себе каменное спокойствие.       — Да, — тихо признался Ревенант. — Это был я.       Бакуго сжал кулаки, ногти врезались в ладони. Он тяжело выдохнул. В его голосе, когда он заговорил снова, не было ни раскаяния, ни злости — только холодная, расчётливая отстранённость, маскирующая бурлящий внутри океан вины и ярости.       — Хорошо. Я могу помочь с детьми финансово. Полностью обеспечу их до совершеннолетия. Неприкосновенный фонд, всё, что нужно. Но я не желаю участвовать в их жизни. Мне это не нужно, и им не нужно такое дерьмо, как я, в качестве отца.       Он посмотрел Ревенанту прямо в глаза, вернее в то место на маске, где должны были быть глаза.       — Я хочу убрать эту метку, — голос Кацуки сорвался на злобное, низкое шипение. — Я искренне тебя ненавижу и никогда, слышишь, никогда не признаю своей парой! Твоя грязная месть закончилась. Ты получил своего Шигараки. Так что она тебе теперь не нужна даже как защита. Давай снимем её прямо сейчас. Ты ведь знаешь, как это делается?       Ревенант молчал. Это молчание было долгим, тяжёлым, и оно тянулось, как густой туман между ними. Кацуки нервничал. Он не мог видеть глаз Ревенанта, не мог уловить выражения его лица. Эта невидимая стена бесила его, заставляя чувствовать себя уязвимым.       Если он откажется, я взорву этот чертов шлем.       Наконец, Ревенант нарушил тишину, его голос был абсолютно ровным, лишённым обиды или страха.       — Хорошо.       Он сделал шаг в сторону, слегка расстегнул молнию на воротнике своего костюма и повернулся к Кацуки спиной, обнажая шею. Поперёк его задней части шеи, чуть ниже затылка, располагалась широкая, сильно заметная, почти рваная альфа-метка. Она была глубокой, свидетельствовавшей о силе связи, созданной в состоянии крайнего стресса и доминации.       Кацуки на мгновение запнулся. Это был его шанс покончить с этим навсегда. Он быстро подавил эмоции, сосредоточившись только на цели.       Он сделал шаг вперед. Его челюсть сжалась. В его сознании пронеслись все моменты, которые заставляли его ненавидеть этого человека: его самоуверенность, его тайны, его ложь, его презрение. Он ненавидел его за то, что тот занял место Деку.       Кацуки наклонился и укусил. Он с силой сжал плоть зубами, прорывая ткань и разрывая нервную связь, которая связывала их восемь лет.       Снятие метки было мучительно болезненным процессом, требующим разрыва связи, но Ревенант не вздрогнул, не издал даже звука. Он оставался неподвижным, словно Кацуки кусал не плоть, а камень, позволяя альфе завершить дело.       Кацуки закончил и резко отстранился. Во рту у него остался горький, металлический привкус крови и слюны. Он отступил на пару шагов, его дыхание было рваным. Связь была разорвана.       И в тот же миг, словно сняв плотную завесу, его сознание захватил совершенно новый, незнакомый, но мгновенно узнаваемый запах. Не резкий, не подавляющий — а сладкий, густой аромат карамели, пробитый свежей, холодной мятой. Это был настоящий запах Омеги, его истинный, сокрытый аромат, больше не заглушенный меткой.       И это был любимый запах Кацуки. Тот самый, который он помнил из своей юности, запах, который его мозг поспешно стёр после той ночи.       Ревенант оставался стоять к нему спиной, его обнажённая шея была мокрой от крови и слюны. Он не повернулся, позволяя запаху полностью раскрыться в воздухе.       Наконец, Ревенант медленно потянулся к молнии на воротнике и спокойно застегнул костюм, скрывая разорванную метку.       — Мне не нужна твоя финансовая помощь, я и сам могу их обеспечивать, иначе не родил бы, — голос Ревенанта был лишён всяких эмоций, абсолютно ровным. — Ты же можешь жить своей жизнью. Не думай о детях. Тем более они и так… считают Даби своим отцом.       Ревенант не ждал ответа и не прощался. Он просто ушёл, его тёмная фигура быстро исчезла среди обломков.       Кацуки остался стоять один. Его тело было напряжено, а в голове царил хаос. Он смотрел Ревенанту вслед, но его мысли были заняты не уходом человека, а запахом. Сладкая карамель с мятой окутала его, стала невидимой, но ошеломляющей реальностью, которая опровергала всё, что он только что сделал.       Карамель и мята.       Он чувствовал этот запах до того дня, как изнасиловал его. Он чувствовал его довольно часто, но мозг, словно в защитном блоке, отказывался соединить запах с конкретным человеком. Он метался в поисках ответа, но всё было стёрто.       К нему, наконец, подошёл Киришима. Его лицо было мрачным и серьёзным.       — Бакубро, — тихо начал Киришима. — Скажи мне честно. Ты правда… не поговорив с ним, вот так, просто взял и снял метку? А если бы… если бы ты смог его полюбить?       Кацуки резко повернулся к другу. Ярость, смешанная с болезненным отрицанием, взорвалась в его голосе, заглушая сладкий аромат.       — Мне это дерьмо не нужно! — прошипел он. — Я не буду любить никого. Больше никого. Ясно?       Он вскинул голову, и его глаза впервые за долгое время были полны настоящей, неконтролируемой боли и отчаяния.       — Только Изуку! — выдавил Кацуки, голос его дрогнул, обнажая свою самую мучительную, неизлечимую рану. — Только он может быть моим возлюбленным!