Вернувшись с того света

      — Я хочу убрать эту метку, — голос Кацуки сорвался на злобное шипение. — Я искренне тебя ненавижу и никогда, слышишь, никогда не признаю своей парой! Твоя грязная месть закончилась. Так что она тебе теперь не нужна даже как защита. Давай снимем ее прямо сейчас. Ты ведь знаешь, как это делается?       Ревенант слушал этот ядовитый ультиматум, и его сердце вновь разбивалось на осколки. Он прекрасно знал, как Каччан к нему относится. И понимал: даже вернувшись, даже раскрыв свою истинную сущность, Кацуки всё равно откажется от него. Даже тот факт, что они истинная пара, не спасал ситуацию. Пора уже давно было смириться, что этот человек никогда не сможет его полюбить, и будет ненавидеть.       — Хорошо, — выдавил он из себя с трудом, радуясь, что маска скрывает выражение его лица.       Он тут же повернулся к Кацуки спиной, расстегивая молнию костюма и оголяя шею. Ревенант надеялся, что Кацуки не заметит знакомый шрам от ожога, который сам же ему когда-то и оставил, под широкой, рваной меткой. Этот шрам был его последней, самой болезненной тайной.       Укус и последующее снятие метки были мучительно болезненными. Настолько, что хотелось закричать, но, подавив в себе этот рвущийся наружу крик, он заставил себя молча терпеть. Когда всё было закончено, и связь, наконец, оборвалась, он принял окончательное решение. Он хотел порвать с этим человеком все концы.       — Мне не нужна твоя финансовая помощь, я и сам могу их обеспечивать, иначе не родил бы, — заявил он, не оборачиваясь, и стараясь сделать свой голос как можно ровнее, чтобы Бакуго даже признака его дрожи не уловил. — Ты же можешь жить своей жизнью. Не думай о детях. Тем более они и так… считают Даби своим отцом.       Ревенант не дожидался ответа. Он просто ушёл. Он шёл домой. К своим детям. В тот самый дом, в который он пришёл подростком, не зная, что ему делать, но в котором впервые ощутил столько счастья, сколько никогда даже не надеялся получить.       Флешбэк: Принятие       Шёл сильный, проливной дождь. Изуку шёл по улицам в домашних шортах и футболке. Он шел босиком, не замечая камней, что впивались в ступни и ранили его ноги до крови. Всего час назад у него было всё. Семья, дом, надежда. Но сейчас он не имел ничего. И всё лишь из-за того, что решился рассказать матери, которая не принимала даже его гендер, о том, что он любит мужчину.       Слёз не было. Он никогда не плакал в действительно серьёзных ситуациях. Но вот по всяким пустякам он легко мог расплакаться. Не зря же Каччан прозвал его бесполезным плаксой.       — Изуку? Мальчик мой, что ты тут делаешь в таком виде? — вдруг раздался голос Всемогущего откуда-то сверху.       Задрав голову и взглянув своему учителю в глаза, только сейчас понимая, что уже давно не чувствовал капель дождя, он просто ответил:       — Я ей признался, и она выгнала меня из дома.       Этого было достаточно. Всемогущий, как учитель и верный наставник, давно знал о проблемах в семье своего ученика и о его любовном интересе. Он просто приобнял его за плечи и, повернув в противоположную сторону, повёл куда-то. Изуку не воспринимал улиц, не чувствовал направления — он был слишком далёк от реальности, чтобы понимать, что происходит.       Только когда дверь открылась перед ними, до Изуку дошло, что Всемогущий привёл его в свой дом.       Открыв дверь, их встретил Айдзава. Взглянув на своего мужа и ученика, он без слов всё понял и, забрав дрожащего от холода и потрясения подростка, быстро повёл его в ванную.              Шинсо и Даби увидели друга в таком состоянии и мгновенно, без единого вопроса, поняли, что произошло.       Шинсо, тихий и чуткий, словно тень, пошёл за тёплым пледом и аптечкой. Его единственным действием было молчаливое признание физической боли, которую друг казалось не замечал, полностью поглощенный душевным хаосом.       Даби, со своей обычной суровостью, действовал с холодной, спасительной логикой. Он сразу направился на кухню, чтобы совершить привычный ритуал утешения: приготовить любимый напиток Изуку. Горячий шоколад, в который он щедро добавил карамели и холодной мяты. Даби знал, что этот вкус — мучительная ирония: сладость напитка ужасающе точно имитировала истинный, природный аромат его друга, который Изуку прятал долгие годы. Но сейчас ему было на это наплевать; всё, чего он хотел, — это показать, что здесь, в этой тишине, безопасно.       Их тихая, уже привычная забота стала последней каплей. Окружённый этим безусловным принятием, он сломался. Гостиную разорвал не просто крик, а первобытный, рвущий глотку рёв, жгучий, неудержимый плач отчаяния и унижения, который он так долго, годами подавлял.       Его новая семья не пыталась его утешить или остановить. Они просто тихо ждали, позволяя ему выплеснуть всё, что накопилось. Он плакал долго, крик перешел в надрывные рыдания, затем в тихие, бессильные всхлипы. Айдзава и Всемогущий сидели все это время рядом, не двигаясь, пока из подростка не вышла последняя капля боли.       Слёзы, наконец, иссякли, оставив после себя только тихую, жгучую пустоту. Изуку не просил утешения, но он почувствовал его в тихой, уверенной руке Айдзавы, лежащей на его плече, и в знакомом, тяжелом запахе Всемогущего. Он понял, что он не Деку, не бета, не омега, в этом доме, он впервые мог быть просто Изуку. Изуку, которого просто искренне и сильно любят, что будут принимать его любым. Он смотрел на своих учителей, на Шинсо и Даби, которые молча сидели рядом, и осознал, что они стали для него всем: теми, кто всегда будет рядом, теми, кто не бросит. Это было его новое, хрупкое начало. Начало жизни, в которой не нужно притворяться, и в которой у него наконец-то появилась семья, ради которой стоило жить и стать сильнее.       Флешбек конец.       Ревенант с трудом преодолел последние метры. Он открыл дверь собственным ключом и, сняв шлем, тут же улыбнулся, несмотря на дикую усталость. Распущенные темно-зеленые, почти черные волосы рассыпались до самой талии, и он машинально задел пальцами тонкий, длинный шрам, идущий от виска к скуле. Черты его лица сохранили свою мягкость, но обрели утонченную, изможденную зрелость, а под глазами залегли тени усталости. Однако в ярко-зеленых глазах сейчас светилось лишь измученное облегчение, прежде чем он увидел выбежавшую ему навстречу девочку.       Она была точной копией Кацуки: тот же надменный изгиб бровей, тот же золотистый блонд. Только кудрявые волосы и глаза с гетерохромией — один ярко-зеленый, другой ярко-красный, — которыми она тут же уставилась на Изуку, показывали его генетическое влияние.       — Я победил, принцесса, — улыбаясь дочери, тут же объявил он, не желая заставлять ее ждать ни секунды.       Девочка, которую звали Кацуми, не отрывая взгляда, заявила:       — Мам, ты точно самый лучший из героев.       — Ураааа! — а это уже закричала младшая малышка, которую звали Инори, и которая была копией Изуку. Тот же взгляд, те же веснушки. И лишь темно-зеленые волосы, что торчали в разные стороны, и гетерохромия, такая же, как у сестры, показывала, что и она связана с Кацуки.       Обе девочки бросились к нему. В этот момент карамель и мята, его истинный, освободившийся запах, окутал их всех, как самый надёжный и тёплый плед. Он, наконец, был дома.