Вернувшись с того света

      Прошло несколько дней после триумфа над Шигараки. Усталость была осязаемой, но Кацуки отказывался отдыхать, используя работу как щит. Все это время его преследовал навязчивый, почти сводящий с ума запах, что начал чувствоваться от Ревенанта после снятия метки. Терпкая карамель и свежая мята. Это был такой мучительно знакомый аромат, но он ускользал от памяти, дразня, как имя на кончике языка. Где? Где, чёрт возьми, он его слышал? Он перебирал в памяти детство, школу, каждый их короткий, украденный момент, но тщетно. Запах принадлежал кому-то, кого он знал лучше, чем самого себя, но не мог вспомнить. Это ощущение неполноты, словно в его жизни вырвали целую главу, было невыносимо.       Все его мысли были поглощены этой загадкой и гневным самокопанием. Почему в груди не было спасительного удовлетворения? Он добился своего: избежал омеги, которого не любил. Так почему же он не чувствовал себя свободным? Почему он не мог вернуться к своей единственной мечте: о следующей жизни, которую он обязательно проведёт с Изуку?       Он сидел в своем личном кабинете, словно в окопе. Вокруг, пытаясь прорвать его защиту, находились его друзья: Киришима, Урарака, Иида и Мина.       И вдруг это настигло его. Это был жестокий, рваный разрыв, словно кто-то вырвал из его позвоночника невидимую, но жизненно важную нить. Связь от метки, которая последние дни лишь мерцала, как умирающая звезда, наконец погасла навсегда.       Кацуки резко согнулся пополам. Он не смог сдержать хриплого рычания, когда ледяная, жгучая пустота заполонила то место, где долю секунды назад пульсировал знакомый омежий жар. Его альфья сущность, словно раненое животное, завыла в отчаянной агонии.       — Бакуго! Что, ради всего святого, случилось?! — воскликнул Иида, вскакивая со стула.       Кацуки не ответил. Он выпрямился, и в его глазах пылала дикая, животная паника. Он сорвался с места, словно беглец, схватив куртку.       — Мне нужно ехать. — Это был не вопрос, а приговор, брошенный в воздух.       Его друзья, напуганные его внезапным коллапсом, молча последовали за ним.       Кацуки мчался по ночному Токио с бешеной скоростью. Асфальт под колесами его автомобиля слился в черную ленту. Каждый километр был бессмысленным актом искупления. В голове билась одна, искаженная мысль: Я должен это объяснить. Я должен рассказать Изуку, что я не струсил. Я сделал это ради нас!       Разрыв метки оставил после себя не просто пустоту, а невыносимое эхо — ощущение, что он потерял не просто связь, а ключ к собственной душе. Он не мог, не смел признать, что этот разрыв боли был хуже его жизни с призраком.       Свет фонарей полосовал его лицо. Он видел в каждом стекле отражение своей паники — чистой, незамутненной, животной. Он гнал себя к могиле, к камню, который восемь лет служил ему единственным свидетелем его страданий и его ложных надежд.       Он гнал машину к кладбищу, где сам же настоял похоронить и установить надгробие в память о его возлюбленном Изуку Мидории. Это было его святилище.       Притормозив у места, где всегда находилась его могила, засыпанная цветами и памятными вещами, что приносил он сам и их друзья, он остановился. Но там были лишь двое рабочих, которые уже заканчивали убирать захоронение. И огромная куча мусора, в котором угадывалось и полуразрушенное надгробие.       Кацуки затормозил так резко, что шины взвизгнули. Его взгляд сразу упал на кучу мусора. Среди грязи и осколков он увидел знакомый помятый картон.       Он, игнорируя рабочих, подошел к куче мусора и, отбросив ногой кусок камня, достал фотографию. Это был тот самый снимок, на который он смотрел чаще всего, пытаясь в своей памяти вырезать эту улыбку на всю жизнь: улыбка Изуку Мидории — чистая, открытая и яркая.       Его ярость была взрывом.       — Вы какого хера тут творите?! — его голос был взрывом, от которого дрогнула земля. Рабочие тут же побросали свои лопаты. — Вы знаете, чья это могила?! Это могила героя!       В этот момент подошли и его друзья. Киришима, услышав рык Кацуки, тут же рванул к нему первым, пытаясь успокоить его и не дать натворить беды.       Мина и Очако, подбежавшие следом, застыли, и ужас застыл в их глазах, смешиваясь со слезами.       — Что вы тут делаете? — Иида, сдерживая свой гнев, пытался быть рассудительным.       Рабочие, трясясь от страха, быстро начали отвечать:       — М-мы не в-виноваты, — сказал один. — Это п-приказ Комитета, — продолжил второй.       — Что значит приказ Комитета?! — взорвался Кацуки, которого Киришима крепко держал за плечо. — Это могила героя! Они не могли отдать приказ на осквернение!       — Приказ был уничтожить захоронение, — подошел к ним третий рабочий, что был старше всех.       — А куда приказали деть гроб с телом из этой могилы? — спросил Киришима, его голос был на удивление спокоен.       Старший из рабочих горько усмехнулся, глядя на героев.       — Так ведь никакого гроба не было. Когда мы начали раскапывать, то поняли, что под этим надгробием никогда не было настоящего захоронения. Могила пуста. Там стоял лишь камень. А гроб, который все видели на похоронах... мы не знаем, куда он делся. Нам приказали лишь убрать надгробие и очистить место.       — О чем вы говорите?! — воскликнула Очако, голос которой сорвался на крик от шока. — Мы лично все видели, как восемь лет назад тело Деку клали в гроб и опускали в землю во время похорон!       — Мисс, я не спорю, — сказал старик. — Но я могу поклясться, что в земле ничего не было. Мы не знаем, почему.       Вся пятерка героев замерла. Ложь, на которой держалась их скорбь, оказалась грандиозным, циничным обманом. Воздух сгустился до такой степени, что дышать стало физически больно.       — Пусто... — прошептала Очако, опускаясь на колени рядом с грязью. Это было не просто слово; это был стон, в котором рухнули восемь лет горя.       Мина, до этого момента державшаяся стойко, закрыла рот ладонью, чтобы не закричать. В ее глазах была чистая, испепеляющая невероятность.       — Что за чудовищная игра ведется за нашей спиной?! — прорычал Иида. — Это государственное преступление!       Кацуки, едва сдерживаемый Киришимой, стоял, сжимая в руке грязную фотографию Изуку. Его защитный механизм трещал по швам. Его возлюбленный не просто умер; его память была использована как марионетка в руках Комитета.       В этот момент, когда они стояли в полном оцепенении, у всех пятерых одновременно завибрировали телефоны.       На экранах появилось официальное уведомление от Комитета Общественной Безопасности:       — СРОЧНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ. Завтра, в 10:00 утра, состоится Всеяпонская конференция Героев и СМИ. Во время этой конференции, в которой впервые примет участие Император страны, герои и Комитет официально откроют ВСЕ тайны, возникшие в ходе войны с Шигараки в прошлом и настоящем.       Кацуки медленно поднял голову от фотографии. Его глаза встретили заголовок. Могила пуста. Ревенант. Карамель и мята. Все ключи были здесь, но его разум, сжигаемый восьмилетней скорбью, отказывался принимать очевидное.       — Что бы там ни было, — прорычал он, сжигая фотографию в руке в пепел. — Они использовали Деку. Они использовали его смерть, чтобы одурачить нас! — В его голосе не было осознания, лишь яростная потребность найти того, кто стоит за этим.       Но прежде, чем он успел выдохнуть эту мысль вслух, его телефон завибрировал снова, на этот раз с личным, закрытым сообщением, отправленным по старому, корпоративному каналу связи Класса А:       — Немедленно собраться всем. Юуэй, общежитие. Я и Ревенант будем там. Это не имеет отношения к завтрашней конференции. Это личное. — Айдзава.       Кацуки замер. Ревенант. Могила. Обман. Вся его ярость сосредоточилась на одном: этот Ревенант — главный виновник того, что память Изуку была осквернена. Он рванул с места, не нуждаясь больше в объяснениях.       — Киришима, — прохрипел он, — Мы едем в Юуэй. Прямо сейчас.