Вернувшись с того света

      Машина резко затормозила на парковке общежития Юуэй.       Шины пискнули по асфальту, и в воздухе на миг повис запах пыли и бензина. Кацуки почувствовал этот запах возвращения, и он был ему противен.       Первым вышел Кацуки, за ним — Иида, Очако, Мина и Киришима. Они остановились у знакомого фасада.       Здание почти не изменилось — только краска на перилах облупилась, а окна, кажется, стали чуть тусклее. Но эти недостатки не могли скрыть того, что это место было святилищем.             Иида молча поправил очки, его движения были неестественно замедленными. Мина шмыгнула носом, а Очако держалась за её руку. Даже ветер, гуляющий по двору, будто знал, кто вернулся и почему.       Кацуки стоял чуть впереди, глядя на общежитие, как на призрак, не смея шагнуть.       Он почувствовал, как в груди поднимается глухая, знакомая волна — не просто злость, а фундаментальная, первобытная ярость, которая всегда была его защитой.       Это место было колыбелью их юности. Здесь они смеялись, дрались, спорили и мечтали.       И именно здесь, в этой общей комнате, Кацуки впервые понял, что такое любовь.       Снег той ночью падал тихо, за окнами стояла глубокая зима. В комнате было тепло, свет мягко ложился на стены. Деку, уставший после тренировки, задремал, завалившись ему на плечо. Его дыхание — лёгкое, как прикосновение — щекотало кожу. Вокруг кто-то шутил, но Кацуки впервые почувствовал, что ему всё равно.       Он ощутил не раздражение, а странное, чистое, почти святое спокойствие. Он осторожно устроил Деку поудобнее, не двигаясь до самого утра. Его тело онемело, но он не смел нарушить идеальный, хрупкий мир. Впервые в жизни он не хотел ничего разрушать.       Когда Изуку проснулся, его смущение было до смешного искренним. Кацуки тогда не сказал ни слова — просто ушёл.       Но с того рассвета он знал: ему всё равно на правила, на таланты и на гендер. Его мир сузился до этого одного человека.       Он просто, отчаянно любит этого придурка.       Сейчас, стоя на парковке, Кацуки снова чувствовал то же самое — только вместо тепла в груди пульсировала ярость. Любовь превратилась в сталь.       Он был готов разрушить этот дом, лишь бы найти правду.       К ним подошли остальные одноклассники, их лица были бледными и напряженными.       — Вам тоже пришло сообщение о срочном личном сборе от Айдзавы? — обеспокоенно спросила Мина.       — Да, — ответил Серо. — Такие сборы бывают только… в самых кризисных ситуациях!       — Насчёт сбора — это мелочи, — резко перебила его Очако, голос дрогнул. — Мы были на кладбище. Могилу Деку… её разрушают. Рабочие сказали, что там нет тела. Она была пуста.       Шок ударил по всем. Они знали, что Ревенант был преемником всемогущего, но никто не думал о таком кощунстве над могилой его предшественника.       Кацуки не шелохнулся. Он будто окаменел, но глаза его вспыхнули — ярко, хищно, как выстрел. Пустая могила.       Ревенант — виновник.       Киришима же в отличии от остальных был странно тих. На лице сменялись неверие, надежда и страх — что эта надежда окажется ложью. Он крепко сжал кулаки.       Толпа двинулась к общежитию.       Шаги отдавались гулко, будто здание само вслушивалось в их приближение.       Они остановились у знакомых дверей.       Кацуки распахнул их без колебаний.       Внутри царила тишина, но атмосфера была густой и тяжёлой. На диванах сидели те, кто уже знал.       На кресле, откинувшись, расслабленно сидел Каминари. Он держал в руках какие-то старые, пожелтевшие фотографии и тихо смеялся, но его глаза были напряжены. Рядом с ним, на подлокотнике дивана, пристроилась Джиро, с теплотой заглядывая ему через плечо. За их спинами, опершись на спинку дивана, стоял Шинсо, его глаза были тяжёлыми и уставшими, но в них не было шока.       Тодороки сидел строго напротив в кресле, его обычно невозмутимое лицо было спокойным, почти медитативным. Он смотрел прямо на дверь.       Около окна стоял только Айдзава, его глаза были красными от недосыпа, а поза выражала полное изнеможение.       И — в центре, спиной ко входу — сидел человек. Длинные, тёмно-зелёные кудри спадали на плечи. На столике рядом стояла кружка, из которой поднимался пар.       Густой, сладкий, тёплый аромат карамели и мяты наполнил комнату, обжигая Кацуки. Он не мог понять, идёт ли он от горячего напитка или от самого человека, но этот вездесущий, мучительно знакомый запах ударил Кацуки в грудь, будто удар током.       Его память узнала его раньше, чем глаза.       — ТЫ! — вырвалось у него. Голос взорвал тишину. — Ты, чёртов самозванец! Где его тело?! Я знаю, ты его прячешь, прикрываясь Комитетом! Какого хрена ты убрал захоронение, которое я сам сделал?!       Человек на диване вздрогнул и очень медленно повернулся.       Движение заняло секунду — но показалось вечностью.       На них смотрел Изуку Мидории.       Усталое, измождённое, но невероятно красивое в своей тонкой, повзрослевшей утонченности, лицо. Под глазами лежали тени усталости, а на левой скуле виднелся тонкий, длинный шрам.       Но несмотря на всё, его зеленые глаза сияли странным, измученным облегчением, и на губах играла та самая, до безумия родная улыбка Деку.       Весь класс ахнул.       Очако Урарака не выдержав — зарыдала, прикрыв рот ладонями, её плечи затряслись от накопившегося горя и шока. Иида Тенья стоял, как статуя, его мозг, привыкший к анализу, впервые не смог обработать информацию. Киришима сделал шаг вперёд, глядя, как на привидение.       — Привет всем, — сказал Изуку негромко. — Давно не виделись с вами.       — И правда, давно, мужик, — сдавленно ответил Киришима. На его лице проступила огромная, почти детская радость, смешанная с влажными следами от слез.       Кацуки почувствовал, как ноги подкашиваются. Воздух в лёгких стал тяжёлым, как свинец.       — Изу…ку.... — он выдохнул это имя, как молитву.       Изуку услышал это, и его улыбка стала шире. Он тихо, очень тихо рассмеялся, с хрипотцой, будто впервые за много лет.       — Каччан, — сказал он мягко, глядя прямо в глаза. — Мне непривычно, когда ты зовёшь меня по имени. Уж лучше продолжай звать Деку!