Вернувшись с того света

      Кацуки ощутил, как вся его ярость схлынула, уступив место оглушающему, кристально чистому шоку. Он стоял, не дыша, глядя на это лицо, на эту глупую, знакомую до боли улыбку, которую он помнил даже сквозь года. Он выдохнул лишь одно имя, которое жгло горло:       — Деку… — его голос был хриплым шепотом. — Как…       — Сначала всем стоит присесть, — прервал его Айдзава. Его голос был сухим и уставшим, как наждачная бумага. — Вы получите все ответы, но не в состоянии истерики. Сядьте.       В наступившей тишине Каминари, который до этого рассматривал пожелтевшие фотографии, медленно закрыл альбом. Звук захлопнувшейся обложки был громким, как выстрел.       Киришима, чье тело было напряжено, не мог оторвать взгляда от Изуку.       — Как тебе удалось выжить? Те раны не совместимы с жизнью. Я сам проверял твой пульс и видел, как врачи фиксировали твою смерть!       В этот момент Изуку взял свою кружку, от которой всё ещё исходил сладкий пар, и сделал большой глоток горячего напитка.       До Кацуки вдруг дошло. Запах. Карамель и мята. Это был тот самый напиток Деку, без которого он не мог жить. Так пахли его комната, одежда, старые учебники, и так пах сам Деку. Это был его неизменный, глупый ритуал. Как, черт возьми, феромон Ревенанта может пахнуть любимым напитком Деку? В голове Кацуки всё ещё не могла соединиться простейшая логическая цепь.       Изуку, отпив напиток, посмотрел на Киришиму:       — О? Тогда это был ты, значит? Я особо не понял, кто ко мне тогда подошёл. Да и был довольно далеко, особо не мог рассмотреть.       — Что значит был далеко?! Ты ведь был прямо передо мной! — Киришима взорвался. Изуку, увидев этот искренний гнев, начал разъяснять, и его голос звучал как исповедь, пережитая в кошмаре:       — Тогда моё тело было... иллюзией. На самом деле, мы не планировали мою смерть. В планах было сделать меня инвалидом. Но... Я едва увернулся от смертельного удара Все-за-Одного, и именно это помогло Всемогущему нанести решающий удар. Вот только.... отдача от его смерти... была более масштабной, чем ожидалось. Не знаю почему. Возможно, перед боем он успел поглотить ещё какую-то причуду? А может, она всегда в нем была, но мы об этом не знали? Даже Шигараки пострадал от нее. А Всемогущий.... он был слишком близко.... Вся эта вырвавшаяся сила ударила прямо по нему. Тойя едва успел меня спасти и перенес к точке эвакуации.       — Именно там, увидев последствия, мы приняли немедленное решение активировать план Б. Никто бы не поверил, что я остался всего лишь инвалидом, когда погиб Герой №1. На всякий случай наготове у нас был Иллюзионист. И он ждал как раз на месте эвакуации. Мы использовали его, чтобы создать мое тело. А меня самого экстренно вывезли из страны. Уже в Америке мы продумали план, как нам достать спрятавшегося Шигараки. Так на протяжении этих восьми лет мы с Тойей придумали тактику и следовали ей. Сейчас можно сказать, что эта тактика была победной. Это сработало, и война наконец официально закончена.       Все сидели потрясённые. Никто не мог поверить в то, что говорил Изуку. Ведь по его словам, он жил в состоянии постоянной войны с их злейшим врагом практически в одиночку. Хотя мог поделиться с ними, и они бы помогли ему.       Первой взорвалась Очако:       — И ты правда решил, что нам будет лучше жить во лжи, пока ты сражаешься?! Мы оплакивали тебя, Деку-кун! Мы каждый год собирались здесь! А сейчас ты просто уничтожаешь последние восемь лет нашей жизни!       — Так было необходимо сделать, Урарака-сан, — твёрдо ответил Изуку. — Смерть Всемогущего и моя убедили Шигараки в его полной безопасности. Только это могло заставить его безбоязненно развиваться. А мне бы помогло найти то, что позволило бы с ним справиться. Его причуда плюс полученная причуда Все-за-Одного давала ему почти неконтролируемую силу. Без тех данных, что мы нарыли за эти восемь лет, мы бы не победили его сейчас без жертв.       — Ты мог сообщить нам о своём плане, мы помогли бы тебе! — Не успокаивалась Очако.       — Это было невозможно. Если бы я посвятил вас в план, ваша скорбь не была бы искренней. Ложь не сработала бы, — Изуку посмотрел на них. Его взгляд был лишен тепла, но в нем сквозило и отчаяние. — К сожалению, за исключением Каминари и Тодороки, остальные не очень хорошие актёры. Именно поэтому вам ни в коем случае нельзя было ничего рассказывать.       Очако стала ещё бледнее. Ее слёзы, которые текли непрерывно, внезапно высохли. Обвинение в неискренности и плохой игре от человека, который заставил их страдать, было последней каплей. Она задохнулась от ярости.       — Значит, Каминари-кун и Тодороки-кун знали?! — выдохнула Очако, ее голос дрожал от нового, более острого предательства. — Они знали, что ты жив, и сидели здесь с нами, притворяясь?!       Каминари, который до этого сидел с закрытым альбомом, поднял голову. Джиро положила руку ему на плечо в знак поддержки.       — Да, Урарака-сан, — ответил Каминари тихо, но твёрдо. — Мы с Тодороки знали с самого начала. Это было условие для безопасности Изуку. Мы должны были выглядеть убитыми горем.       — Я догадалась сама, — впервые подала голос Джиро, ее тон был ровным, но усталым. — Мне пришлось самой дойти до правды, а Денки подтвердил мои догадки пару дней назад.       — Мы все, кроме Джиро, принимали полное участие в плане, — добавил Тодороки, чтобы снять лишние вопросы с Джиро.       Наступила ледяная тишина.       Кацуки воспользовался паузой, чтобы задать свой вопрос, его голос дрожал, но он цеплялся за последнюю логическую нить.       — Твоя мать... тётушка Инко, знала ведь? Если так подумать, она была довольно спокойной после известия о твоей смерти. Поплакала, конечно, но не была убита горем...       Изуку ответил сразу, без тени сомнения:       — Нет. Она не была в курсе, и я не планировал ей когда-либо сообщать о своих планах. Она до сих пор не знает, что я жив.       Наступила тишина. Для Очако и остальных это было худшее предательство. Очако поднялась с кресла. Ее лицо было белым и пустым.       — Я... — ее голос был тихим, но в нем звенела абсолютная, холодная ярость. — Я искренне тебя ненавижу, Изуку.       Изуку вздрогнул так, словно его ударили. На мгновение его маска Ревенанта дала глубокую трещину: глаза расширились от боли, а рука, державшая кружку, заметно задрожала. Но он тут же взял себя в руки, и его взгляд снова стал отчужденным.       — Вы имеете на это полное право, Урарака-сан.       Очако резко развернулась и, не глядя ни на кого, направилась к выходу. За ней, не сказав ни слова, пошёл Иида, его очки блестели от гнева. Мина и Киришима обменялись долгими, полными боли взглядами с Изуку, но последовали за друзьями.       Кацуки остался стоять над диваном. Он был в агонии от шока, боли и ярости, но слова Изуку о тётушке Инко стали решающим фактором. Инко была единственным человеком, который всегда принимал его, и видеть, как Деку предал её, было для Кацуки непростительно. Это был способ немедленно убежать от главной, самой страшной правды. И даже всепоглощающая любовь к Деку не позволяла простить такого.       Он повернулся к Изуку, и его глаза горели не яростью, а презрением.       — Ты даже ей не сказал, мерзавец? — голос Кацуки был тихим и пугающим. — Она думала, что ты мёртв!       Изуку сжал зубы. "Она в принципе никогда обо мне не думала. Просто создавала видимость хорошей, любящей матери. А потом, когда я стал неудобен, она нашла себе новую, идеальную семью, где ей больше не нужно притворяться." Эта холодная, горькая правда была его единственной защитой, но он не мог произнести её вслух. Он открыл рот, чтобы ответить, но Кацуки не дал ему шанса. Он сделал глубокий вдох, чтобы выкрикнуть что-то разрушительное, но вместо этого просто развернулся.       Ему было плевать на ответы. Ему нужно было уйти, пока вся правда не уничтожила его до конца.       — К чёрту это, — выдохнул он, и его спина была жёсткой, как сталь.       Кацуки вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.       Комната опустела. Остались только Айдзава у окна, Тодороки в кресле, Каминари и Джиро, сидящие рядом, да Шинсо все еще стоявший за их спинами. Изуку не двигался. Он смотрел на закрывшуюся дверь. Треснувшая маска Ревенанта сползла, открывая лицо Деку, который только что потерял нечто дорогое. Он стоял, словно парализованный, и потребовалось несколько долгих секунд, прежде чем Тодороки тихо кашлянул, возвращая его в реальность.       Они ушли. Так и не узнав всей правды до конца.       Айдзава, который все это время стоял у окна, наблюдая за уходящими, медленно подошел к Изуку. Он был единственным, кто по-настоящему видел эту боль, эту жертву, эту невысказанную травму. Он, в отличие от Инко, был его матерью. Он осторожно положил руку ему на плечо.       — Ты молодец, — тихо сказал Айдзава, и это не было похвалой герою, это было одобрение матери. Он притянул Изуку к себе и крепко обнял.       Изуку, чья поза была напряжена от шока, мгновенно рухнул. Впервые за долгое время он перестал быть Ревенантом. Он был просто Деку, который, наконец, позволил себе опереться на кого-то. Он вцепился в ткань рубашки Айдзавы и беззвучно задрожал.       — Я... я... — выдохнул он, не в силах продолжить.       — Тише. Ты в безопасности. Можешь отпустить, — тихо сказал Айдзава.