Сердце пепельной розы

Величественный каменный дворец, увенчанный шпилем с сияющей эмблемой Золотого Солнца, возвышался над городом, словно гора над муравейником. Его белые стены резко контрастировали с окружающим морем почерневших от времени деревянных лачуг и приземистых глиняных домов простолюдинов. Обычно в это время суток дворец гудел, как улей. Но сегодня в его широких коридорах стояла неестественная тишина. Сквозь высокие продолговатые окна, украшенные сложной разноцветной мозаикой, внутрь падали пестрые лучи света, но они освещали лишь пустоту. Невозможно было разглядеть снаружи, что таится внутри сегодня. Был понедельник — день, когда главный зал обычно наполнялся голосами священников и прихожан. Но сегодня он пустовал. Ни души в исповедальнях, ни единого проповедника на мощеной площади перед дворцом. Город словно вымер. Простой народ в этот час был на полях собирая урожай. Люди спешили заготовить запасы, чтобы пережить грядущую зиму и весной вновь выйти на пашню под солнце. Их жизни были просты и цикличны, в отличие от тех интриг, что плелись за каменными стенами. А чем же в это время был занят король? С западной стороны, поднимая клубы дорожной пыли, к воротам дворца приближалась роскошная карета. Её борта были расписаны в агрессивные черно-красные тона, символизирующие власть и кровь. Экипаж тянула пара молодых жеребцов, черных как смоль и сильных, как бурный горный поток. Их копыта высекали искры из брусчатки. Спереди экипажа восседал извозчик, одетый с иголочки в тёмный камзол, белоснежные перчатки, сапоги, начищенные до блеска. Его осанка была прямой, а взгляд — надменным. Едва завидев герб на дверце кареты, двое стражников в серебристо-серых доспехах, дежуривших у ворот, подобрались. Их руки привычно легли на рукояти мечей, но не для боя, а для приветствия. Без промедлений они поспешили распахнуть тяжелые кованые створки, пропуская дорогих гостей внутрь. Их прибытия ждали. Карета въехала во внутренний двор, скрытый от глаз высокими стенами. Кучер натянул поводья, и лошадь, фыркнув, остановилась. Извозчик спрыгнул на землю, открыл лакированную дверцу и, набрав в грудь воздуха, громко и четко, так, чтобы эхо отлетело от стен, объявил: — Король этого королевства! Величественный и неповторимый! Любимый и непоколебимый слуга этих земель — его величество Филсентий Ларго прибыл в сопровождении своих детей! Под звуки этого непоколебимого голоса из темного нутра кареты показался сапог из дорогой черной кожи. Следом на брусчатку ступил мужчина. Ему было около сорока пяти лет. Черные волосы, густые и блестящие, свободно свисали до плеч. Колючая, аккуратно подстриженная черная борода придавала ему суровый вид, а глаза... Его глаза напоминали два холодных изумруда, оценивающих мир вокруг с пугающим спокойствием. На его голове покоилась золотая корона, инкрустированная крупными голубыми и красными камнями, сверкавшими на солнце. Одет монарх был с подобающей роскошью: на плечи небрежно наброшена алая накидка, подбитая мехом, а торс облегала золотая рубаха, расшитая сложными белыми и красными узорами. Изысканные черные штаны были заправлены в высокие сапоги. Кучер, не меняя торжественного тона, продолжил, пока следом за королем выходили остальные: — Его Высочество первый и второй принц Кирхарс и Рейджаваль Ларго! Вслед за отцом на свет вышли двое молодых людей, лет двадцати-двадцати пяти. Они были похожи на короля статью и цветом волос, но в их движениях было больше резкости. Руки обоих принцев покоились на рукоятях мечей в дорогих ножнах, словно они ожидали нападения здесь. — Также прибыли ее Высочество первая и третья принцесса Фирия и Сецилия Ларго! — закончил объявление кучер и торжественно поклонился, прижав руку к груди. Из кареты легко выпорхнула девушка. На ней было довольно простое для королевской особы, но элегантное золотисто-красное платье, подчеркивающее фигуру. Она держала за руку маленькую девочку лет семи. Малышка, одетая в пышное розово-фиолетовое платье, напоминала диковинный цветок. Она с любопытством вертела головой, разглядывая двор, её глаза сияли восторгом, тогда как девушка смотрела на дворец с настороженностью. Она вела свою младшенькую сестру следом за отцом. Перед королевской семьёй выстроились девять архиепископов — девять столпов, на плечах которых держались сила, власть и вера Церкви Вечного Солнца. Они почтенно склонились в поклоне, выражая уважение правителю этого королевства. Каждый из них был облачён в одеяния своей фракции — и в этих одеждах читалась не только принадлежность к сану, но и свою сферу влияния в огромной машине Церкви. Войд, архиепископ воспитания и дисциплины, стоял первым. Высокий мужчина около сорока лет, с аккуратно зачёсанными назад чёрными волосами. Его лицо было вытянутое, с резким подбородком и тонкими губами, подчёркнутыми короткой, тщательно подстриженной бородой. Глубокие тёмные глаза смотрели сосредоточенно и строго, словно он привык видеть в людях прежде всего их слабости. Он носил длинную чёрную церемониальную мантию с синими вставками. На груди сияла эмблема золотого солнца, а на спине был вышит бронзовый свиток с чернильницей и пером — знак фракции Воспитанников. Семро, архиепископ очищения, молитв и обрядов, выделялся светлой фигурой среди тёмных мантий. Его одежды были белыми, с жёлтыми и оранжевыми вставками, словно он сам был отражением солнечного света. На груди — привычная эмблема солнца, а на спине — символ сомкнутых в замке оранжевых рук — знак фракции жрецов. Его волосы, тёплого янтарного оттенка, мягко колыхались при каждом движении. Талия, архиепископ лечения и лекарств, была облачена в белые одежды с зелёными вставками — цветами трав и жизни. На её груди сияло золотое солнце, а на спине красовался венок, сплетённый из лекарственных растений — знак фракции священников. Её спокойный взгляд и мягкие черты лица создавали впечатление человека, который привык держать в руках не оружие, а судьбы больных и умирающих. Дуват, архиепископ проверки, контроля и казней, стоял, словно тень среди света. Его чёрная ткань была расшита серебристыми узорами, холодными, как лезвие клинка. На груди сиял символ солнца, но на спине его мантии серебристый меч пронзал рогатый череп — знак фракции инквизиторов. Его лицо было суровым, а взгляд — тяжёлым, будто он смотрел на каждого уже как на возможного преступника. Фир, архиепископ истребления и подавления, носил похожие чёрные одежды, но с серебристыми и бронзовыми вышивками. Его одеяния напоминали военный мундир. На груди — золотое солнце, на спине — серебряный меч и бронзовый щит — знак фракции святых рыцарей. Его фигура была мощной, движения — резкими и уверенными, как у воина, привыкшего решать проблемы не словами, а сталью. Донна, архиепископ переговоров и финансов, отличалась мягким голубоватым оттенком ткани с белыми вставками. Её мантия выглядела мирно на фоне других. Спереди сияло солнце, а сзади был вышит жёлтый символ — стопка монет — знак фракции служителей. Она держалась сдержанно и уверенно. Суж, архиепископ поиска, связей и знаний, носил белоснежные одежды с чёрными вставками. По вороту и манжетам вилась сложная золотая вышивка. На груди — символ солнца, на спине — серебристая раскрытая книга и перо — знак фракции «Шепчущих». Его взгляд был внимательным, цепким, будто он слышал больше, чем другие, и знал больше, чем говорил. Валид, архиепископ материалов и доставки, был одет в серую ткань с бронзовыми узорами. Его одеяние казалось простым, но в этой простоте чувствовалась надёжность. На груди — эмблема солнца, а на спине — символ пары белых перчаток, знак фракции слуг, тех, кто держит на себе всю хозяйственную мощь церкви. Лирой, архиепископ порядка и внутреннего управления, носил необычную мантию: одна её сторона была белой, другая — серой, обе расшиты золотыми и бронзовыми узорами. На груди — золотое солнце, а на спине — чёрный символ змеи, свернувшейся клубком — знак фракции епископов. Его лицо оставалось спокойным и почти бесстрастным, как у человека, привыкшего управлять не эмоциями, а системами. — Да хранит Свет членов королевской семьи, — отозвался лёгкий и звонкий голос архиепископа Семро. Его оранжево-жёлтые волосы слегка качнулись, когда он поднял голову после поклона. Филсентий Ларго даже не попытался изобразить благочестие. — Достаточно этой показухи, — его властный голос прорезал воздух, как кнут. Изумрудные глаза сверкнули раздражением, — У меня ещё дел немерено. Давайте закончим этот фарс поскорее. Архиепископ, стоявший во главе жрецов, лишь слабо улыбнулся в ответ на резкие слова правителя. В его голосе не было ни обиды, ни раздражения — только привычная мягкая настойчивость: — Как и всегда, прошу вас, мой король, последовать за мной в Чистый зал. Я проведу обряд очищения. И если не будет обнаружено следов нечистой силы или скверны, через три часа вы будете свободны до следующей проверки — через три года. Семро сделал приглашающий жест рукой в сторону массивных дверей храма. — Его Высочества первый и второй принц, а также её Высочества первая и третья принцесса могут присутствовать и наблюдать за обрядом вместе с вами. Либо, — Семро перевел взгляд на детей, — они могут пройти за Архиепископом Войдом или Архиепископом Лироем, чтобы осмотреть внутренние залы церкви. Король, сохраняя на лице маску ледяного безразличия, кивнул и последовал за Архиепископом Семро. Они прошли сквозь несколько длинных коридоров, где шаги отражались от высоких сводов, пока не достигли массивных дверей из белого дуба. Это был зал Чистоты — сердце Церковного дворца. Внутри короля ожидала еще одна фигура, чье присутствие заставило бы дрогнуть любого. У бассейна, словно изваяние, стоял высокий, подтянутый, молодой мужчина лет двадцати семи. Его волосы цвета спелой пшеницы были коротко острижены, открывая решительное лицо с острыми чертами. Одет он был в странную, но гармоничную смесь воинской брони и священнической рясы. Поверх черных одежд была надета кольчуга тончайшего плетения, а плечи и грудь защищали латы, украшенные серебряной и бронзовой вышивкой. На груди сияло Золотое Солнце, а на спине был вышит знак фракции Святых Рыцарей — серебряный меч, перекрещенный с бронзовым щитом. Это был Леон Харт. Сильнейший воин королевства, один из святых рыцарей и нынешний Хранитель Святого Клинка Авраила — единственного оружия, способного убить любую нечисть. Увидев монарха, Леон приложил кулак в латной перчатке к сердцу и низко поклонился, приветствуя короля и его семью. — Ваше Величество. Сам зал поражал воображение. Колонны и пол были выполнены из редкого белого мрамора с золотыми вкраплениями, которые складывались в причудливые, светящиеся в узоры: переплетения трав и лоз, раскрытые книги, перекрещенные мечи, свечи и ожерелья. В центре зала, в углублении пола, находился бассейн, наполненный кристально чистой водой. А чуть дальше, в нише между стеной и бассейном, возвышалась величественная статуя. Она изображала мужчину в богатых церемониальных одеждах. Его глаза были скрыты повязкой, символизируя беспристрастность. В одной руке, выполненной из почерневшего серебра, он сжимал опущенный меч, а в другой, золотой, держал сияющую корону. Образ бога Авраила — того, кто судит без пристрастия. Филсентий Ларго остановился у края бассейна. Не говоря ни слова, он расстегнул и скинул с плеч тяжелую алую накидку, позволив ей упасть на мраморный пол. Оставшись в золотой рубахе и брюках, он спокойно, не дрогнув, вошел в воду. Вода доходила ему до пояса. Король встал перед статуей Бога, закрыл свои изумрудные глаза и сомкнул руки в ожидании, полностью отдавая себя во власть ритуала. В это время Архиепископ Семро занял позицию позади правителя, оставаясь на сухом мраморе. Он опустился на колени, склонил голову, и сомкнув руки в замок, начал едва слышно шептать слова древней молитвы очищения. Воздух в зале словно начал густеть. Остальные восемь архиепископов и Леон Харт стояли поодаль, вдоль стен, не смея вмешиваться в ритуал. Они были немыми свидетелями, стражами чистоты короны. Принцы и принцессы тоже стояли в стороне, но чуть дальше от большинства священнослужителей, образовав свой обособленный круг. — Каковы шансы, что отец запятнан? — тихо, едва шевеля губами, спросил второй принц Рейджаваль. Он стоял, заложив руки за голову и глядя в потолок, будто всё происходящее его забавляло. — Даже если и запятнан, — холодно отозвался первый принц Кирхарс, не поворачивая головы. Его рука лениво поглаживала рукоять меча, — Следующим королем буду я, а не ты, братец. В его голосе звучала такая открытая надменность, что Рейджаваль фыркнул. — А это еще не факт, — парировал второй принц, повысив голос до шепота. — Отец официально не назвал тебя своим преемником перед всеми. Так что я имею полное право бросить тебе вызов! — Замолчите оба, идиоты, — вмешалась первая принцесса Фирия. Она стояла слева от них, прямая и строгая, но в её глазах читалось напряжение. — Не мешайте церемонии. Вы в храме, а не на тренировочной площадке. — А не то что? Мамочке пожалуешься, святоша? — подливал масла в огонь Рейджаваль, криво ухмыляясь. — Ах ты ж с… — едва не выругалась Фирия, теряя самообладание. Но её гневную тираду прервал тонкий, капризный голосок с другой стороны, где стояла самая младшая из них. — Сестренка, мне скучно! — Сецилия дернула Фирию за руку, заставляя ту пошатнуться. Девочка надула губы и топнула ножкой в туфельке. — Тут только вода и старые дядьки шепчутся, а я хочу туда, где картины… Давай пойдем посмотрим на другие залы! Тот дядя в черно-синем, — она указала пальцем на мрачного Архиепископа Войда, — обещал показать что-то интересное! — Иди с сестрой, — спокойным, ровным тоном, в котором, однако, сквозило раздражение, шепнул первый принц Кирхарс старшей сестре. Его холодные изумрудные глаза метались от младшей сестры к отцу, а затем к архиепископам, оценивая их реакцию. — Я прослежу, чтобы этот идиот, — он кивнул в сторону Рейджаваля, — не натворил дел в твое отсутствие. — За тобой тоже глаз да глаз нужен, братец, — огрызнулась Фирия, пытаясь удержать вырывающуюся Сецилию. — Сестренка-а-а! — все настойчивее дергала за руку маленькая принцесса. В уголках её больших изумрудных глаз начали скапливаться крупные капли слез, предвещая бурю. Второй принц, Рейджаваль, не упустил момента. Он лениво повернул голову и с ядовитой ухмылкой прошептал: — Я говорил тебе не брать младшенькую с собой. Но нет, ты ж у нас «святоша», вызвалась нянчиться с ней, изображать идеальную сестру. Так что иди и развлекай ее, пока она тут настоящую истерику не устроила. Он чуть наклонился вперёд и с явным удовольствием добавил: — Или хочешь, чтобы принцесса валялась на полу, дрыгала ногами и кричала что есть сил, мешая священной церемонии отца? Он с наслаждением наблюдал, как краска гнева заливает лицо Фирии. — Представь, как это будет выглядеть перед Ним, — добавил он, кивнув на Леона Харта. В конце концов, Фирия сдалась. С глубоким, страдальческим вздохом она бросила острый, как кинжал, взгляд на своих братьев, обещая им расправу позже, и вместе с младшенькой подошла к Архиепископу. — Ваше Высокопреосвященство, — она склонила голову в вежливом поклоне. — Прошу прощения за то, что отвлекаю вас во время церемонии, но моя младшая сестра… очень хочет пройтись по остальным залам церкви. Боюсь, её терпение иссякло. Войд перевел свой тяжелый, серьезный взгляд на маленькую Сецилию, которая тут же перестала хныкать и с надеждой посмотрела на него. Его лицо оставалось спокойным и непроницаемым, словно высеченным из камня. — Дети всегда крайне любознательны. Это не порок, а дар, если направить его в нужное русло, — спокойно ответил архиепископ своим глубоким голосом, — Прошу за мной, Ваши Высочества. Он величественно развернулся и вывел сестер из зала Чистоты, и тяжелые двери бесшумно закрылись за ними. Как только Фирия ушла, баланс сил в зале изменился. Пока Кирхарс был сосредоточен на наблюдении за ритуалом отца, второй принц Рейджаваль воспользовался моментом. Он, словно невзначай, сделал несколько шагов в сторону, осторожно и тихо приблизившись к фигуре в доспехах, стоящей у стены. Леон Харт, стоял неподвижно, но его внимание охватывало весь зал. Рейджаваль встал рядом, глядя вперед, словно просто сменил позицию для обзора, и едва слышным шепотом начал: — А правдивы ли слухи, сэр Харт? Слухи о том, что Бог дал вам лично откровение, которое гласит, что в ближайшие три года в этот мир явится Святая? Принц скосил глаза, наблюдая за реакцией рыцаря. Этот вопрос не давал ему покоя. В последние пять месяцев, на каких бы светских раутах или закрытых мероприятиях он ни присутствовал, всегда находилась пара групп аристократов, что жарко обсуждали этот слух. Последние четыреста лет никто не занимал место Святого или Святой. Этот титул не передавался по наследству и не назначался королем — он даровался самим Богом Света через прямые знамения. Много слухов ходило на этот счет. Кто-то считал, что, поскольку большая часть высшей нечисти была уничтожена в прошлых веках, потребность в Святых отпала, и их больше никогда не будет. Кто-то из радикальной знати даже предлагал урезать полномочия и финансирование церкви, аргументируя это тем, что сегодня большинство людей перестало сталкиваться с реальной угрозой. Нечисть для большинства горожан стала не более чем страшилкой, которой пугают детей, чтобы те не лезли куда не следует. Суеверные старики в деревнях шептали, что Авраил отвернулся от людей. Что мир погряз в грехах, алчности и междоусобных войнах, забыв истинный Свет. Мол, Бог больше не видит достойного сосуда для своей силы среди смертных, чьи сердца почернели от жажды власти, и потому оставил их вариться в собственном соку. Историки и ученые из академий выдвигали иную гипотезу: рождение Святой — это не благо, а предзнаменование беды. В древних хрониках сказано, что Святой рождается лишь тогда, когда миру грозит полное уничтожение. Если Авраил не посылает своего слугу, значит, Великое Зло еще спит. А появление новой Святой станет не спасением, а первым вестником Апокалипсиса, сигналом того, что печати, сдерживающие тьму, сломаны. И, наконец, ходила самая опасная, еретическая теория, которую обсуждали лишь в глубоком подполье. Поговаривали, что Святые... рождались. Но они не доживали до совершеннолетия. Якобы церковная верхушка сама избавлялась от "избранных", если те оказывались слишком своевольными, задавали неудобные вопросы или не вписывались в политические игры Девяти Столпов. Ведь настоящий Святой подчиняется только Богу, а не Архиепископам. Но вот пошел слух о том, что новая Святая должна вот-вто родиться. Многие размышляют кто же в итоге станет Ею. Одни аристократы шепчутся, что Она должна быть непременно королевской крови. Намекают на третью принцессу Сецилию. Другие считают, что Святая уже находиться в церкви на обучении и что она пробудиться среди одной из священниц. Сам Рейджаваль, будучи циником и прагматиком, придерживался иной теории. Он считал, что церковь, чувствуя, как власть ускользает из их рук, намеренно пустила этот слух. Мол, смотрите, люди все еще в опасности! Мы все еще нуждаемся в защите! Бог указал на новую Святую, значит, грядет беда, и только церковь может спасти вас. Это был идеальный политический ход для восстановления влияния. Леон Харт медленно, с грацией хищника, слегка повернул голову. Его кристально-холодные, неестественно голубые глаза встретились с взглядом принца. В этот момент Рейджаваль пожалел о своем вопросе. У него пробежали мурашки по коже, а дыхание перехватило. Ему показалось, что эти холодные, непоколебимые глаза, видевшие вещи, недоступные смертным, смотрели не на его лицо, а прямо в его душу. В этом взгляде была лишь ледяная бездна и абсолютная отстраненность. — Новая Святая… — голос Леона был тихим, но четким, как звон стали, — Да. Она скоро родится. Дав ответ, который не оставлял места для сомнений или толкований, Леон Харт так же медленно отвёл свой взгляд, вернув внимание к Архиепископу Семро, продолжавшему молитву у бассейна. Рейджаваль Ларго сглотнул вязкую слюну. Он вернулся на место, где стоял раньше, но его настроение уже не было таким веселым и беззаботным, как раньше. Его теория о «политическом ходе» только что разбилась о ледяную уверенность того, кто никогда не лгал. Если Святая действительно грядет… значит, грядет и война. Первый принц Кирхарс, заметив побледневшее лицо брата и его нервозность, лишь хмыкнул себе под нос, не отрывая взгляда от отца. Церемония продолжалась. Две сестры продолжали следовать за архиепископом Войдом, углубляясь в лабиринты церковного комплекса. Они уже успели осмотреть внутренний сад, благоухающий редкими цветами и лечебными травами. Маленькая Сецилия, словно бабочка, порхала от одной клумбы к другой, восхищаясь каждым бутоном, а Войд терпеливо объяснял ей названия и свойства каждого растения. Затем они посетили исповедальню и главный зал, где проводились проповеди. Сецилия с нескрываемым любопытством и восторгом замирала перед огромными витражами, наблюдая, как солнечный свет, проходя через разноцветное стекло, рисует на полу причудливые узоры. Она то и дело дергала архиепископа за рукав черной мантии, засыпая его бесконечным потоком вопросов обо всем вокруг: почему стекло синее? Кто этот дядя на картинке? Почему здесь так тихо? И вот, наконец, они вошли в особое помещение. Это был просторный зал, разительно отличавшийся от полумрака храма. С одной стороны во всю высоту стены тянулись широкие, абсолютно прозрачные окна без особых узоров и витражей. Они пропускали чистый, неискаженный дневной свет, который мягко падал на картины в золоченых рамах, бесконечные полки с древними книгами и величественные статуи, расставленные вдоль стен. — Это зал Истории, — спокойным, ровным тоном, эхом отразившимся от стен, рассказывал Войд, плавно шагая вперед. — Здесь собрана вся история нашей Церкви: от момента ее основания первым Святим и по сей день. Первая принцесса Фирия, идущая чуть позади, с удивлением наблюдала за происходящим. Изначально она с напряжением ожидала, что суровому и мрачному архиепископу Воспитания довольно быстро надоест отвечать на нескончаемый поток детских, порой глупых вопросов. Маленькая принцесса Сецилия была самой младшей в королевской семье. В силу возраста и порядка рождения она не могла претендовать на трон, поэтому ее обучение было куда менее строгим и формальным, чем у её братьев или самой Фирии. Сецилия спокойно могла пропускать большую часть скучных уроков, если не хотела учиться, ссылаясь на головную боль или просто убегая в сад. Конечно, ее обучали базовым манерам и дворцовому этикету, но глубокие знания истории, экономики и запутанной политики её вообще не касались. Ее график был очень свободным, а на большинство её выходок няньки и гувернантки просто закрывали глаза. Её либо назначали легкое, символическое наказание, либо вовсе не наказывали, боясь гнева короля, который души не чаял в младшенькой. Поэтому Сецилия выросла очень капризным, энергичным и непосредственным ребенком, не привыкшим слышать слово «нет». Но, к огромному удивлению первой принцессы, даже после двухчасовой прогулки лицо Войда вообще не изменилось. На его лице не было даже признаков раздражения. Его голос оставался таким же ровным и спокойным. Он внимательно слушал и обстоятельно отвечал на каждый, даже самый нелепый вопрос маленькой принцессы, словно говорил с равным. Если Сецилия порывалась сорвать редкий цветок в саду, архиепископ не запрещал ей этого напрямую грубым окриком. Вместо этого он подбирал такие слова о красоте цветка и его важности для жизни сада, что Сецилия сама, по своей воле, отказывалась от плохой идеи, чувствуя себя при этом мудрой и взрослой. Глядя на это, Фирия вспомнила: ведь именно Войд возглавлял фракцию Воспитанников. Именно он воспитывает и обучает всех новых членов церкви, послушников и сирот, практически с самого детства. Через его руки прошли тысячи судеб. Поэтому этот мрачный человек, как никто другой, умел находить подход к самым разным личностям — от забитых сирот до капризных принцесс. Внезапно Сецилия замерла в центре зала. — А это статуя кого? — звонко спросила она. Её изумрудные глаза, наполненные детским любопытством, расширились, рассматривая белоснежную статую, что возвышалась над ними почти на три метра в высоту. Это было изваяние эльфа. Мастер невероятно точно передал в камне тонкие, аристократичные черты лица и остроконечные уши. На его голове был высечен венок, сплетенный из колючих лоз и острых шипов, которые, казалось, впивались в мраморный лоб. Одет эльф был в простую, но величественную рясу, что ниспадала складками до самого пола, скрывая ноги. Его руки с длинными, изящными пальцами спокойно лежали на рукояти длинного меча, который был вертикально воткнут в землю перед его ногами. Самое необычное было в лице: его глаза и рот были плотно закрыты, а голова чуть приподнята вверх, горделиво и величественно возвышаясь над всеми, словно он слушал музыку, недоступную смертным. Войд остановился рядом с девочкой, также подняв взгляд на каменное лицо. — Это основатель церкви. Первый святой и первый Хранитель Белого Клинка Авраила его сиятельство Мю Синкейл. Именно он передал знания людям и эльфам о слабостях нечистых, — сказав это, Войд положил ладонь правой руки на грудь и медленно провел круг против часовой стрелки, закрыв глаза и чуть склонив голову в знаке глубочайшего почтения, — Если би не его милость ми бы не смогли пережить Темние века. — Темные века? — переспросила маленькая принцесса, наклонив голову набок. Это словосочетание звучало пугающе и таинственно. — Это название периода истории после окончания Великой войны с Вторженцами и до основания Церкви, — пояснил Войд, открывая глаза. — Время хаоса и страха. После него наступил Период Света, в котором мы живем и по сей день. — А что за Вторженцы такие? — не унималась Сецилия. Архиепископ медленно повернулся к огромному окну, за которым сияло солнце, но его мысленный взор был устремлен в ночное небо. Он повернулся лицом к двум сестрам и задал наводящий вопрос: — Видели ли вы среди мириад белых звезд на ночном небе три алых огонька, что чуть крупнее и ярче остальных звезд? — Да! Каждую ночь из окна моей спальни! — живо кивнула головой маленькая принцесса. Войд кивнул. — Когда-то на их месте были багровые разломы в ткани мироздания. Раны на теле вселенной, через которые Вторженцы проникли в наш мир. Их терзал бездонный, неутолимый аппетит. Они пожрали не только свои земли, иссушив океаны и превратив леса в пепел, но и пожрали своих собственных богов. В старых записях сказано, что захватчики пришли забрать наш мир себе, поскольку свой они уже уничтожили. Поэтому их и назвали Вторженцами. Голос Архиепископа стал низким, гипнотическим и монотонным словно он повторял следующую фразу не один десяток раз. — С помощью божественной милости и силы нам удалось уничтожить захватчиков. Но мы были не одни. Белый и Черный драконы тоже пришли через разлом, спасаясь от гибели своего мира. Они увидели свет нашего Бога и поняли истину. Они принесли клятву верности Авраилу и стали грозным оружием, что помогло искоренить напасть. За это наш Господь простил их грехи и инородную природу, позволив остаться в нашем мире как стражам. Войд сделал паузу, давая девочке осмыслить услышанное. — В конце войны Драконы своим дыханием запечатали разломы на небе, спаяв грани миров. И теперь те багровые огни, что ты видишь, — лишь мрачное напоминание о той эпохе. Сецилия слушала с открытым ртом, её глаза сияли восторгом. Для неё это была великая сказка о героях и монстрах. А вот Фирия, стоящая чуть поодаль, лишь едва заметно закатила глаза, скрывая скепсис за маской вежливости. Она, в отличие от младшей сестры, получила полноценное образование в королевском дворце, имела доступ к закрытым библиотекам и прекрасно знала, что речь архиепископа была тщательно профильтрована сквозь сито церковной цензуры и пропаганды. История была куда сложнее. Чтобы победить тех ненасытных монстров, что пожрали даже своих богов, одних сил людей и эльфов, даже при поддержке двух драконов, было критически недостаточно. Победа была достигнута не только благодаря Свету. Помимо бога Света Авраила, что объединил всех светлых существ, существовала и богиня Тьмы — Ахлис. Именно она, понимая, что Вторженцы уничтожат всё живое без разбора, приказала нечистым заключить временный союз со светлыми. Это была эпоха небывалого единства. И драконы... Белый дракон Альзухол действительно принес клятву Отцу Светлых. Но Черный дракон Анквельт служил Матери Нечистых. Церковь вела вечную войну с нечистью и магией, называя её скверной. Однако драконов, которые были чистым, абсолютным воплощением магии, в церкви почитали не меньше, чем самого бога Света. Это было лицемерие, на которое все закрывали глаза. В конце концов, Фирия понимала простую истину: даже если церковь соберет всю свою армию, всех паладинов и инквизиторов для похода на дракона, от них не останется даже пепла. Драконы были силой, с которой приходилось считаться, а не диктовать условия. Внезапно с улицы донеслись три гулких, протяжных удара колокола. Звук, низкий и вибрирующий, проник даже сквозь толстые стены. — Время, — произнес Войд, — Церемония очищения короля подходит к концу. — Был рад провести с вами это время, Ваши Высочества, — сказал архиепископ, слегка поклонившись. — Но, похоже, нам уже пора возвращаться к вашему отцу. — Уже-е-е-е? — разочарованно протянула Сецилия, надув щеки. Она только начала входить во вкус, — Но я еще не посмотрела на вон ту картину с кораблем! — Не расстраивайтесь, Ваше Высочество, — мягко улыбнулся Войд, и эта улыбка удивительно преобразила его строгое лицо, — Вы можете прийти к нам в другое время. Просто уведомите меня о своем визите через официальное письмо, и я лично проведу для вас полную экскурсию. — Обещаете? — с надеждой спросила девочка. — Конечно, — кивнул он. После этих слов архиепископ Войд развернулся, и две сестры последовали за ним обратно, в зал Чистоты, где решалась судьба их отца. Архиепископ Семро завершил чтение молитвы, эхо которой, казалось, все еще витало под сводами древнего храма. Он медленно подошел к королю, неподвижно стоящему по пояс в воде посреди бассейна, прямо у подножия величественной статуи. Священнослужитель мягко возложил ладони на голову Филсентия Ларго и закрыл глаза. Воцарилась мертвая тишина. Прошла минута, вторая, третья... Напряжение в воздухе достигло своего пика. Наконец, Семро открыл глаза, убрал руки за спину и, повернувшись лицом к собравшимся, торжественно провозгласил: — Разум, душа и тело короля чисты! Двое принцев почти синхронно, с нескрываемой досадой цокнули языками. Остальные архиепископы низко поклонились, сложив руки в молитвенном жесте и поспешно пряча глубокое разочарование за масками благочестивой вежливости. Младшая принцесса продолжала смотреть по сторонам с полным безразличием, и лишь старшая дочь, Фирия, тихо выдохнула, словно с ее плеч свалилась тяжелая гора. Не проронив ни слова, король вышел из бассейна на его теле и одежде не было ни единого следа воды. Он был абсолютно сух. Филсентий поднял с холодного мраморного пола алую накидку и величавым жестом набросил ее на плечи. Вслед за этим королевская семья поспешно покинула церковь, скрывшись в экипаже, который тут же тронулся в сторону дворца. *** Наступила ночь того же дня. У массивных ворот церковного храма несли вахту шестеро храмовых рыцарей. Блики от нескольких чадящих факелов плясали на их кольчугах и рукоятях мечей. Дисциплина в этот поздний час оставляла желать лучшего: один из стражников протяжно зевал, в то время как второй клевал носом, находясь в полудреме. Еще двое увлеченно и беззаботно болтали о чем-то своем, а оставшаяся пара и вовсе нагло спала, привалившись спинами к дверным створкам. Внезапно из непроглядной глубины тьмы донеслись мягкие, едва слышные шаги. Зевавший рыцарь тут же поперхнулся и грубо толкнул своего товарища в плечо, вырывая того из сладких грез. Лязгнула сталь — мечи мгновенно покинули ножны. Приняв боевые стойки, стражники напряженно вглядывались в чернильную темноту, силясь разглядеть источник звука и понять, кто осмелился нарушить покой храма в такой час. Бах. Глухой звук удара о брусчатку разорвал ночную тишину. Рыцарь, стоявший слева, опустил взгляд и похолодел: у его ног лежала отрубленная голова товарища, глаза которого все еще были широко распахнуты в немом удивлении. — Нечисть! Вс... — начал было истошно кричать другой стражник, хватаясь за рукоять меча, но фраза оборвалась жутким хрипом. Его тело, лишенное головы, рухнуло на камни вслед за первым. Паника мгновенно охватила оставшихся. Один из четверых выживших дрожащей рукой выхватил хрустальную сферу, подбросил её вверх и прокричал: — Свет! Вспышка залила улицу ослепительным сиянием, разгоняя тени. И там, в центре этого безжалостного света, стояла фигура. Черные одеяния, длинный капюшон и маска полностью скрывали лицо убийцы. В руках незнакомца была пара кинжалов, с лезвий которых капали на землю бордовые капли. Рыцари, пересилив сковывающий ужас, шагнули вперед и с размаху опустили мечи, надеясь разрубить врага. Но клинки рассекли лишь пустоту. Свет погас так же внезапно, как и появился, и мир снова погрузился в непроглядную тьму. Утро вступило в свои права. Жрец, облаченный в белую рясу с желто-оранжевой вышивкой, подошел к храму вскоре после рассвета. Обычно у массивных ворот его встречал почетный караул, но сегодня пост был пуст. Первой мыслью священнослужителя было привычное раздражение: «Опять бездельники спят внутри». Такое случалось нередко. Рыцарям становилось скучно стоять в ночном дозоре, они заходили в тепло, валились на скамьи и дрыхли до первых лучей солнца. Обычно перед рассветом они успевали встать и принять бравый вид, клянясь, что «глаз не смыкали». Но бывало, что сон оказывался крепче, и первый пришедший жрец ловил их с поличным, после чего следовало суровое наказание за халатность. Предвкушая, как устроит разнос, жрец вошел внутрь и начал обходить залы в поисках ленивых стражников. Однако, миновав почти весь храм, он не нашел ни души. Ни внутри, ни снаружи не было никого. Раздражение на лице сменилось недоумением, а затем и липким, холодным беспокойством. Стража должна была стоять и у внутренних дверей, ведущих в залы, но и там царила пустота. Самое странное — нигде не было следов боя. Ни капли крови, ни признаков борьбы, ни тел. Словно рыцари просто растворились в воздухе. В спешке, жрец спустился в подвал, к церковному хранилищу. Пост у стальной двери тоже был брошен. Дрожащими руками служитель церкви отворил тяжелую створку и принялся лихорадочно осматривать сокровища. К его огромному удивлению, всё было на месте. Древние фолианты, священные артефакты — ничего не пропало. В полной растерянности жрец вышел из храма на свежий воздух и замер у входа. Ему ничего не оставалось, кроме как ждать прибытия епископа, чтобы доложить об этом.