Бездна

Мне бы тебя обнимать, мне бы тебя беречь.  Ты посмотри: я слаб, но рядом с тобой я — меч,  способный разрезать страх, способный беду рассечь.  Ищи меня в летних дождях, на скате тончайших плеч,  я в твоих тёплых снах.  Позволь у ресниц твоих лечь  и беречь тебя. И беречь. Татьяна Дратвина.

***

      Тишина. Редкий шелест страниц и скрип пера по пергаменту. Время неспешно перетекло за полдень. Солнце высоко взошло над горизонтом. Сквозь большие библиотечные окна пробивались яркие жёлтые лучи света. Пылинки плавно летали в воздухе, притягивая взгляд и гипнотизируя.       В библиотеке Хогвартса, как и раньше, ощущался покой. Здесь время словно останавливалось, позволяя просто быть…       Гермиона и Теодор приходили сюда не столько чтобы создать видимость интенсивной учебы, сколько чтобы просто побыть в тишине, вдали от любопытных глаз и неловких вопросов. Которых после инцидента в гостиной Слизерина стало больше.       Слух, брошенный Люцией об их «отношениях», быстро разлетелся по замку. Сцена с боггартом на уроке ЗОТИ только подливала масла в огонь. Тут и там шептались о том, как Тео выносил девушку на руках.       Где-то слухи обрастали до художественных версий — одна третьекурсница, например, уверяла другую, будто он, победив боггарта, прижал Гермиону к стене и долго целовал на глазах у всего класса.       К счастью, волновало это в основном младшие курсы — остальным было плевать. Хотя Теодору казалось, что взгляды его однокурсниц поменялись, теперь они грустно вздыхали, глядя на него.       Он и Гермиона спрятались в укромном уголке у окна, с обоих сторон их скрывали высокие деревянные стеллажи, полные древних фолиантов. Сначала они приходили в библиотеку за тишиной и чтобы быстро доделать домашнее задание. Но спустя какое-то время Тео начал таскать книги. Он был приятно удивлен, отметив, что ассортимент школьной библиотеки в 1944 году значительно и в лучшую сторону отличался от его времени.       Тут было намного больше специализированной, редкой и коллекционной литературы. Уже через неделю он откопал редчайший цикл исследований о магии времени. Теодор знал, что шанс вернуться обратно в их время практически равен нулю. Но его не отпускал вопрос — почему маховик исчез?       Он и Гермиона часами изучали книги, исследуя теории о разветвлении временных пространств. Магия времени всегда манила Теодора особенно сильно. Он не мечтал вернуться. Но ему было жизненно необходимо — понять.       Гермиона сначала помогала ему, но постепенно всё глубже и глубже погружалась в теорию заклятий и тонкости древних рун. Он не отвлекал её, понимая, что это помогает ей чувствовать себя лучше.       Сейчас он лежал на столе, положив подбородок на руки, и полуприкрыв глаза, смотрел, как Гермиона читает. Тёплый свет, струящийся из окна, красиво подсвечивал её профиль. Упругие кудри отливали золотом. Черные ресницы подрагивали, пока глаза метались по странице. Иногда она морщила носик, и кожа собиралась гармошкой. Он лежал и просто смотрел на неё.       В последние дни Теодор всё чаще возвращался мыслями к боггарту Гермионы.       К тому мигу, когда увидел — кем является в её страхах. Осознание, что её самый большой кошмар — он — резало глубоко. Не отпускало. Вынуждало вариться в бесконечном самоанализе. Разгребать самые тёмные уголки памяти.       Неужели она, правда, боится меня?       Думает, что я способен на такое?       Он задумался.       А мог бы я, действительно, убить Рона Уизли?       Ответ пришел сразу и был простым: «конечно».       Тео внутренне содрогнулся от того, насколько быстрым было решение.       «С другой стороны…» — Он перевёл взгляд с её лица вниз, рассматривая подрагивающих солнечных зайчиков на неровной поверхности стола.       «В этом нет ничего плохого» — говорил он себе — «если бы была необходимость, если бы это угрожало жизни Гермионы…»       Он бы убил Рона Уизли, не колеблясь. На войне нет хорошего и плохого. Есть необходимость, задача и лишь одно правило — «ты или тебя».       «Я не чудовище».       Всё, что он делал: планы, которые чертил для Кингсли в первый год войны, оружие, которое хотел разработать. Всё было ради одного: уничтожить Воландеморта, завершить войну, что тот начал. Теодор больше никогда не хотел никого терять.       Он вспомнил, как Гермиона смотрела на него в кабинете Бруствера, когда он пытался убедить Орден опробовать в ближайшем рейде новое изобретение — магическую сеть.       Кингсли упирался руками о стол и сдвинув брови смотрел на доклад. Гермиона стояла рядом, нервно оттягивая рукава блузы и косилась на Тео. Её глаза были полны тоски, в то время как его пылали нетерпением.       Теодор помнил, как злился, когда Бруствер, бросив категоричный отказ, вышел из кабинета. Как ему хотелось остановить его, схватить за шею и вжать рожей в стол, чтобы этот борец за мир наконец открыл свои глаза и увидел, что Тео буквально кладет к их ногам спасение.       Если бы они прислушались к нему. Если бы попробовали…. Если бы разрешили, пока ещё было время…. Война была бы закончена.       Он помнил, как остался стоять, сжимая ладони в кулаки. Как тяжело дышал, стараясь успокоиться.       Но как можно успокоиться, когда Орден буквально отказывается сражаться?! Если они не отступятся от своих убеждений — мир сдохнет! Задохнется в пепле войны.       Сердце колотилось как бешеное застилая туманом глаза. Вдруг он ощутил на тыльной стороне ладони нежное прикосновение. Пальцы Гермионы были холодные. А кожа мягкой. Кулак невольно разжался. Её ладонь скользнула ниже, переплетая их пальцы. Она шагнула ближе и встала напротив, положив вторую руку ему на грудь, отмеряя бешеное биение сердца.       Он смотрел сверху, на её грустное бледное лицо, растрепанные волосы, собранные в неряшливый хвост, и глубокие холодные тени под глазами… они всю ночь провели в лаборатории, разрабатывая противоядие для солдат.       Постепенно сердце стало биться ровнее. Гермиона подняла на него свои большие глаза и тихо, но уверенно сказала: — Мы не такие, как они. Его брови собрались. Губы дрогнули, но он удержался от злой усмешки. Лишь подумал: «На войне не бывает чистых рук». — Если мы станем такими же…. — в глазах Гермионы блестели слёзы. — зачем тогда мы вообще сражаемся?       В конце фразы голос сорвался, последнее слово вылетело рваным, высоким выдохом. Теодор не выдерживал и прижал её к себе. Близко. Крепко. Молчал.       Но про себя подумал: «Я сражаюсь, чтобы это закончилось. Как можно скорее.».       Он знал, что Гермиона не разделяет его взглядов. Она вечно жалеет всех и вся. Но неужели она считает его — злом? Боится настолько? Даже сейчас… после всего, через что они прошли?       Мысли ржавыми иглами протыкали сердце. Вдруг она права?       Вчера, ворочаясь в кровати в тщетных попытках уснуть, он кое-что вспомнил...Правда жила глубоко — там, где он много лет боялся копать.              Воспоминания о битве за Хогвартс рождались вспышками, заставляли задыхаться от запаха гари и крови, оглушали пронзительным криком.       Годами он отмахивался от них, говорил одно и то же: «Я сделал то, что надо. Я потерял контроль, но это был аффект. Я не монстр.»       Эти мысли спасали его, сглаживали острые края, позволяя смотреть по утрам в зеркало.       Теодор был уверен: то, что он пытался забыть после войны — вина. То, что он прятал от себя — чувство стыда.       Он закрыл глаза, образ Гермионы, сияющей в окружении солнечных лучей, исчез. На него вновь обрушились воспоминания.       Тоннель, по которому они с Грейнджер бежали из замка. Осыпающийся потолок, ломающиеся балки. Быстрые шаги. Хриплое дыхание. Кровь на руках, лице — чужая, тёмная, тёплая.       Гермиона, хромая и спотыкаясь, бежала впереди. Бледная. Уставшая. Она пребывала в шоке. Он тоже. От смерти, от боли, от того, что сделал…И от того, как легко ему это далось.       Он впервые увидел смерть так близко. Увидел тьму человеческой натуры — чужую и свою. И она не испугала его. Напротив, словно давняя наставница, протянула свои тонкие руки. Обняла. Укрыла.       Как просто и естественно ощущалось — занести палочку, прошептать заклинание. Он не дрожал. Не сомневался. В моменте всё казалось таким ясным, таким правильным.       Рука двигалась легко. Заклятия выходили чисто, почти красиво. Это было не просто безумие, рождённое из боли, а высвобождение абсолютной внутренней правды.       «Разве тебе не понравилось?» — шептал внутренний голос, и от этой мысли в груди всё сжималось.       Сначала он попытался отмахнуться: «Если бы был выбор, я бы…»       Я бы что?…       Все эти годы он заталкивал воспоминания о битве за Хогвартс как можно глубже, потому что думал, что чувствует вину….       Но вины там не было. Было только неожиданно ясное осознание — убивать просто.       Уже тогда, в тоннеле, когда он бежал с Гермионой к выходу, всё внутри него уже знало правду. Он переступил черту. И эта черта была удивительно блёклой. Убийство не выбило его из реальности — наоборот, сделало её яснее. Теодор Нотт не чувствовал вины. И это вдруг испугало его до ужаса.       Он вздрогнул и распахнул глаза, в страхе уставившись на Гермиону. Она пнула его коленкой, желая привлечь внимание, но, уловив его испуг, в удивлении спросила: — Что с тобой?       Теодор сел ровнее. Влажной от пота рукой расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Воротник туго впивался в горло, вынуждая задыхаться. Или дело вовсе не в воротнике…       Пристальный взгляд Гермионы скользнул по нему. Светлые карие глаза на секунду сузились. Затем напряжение покинуло её лицо, и, махнув головой в сторону, она с любопытством спросила: — Не тебя ли Розье там высматривает?       Теодор проследил взглядом за движением ее головы. И правда, в узком проходе библиотеки озирался Хьюго Розье. Он выглядел так, будто редко бывает здесь. С опаской косился на высокие стеллажи и старательно кого-то высматривал. Через пару секунд его золотые глаза уловили кучерявую макушку Теодора, и Розье резво махнул рукой, подзывая его к себе. — Скоро вернусь. — Коротко бросил Тео, вставая из-за стола. Стул скрипнул. Стол дрогнул. По залу разнесся размеренный звук шагов.       Розье маячил между стеллажами, будто опасаясь, что книги могут на него рухнуть. Двигался он чуть резче, чем обычно. — Привет. — окликнул его Теодор, приближаясь. — Ни разу не видел тебя в библиотеке.       Хьюго карикатурно скривился и ответил: — Не понимаю, как вы можете здесь заниматься! У меня желудок сводит от этой атмосферы… — он искоса посмотрел на строгие ряды книг, — стерильности.       Теодор тихо хмыкнул: — Ты даже не пробовал здесь заниматься. Так что тебе нужно?       Розье задержал взгляд на его лице чуть дольше, чем требовалось — внимательно — словно что-то проверял. Затем резко тряхнул волосами и будто между делом спросил: — Ты играл в квиддич? — В школе? Нет, — удивился Теодор. — Я был… ммм… на домашнем обучении.       Розье открыл рот, словно хотел что-то добавить, но замолчал, будто одергивая себя.       Тео продолжил: — С отцом играл. Иногда — с друзьями… — Он отвёл взгляд. — Давно.       Лицо потемнело. В голосе что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Но Хьюго заметил.       На секунду в золотистых глазах Розье промелькнуло беспокойство, но он быстро спрятал его за широкой улыбкой. — Отлично! Если ты хорошо держишься на метле — с остальным проблем не будет. — он зарылся пятерней в волосы, интенсивно раздумывая о чем-то. — Так, форма Кэрри тебе должна подойти… Метла есть... Что ещё? Что ещё?       На ровном лбу пролегла нервная морщина.       Теодор закатил глаза. — Что происходит, Розье? С каких пор тебя интересуют мои навыки и опыт игры?       Хьюго только сейчас понял, что говорит слишком быстро. Он выдохнул, делая вид, что расслаблен, и вскинул на него притворно удивленный взгляд. — Я что, забыл сказать? Мы в поисках вратаря в команду. Я подумал, что ты мог бы быть хорошим вариантом.       Он вальяжно облокотился плечом о стеллаж и посмотрел Тео в глаза. — Команде нужен кто-то нормальный.       Теодор скептично приподнял бровь. — Почему я?       Розье усмехнулся уголком губ — как будто ждал этого вопроса. — Во-первых, — он поднял один палец, — ты высокий. Во-вторых, у тебя реакция как у чёртовой мантикоры. Я видел, как ты уворачивался на ЗОТИ. В-третьих… — он чуть наклонил голову, глаза загадочно сверкнули — …ты не теряешь голову под давлением.       Несколько секунд они стояли молча. — И ещё, — добавил Хьюго уже более развязно, — все девчонки в школе вздыхают по тебе. Представь, сколько людей соберется на следующий матч.       Розье блаженно захихикал. — Трибуны проломятся от количества твоих фанаток.       Теодор приподнял бровь. — Фанаток?       Розье довольно хлопнул его по плечу. — Друг, — начал он, растягивая слова. — Даже не говори, что не замечаешь этого. — Он покрутил пальцем в воздухе. — Даже слухи о тебе и Каллис не угомонили их. Тут и там слышу охи, вздохи. — Розье глупо вытянул лицо и высоким голосом пропародировал однокурсниц. — Милли, как думаешь, у него глаза кофейно-карие или с оттенком шоколада… — Прекращай. Меня сейчас стошнит. — прервал кривляния Хьюго Теодор. — И всё же… почему ты спрашиваешь? Ты капитан?       Хьюго прыснул, словно Теодор сморозил глупость. — Нет, капитан Дариус. Но ты знаешь его. Этот придурок не умеет нормально разговаривать. Он бы начал командовать, ты бы его послал — и всё, игрока нет. — протянул Хьюго и, уже разворачиваясь, добавил. — Тренировка сегодня в шестнадцать. Если придёшь — попробуешь себя в воротах. Если нет… — он махнул рукой, но жест вышел немного нервным — …никто не умрёт.       Теодор бросил ему в спину короткое: — Я подумаю.       Розье не обернулся. Только поднял руку в ленивом салюте и скрылся за поворотом.

***

      Теодор вернулся к Гермионе и задумчиво упал на стул. — Что он хотел? — Пригласил в команду по квиддичу.       Глаза Гермионы округлились в удивлении. — Что? — А чего это ты так удивляешься? Сомневаешься в моих способностях?       Притворно обиделся Нотт. — Я не об этом. — Гермиона закатила глаза. — С чего бы вдруг? Ты разве говорил, что ты играешь? Тебе не кажется это странным?       Она буквально засыпала его вопросами. Тео задумчиво откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Да, неожиданное предложение Розье, определенно, казалось ему странным. За окном оранжевое солнце ласкало кромки деревьев. Приторно хороший день создавал ощущение ложного спокойствия. — Они в поиске вратаря. — задумчиво проговорил Нотт.       Тёплые глаза Гермионы внимательно изучали его лицо. Она молчала, давая ему возможность продолжить. Вдруг брови Теодора собрались, словно к нему пришла какая-то догадка. Он резко повернулся к Гермионе. — Реддл в команде? — Что? — Гермиона моргнула. — Я… я не знаю.       На секунду она задумалась, пытаясь вспомнить, слышали ли что-нибудь об этом. — Я не уверена, — задумчиво начала она. — Но, кажется, нет. Знаю только, что Орион Блэк играет. Он ловец.       Теодор приподнял бровь. — Блэк? Откуда ты знаешь?       Гермиона неловко поправила волосы. Она всегда так делала, когда нервничала. — Ну, я слышала от девочек. Слышала, что… — она покраснела.       Это заинтриговало Теодора. — Слышала что? — Ммм.. — промычала Гермиона. Было видно, что ей не хочется рассказывать. Но она уже начала. — Ничего такого, просто они обсуждали, что он довольно хорошо выглядит в форме. И что… — она сглотнула — у ловцов форма сидит особенно облегающе.       Теодор приподнял бровь, но молчал, ожидая продолжения.       Гермиона прикрыла глаза на секунду. Вздохнула и закончила: — И что Блэк… ну… иногда специально делает круг у трибун помедленнее. Чтобы… эээ… произвести впечатление.       Теодор прыснул: — Уверен, он делает.       Гермиона закатила глаза и уже серьезнее спросила: — Так… что ты думаешь? Согласишься?       Теодор провел рукой по волосам. — Не знаю… С одной стороны, всё это довольно странно. Но если подумать, это хорошая возможность сблизиться с ними. Может, получится что-то разузнать. Я заметил, Эйвери достаточно плотно общается с Томом. Да и Блэк… Возможно, им что-то известно.       На какое-то время воцарилась тишина. Спокойная, мягкая. Затем Гермиона заговорила: — Я думаю, тебе стоит согласиться. Квиддич звучит как что-то… — она замялась. — Как что-то нормальное. Человеческое.       Она слабо улыбнулась. — Думаю, каждому из нас нужны такие нормальные вещи.       Теодор поднял на неё взгляд. Их глаза встретились. Мягкий шоколадный оттенок притягивал, успокаивал, обещал, что всё будет хорошо. — Пожалуй, я попробую.       Гермиона тихо фыркнула. — Что? — спросил он. — «Попробую», — она засмеялась, передразнивая Теодора — Говоришь так, будто есть хоть шанс, что тебя не возьмут в команду.       Теодор непонимающе уставился на неё. И Гермиона пояснила: — Тео, я видела, как ты летаешь. Это изумительно. Ты играешь не хуже Малфоя. — Ты видела? — не на шутку удивился Нотт.       Гермиона смутилась. — Ну… да. Я… пару раз проходила мимо. И ещё из библиотеки видела. Почему ты не играл в команде? — Были другие приоритеты. — сухо ответил Теодор.       Гермиона не стала расспрашивать дальше.       Ещё какое-то время он провел в библиотеке, переводя фолиант по хрономагии. Это было оригинальное сочинение одного из первых магов, работающих над маховиком времени. Текст, разумеется, был на латыни и требовал сосредоточенности.       Теодор старался не отвлекаться, но мысли всё равно то и дело возвращались к неожиданному предложению Розье.       Ближе к шестнадцати, он, попрощавшись с Гермионой, отправился на тренировку. Накинул на плечо сумку, глубоко вздохнул и шагнул в коридор, освещенный ярким октябрьским солнцем.       Шаги звонким ритмичным эхом разносились по замку. Словно часы, отмеряющие неизбежность.       Теодор чувствовал, как внутри поднимается знакомое ощущение — холодная, ясная собранность.       Щёки заострились, взгляд потяжелел, губы сжались в тонкую линию.       Исчезла привычная мягкость — осталась тихая уверенность. Руки в карманы. Плечи чуть назад.       Если он собирается войти в их круг — то должен быть похожим на них.       Теодор Нотт. Наследник древней чистокровной фамилии. Он вырос в той же среде, что и они. Помнил, как разговаривать, как держаться. Помнил самое главное — тихое, въевшееся в кости с детства чувство: лучших не сравнивают, на них равняются. Это никогда не исчезало. Просто он давно этим не пользовался.       Достойный.       Проницательный.       Опасный.       Теодор чуть усмехнулся, предвкушая игру, которую собирался начать.       Эйвери. Розье. Блэк.       Они примут его.       У них просто не будет выбора.

***

      Проводив Теодора взглядом, Гермиона вернулась к книге. Но сосредоточиться не получалось: она три раза перечитывала одно и то же предложение, но так и не уловила его смысл. Она отложила книгу, посмотрела в окно. Тяжело вздохнула.       Мысли сами вернулись к боггарту.       Снова.       Она поморщилась и провела ладонью по лицу. Отвратительно. Даже вспоминать это было неприятно. До учащающегося дыхания. До подрагивающих пальцев.       Вот тебе и ПТСР, Гермиона. — говорила она сама себе. — Твоё больное сознание собрало всех в одну большую сплошную кучу.       Это было ужасно.       Боггарт вернул её в ту секунду, когда мир рушится прямо у тебя в руках, а ты ничего не можешь сделать.       Она знала это чувство слишком хорошо. Война переплавила её память в груду неправильных образов: лица смешивались, моменты наслаивались друг на друга.       Как много жизней висело на её решениях — и как много сломалось, несмотря на все её усилия.       Она больше не боялась людей.       Она боялась собственных ошибок.       Боялась, просто до парализующего ужаса, что станет той, чьё неверное слово, шаг, решение — запустят цепную реакцию.       Боялась, что не удержит то, что ей дорого. Что мир опять рухнет — и она снова окажется в эпицентре обвала.       Боггарт лишь придал страху лицо. Гарри, Рон, Теодор, искаженный образом пожирателя смерти — всё это маски одного и того же ужаса.       Это был древний, глубокий, сложный страх — «я боюсь, что всё разрушится через меня».       Гермиона опустила голову на руки и долго сидела неподвижно, ощущая тянущее под рёбрами пустое, болезненное пространство.       Пространство утрат.       Пространство ответственности.       Пространство тишины, которую оставляет смерть.       Она тихо выдохнула.       Невозможно спасти всех.       Невозможно предусмотреть всё.       Она отчаянно желала удержать мир, который всегда ускользает из рук.       Но ещё сильнее боялась, что однажды сама его уронит.       И знала — этот страх не исчезнет.       Никогда. — Любишь руны?       Гермиона вздрогнула и обернулась так резко, что задела рукой чернильницу. Склянка опрокинулась, разливая густую черную жидкость по столу. — Чёрт. — Тергео. — бесстрастно произнёс Том.       Чернила исчезли. Склянка вернулась на место, будто и не падала.       Том стоял от неё в двух шагах.       За его спиной — высокие, почти до потолка книжные стеллажи, коридором теней уходили вглубь библиотеки.       Из окна падал косой луч яркого солнца, он выхватывал из полумрака линию его плеч, плотную ткань рубашки, резко подсвечивал горловину галстука. Жилета не было. В выходные форма не такая строгая. На груди тем не менее холодной сталью блистал значок старосты.       Он выглядел как всегда безупречно.       Но всё же что-то в нём сейчас было другое, едва уловимое. Тонкое. Это проскальзывало в осанке, во взгляде, которым он смотрел на Грейнджер.       Том был расслаблен…       Слишком.       Почти вызывающе.       Как человек, который привык, что на него смотрят.       Гермиона напротив ощутила, как её тело напряглось — мгновенно, мышцы считали угрозу раньше сознания.       Он стоял и смотрел на неё, чуть склонив голову. Прозрачные глаза пронзали в упор. И что-то странное было в этой вдруг окутавшей их тишине.       Невесомое, почти прозрачное напряжение словно туман растекалось по библиотеке.       Гермиона почувствовала, как шея покрывается мурашками. И только сейчас осознала, что задержала дыхание.       Том шагнул. Гермиона выдохнула и невольно отклонилась назад, почти прижимаясь к спинке стула. Он замер. Приподнял бровь — даже не вопрос, а холодная фиксация её реакции. — Мешаю? — спросил он тихо. — Могу уйти.       Он начал отворачиваться, медленно, будто давая ей выбор. Солнечные лучи подсветили стопку книг в его руках. Золотые буквы ярко блеснули, приводя Гермиону в чувство.       Нельзя дать ему уйти! Это твой шанс! — Нет! Я… — слова вырвались резче, чем она планировала. — Здесь свободно. Я… всё равно почти закончила.       Том молча развернулся обратно. Его взгляд снова прошелся по Гермионе. Цепкий, оценивающий. Турмалиновая гладь треснула, Гермиону укололо холодом, дышать стало трудно. Она отвернулась от него, снова погружаясь в книгу.       Наивно полагать, что теперь она сможет понять хоть строчку….       Том подошел и сел рядом — слишком близко. Книги глухо легли на стол.       Запах его парфюма окутал Гермиону: свежая хвоя, мокрый землистый аромат… ветивер? Странно взрослый выбор.       Взгляд Гермионы снова скользнул по корешкам книг.       Эльфы. От прародителя до наших дней.       Травы и зелья. Рецепты древнего Китая.       На первый взгляд, две несвязанные области. Но что объединяет их в голове Тома?       Гермиона нахмурилась.       Эльфы — долгожители. Их биология изучена плохо, но они живут столетиями без потери рассудка. Китайские травы — самое древнее зельеварение. Много забытых рецептов. Много — связанных с жизненной силой, ци, продлением телесных ритмов.       Сердце болезненно ёкнуло.       Он ищет информацию о продолжении жизни.       В семнадцать лет.       Как будто это нормально.       Гермиона сглотнула и отвернулась. Глаза бегали по строкам, но мысли были о другом.       Она знала, кто он в её времени. Но столкнувшись с ним в 40-ых видела лишь молодого парня, увлеченного тайнами магии. Он много читал. Она заметила это давно. По вечерам в гостиной он всегда сидел с книгой в руках, и это было не только для отвода глаз. Она бы солгала, если бы сказала, что её не удивляют его познания. Невозможно было учиться бок о бок и не понять, что его уровень магических знаний выше, чем у среднестатистического студента.       Глупое, наверное, сравнение, но в своем стремлении к знаниям он порой напоминал ей Теодора. В них было ещё кое-что общее, кое-что, чему Гермиона пока не могла дать определения — было гораздо страшнее видеть их читающими книгу, чем размахивающими палочкой. Тихая, скрытая опасность. Не показная, а та, что рождается изнутри.       Том перевернул страницу. Спокойно, почти лениво.       Гермиона снова попыталась сосредоточиться на своём тексте, но взгляд сам прилип к его профилю. Прямые четкие черты манили, притягивали взгляд. Каштановые волосы мягко блестели в солнечном свете.       Видела ли она до этого столь приятную внешность?       «Он чудовище» — одёрнула она себя.       Том, словно почувствовав её внимание, повернул голову. Их взгляды столкнулись. Сердце пропустило удар. Его глаза были прозрачные как лёд. Холодные. Острые. — Закончила? — Нет. — Ладно.       Он отвернулся, снова погружаясь в чтение. Иногда он делал заметки, выписывал что-то в пергамент. Царапанье пера заполняло тягучую тишину. — Ты много времени проводишь в библиотеке, Каллис. — простое предложение, но Гермиона почувствовала, как сжимает грудную клетку. Он следил за ней. — Да. Я люблю учиться. — Почему руны? — Ммм, мне кажется, это полезно, ну знаешь… Как будто знание рун открывает дверь к более древним источникам. — Разумно. — пауза. — Зачем ты изучаешь это? Для чего? — Я же сказала, чтобы понимать более древние тексты и… — Я спросил, зачем тебе знания, Каллис.       Она замолкла и посмотрела на него. Том тоже повернул голову. — Иногда знания могут спасти жизнь.       Том хмыкнул, будто её ответ подтвердил какую-то его теорию. — Об этом был твой боггарт, верно?       Гермиона онемела. Рука сжала книгу крепче. Как разговор о рунах вывернулся в это?! — Что?       Том наклонился ближе. Не так, чтобы это можно было назвать нарушением границ, но её тело напряглось. — Твой боггарт показал два убийства и предательство. Ты боишься терять…— Он прищурился. — Или ошибиться. Том сказал это легко и сразу же отодвинулся. Но воздух в горле у Гермионы сперло.       Он понял ее боггарта лучше неё самой. Сразу. Как? — Это просто глупый кошмар. — отрезала она, отворачиваясь, разрывая зрительный контакт. — Ты говорила о войне так, будто знаешь, что это не понаслышке. — его глаза сузились. — Тогда в гостиной. — он понизил голос. Слова прозвучали тихо, ровно. — Это не кошмар. Это память.       Её спина напряглась.       Глаза блеснули сталью. — Ты уже закончил свой конспект? — ответила она ровно, давая понять, что расспрос закончен.       Губы Тома расплылись в холодной, понимающей улыбке. Он откинулся обратно. — Нет. Ещё нет.       Он вернулся к своим заметкам. Гермиона тоже уткнулась в книгу. Резко накатившее раздражение потихоньку спадало. Через какое-то время, когда буквы начали сливаться в кучу, она со вздохом захлопнула книгу. Взгляд скользнул к заметкам Тома. — Potio vitae… — нечаянно пробормотала она вслух. Язык опередил разум.       Рука Тома, выводящая латинские буквы, замерла. На пергамент упала жирная клякса. — Ты знаешь? — в голосе не было удивления, скорее… удовлетворение? — Да. Он готовится 10 месяцев. Его ещё называют «эликсиром жизни», лучшее ранозаживляющее в мире, но в отличие от экстракта бадьяна, «potio vitae» не только заживляет ткани, но и в целом приводит организм в тонус, заполняет дефициты минералов и… — она осеклась. — Прости, я иногда увлекаюсь и могу целую лекцию прочитать.       Она усмехнулась, отмахиваясь рукой.       Том внимательно смотрел на неё, зеленые глаза сузились. — Ты читала эту книгу? — Мм, да. Даже кое-что пробовала сварить.       Уголок губы Реддла дрогнул. — Правда? — он улыбнулся, мягко, плавно. — Расскажи.       Том наклонился ближе. Она снова дернулась назад. Карие глаза с опаской скользнули по его лицу. Он заметил. Её реакция его развлекла.       Гермиона злилась на себя, но не могла отвести глаз. Что-то в нем физически притягивало, гипнотизировало, манило. Даже дышать было сложнее.       Желая снять оцепенение, она начала рассказывать ему про зелье энергии, которое придумали в Китае в 5 веке. О том, как правильно сушить листья Юдзу, чтобы зелье получилось более эффективным, о том, как нейтрализовать дрожь в руках — самый частый побочный эффект.       Его глаза не отрывались от неё, и от этого в животе что-то холодело.       Он слушал, не перебивая, как исследователь. Иногда он вставлял короткие комментарии или задавал вопросы. Как человек, который хочет понять устройство механизма.       И почему-то у Грейнджер было ощущение, что этот механизм — она.       Они говорили долго. Гермиона не заметила, как стемнело.       В библиотеке оранжевым пламенем вспыхнули свечи, а за окном растёкся багряный закат.       Разговор незаметно стих.       Наступила хрупкая пауза.       Том перевёл взгляд за Гермиону, к окну — туда, где солнце опускалось за лес. Черты его лица стали жёстче, контрастнее в красном свете.       «Красив как дьявол» — подумала она и тоже посмотрела в сторону заката — просто потому что он посмотрел. Чёрный густой лес пожирал кроваво-красное солнце. По небу, словно брызги, растеклись желтые, оранжевые оттенки.       И в этот миг ей показалось, что она не в Хогвартсе. Вообще в другой жизни. Ведь не может быть такого, чтобы она сидела с Томом Реддлом и созерцала закат. Слишком близко. Слишком тихо. Она ощутила еле заметное движение воздуха, когда с его губ соскользнули слова. — Знаешь… — он говорил негромко, медленно, будто пробуя каждое слово на вкус, — приятно… встретить того, кто говорит, потому что ему есть, что сказать… а не чтобы произвести впечатление.       Простые слова.       Но сказанные так…       Тепло разлилось по телу — резкое, неожиданное, предательское.       Гермиона повернулась к нему.       Сгорающее в огне небо отражалось в его прозрачных глазах.       Они выглядели не холодными. Глубокими. Как когда смотришь в озеро и не видишь дна. Только невесомость. Непроглядная, тянущая вниз бездна.       Дрожь пробежала по её телу.       На секунду, всего на миг, она забыла — кто перед ней.       Гермиона всё понимала, знала…       Но видела только юношу.       Умного.       Сильного.       Полного амбиций.       Опасно увлечённого знаниями.       Юношу, которого нельзя спутать ни с кем и которого хочется… понять.       Эта мысль обожгла её.       Яркой вспышкой.       Она резко встала.       Стул пронзительно скрипнул — разрезая тишину опустевшей библиотеки.       Том чуть склонил голову, наблюдая за ней — без удивления, чистый интерес.       Гермиона схватила книгу, накинула сумку на плечо. Долг обрушился на неё всей тяжестью — поздно и безжалостно.       Она пришла убить Воландеморта, а не наслаждаться беседами с Томом Реддлом.       Надо найти Теодора. Срочно. Он должен был уже вернуться с тренировки. Нужно рассказать, что Реддл сделал первый шаг. — Я пойду.       Она бросила на Реддла последний короткий взгляд. Он оставался расслабленно сидеть на стуле. В глазах довольными искрами отражалось пламя свечей. — Благодарю за беседу. — произнёс он негромко.       Она вылетела из библиотеки, ощущая разрастающуюся с каждой секундой пустоту и ощущение жжения под кожей.       Она должна была бояться его.       Должна была ненавидеть.       Но вместо этого ненавидела лишь себя, за болезненно-честное осознание — ей понравилось.