Бездна

Красные нити опутывают руки.  Красные нити связали меня. И когда ты пришла. Красные нити связали тебя.  Связаны.  Крепче времени.  Крепче смыслов. Связаны.  Нет смерти. Нет вечности. Дикие мысли.  Связаны. Задолго до нашего рождения. Связаны. Из нетленного бытия честности.

***

      Тренировка закончилась без эксцессов. Тяжёлая. Но не тяжелее обычного. Дариус держал себя в руках. Понятные команды, привычные задачи, ни одного срыва — будто он намеренно не позволял себе ничего лишнего. Отсутствие Ориона чувствовалось, но не проговаривалось. Его место на поле зияло пустотой.       Хьюго выглядел плохо. Разбитым. Двигался идеально, отбивал бладжеры точно, но выполнял указания Дариуса молча — и это было максимально непривычно.       Долго думать о судьбе Розье не дала Теодору Оливия, она словно озверела за всех, и за Дариуса, и за Хьюго, и за Ориона, которого не было. Она летала непривычно резко: рисковые повороты, броски. Теодор только и успевал, что отбивать её мячи. Харди, наблюдая непривычную активность Оливии, заскучал.       Тео почувствовал, насколько устал, только когда позволил себе остановиться. Спрыгнул с метлы, с чавкающим звуком приземлился ботинками на влажную землю.       Был дождь? Он даже не заметил.       Мышцы приятно тянуло, тело было тёплым, разогретым, голова — неожиданно ясной.       Он принял душ, молча переоделся, не задерживаясь. Не стал участвовать в ленивых разговорах, которые обычно тянулись после тренировок.       В библиотеку.       Мысль была простой и чёткой.       Коридоры Хогвартса встретили его лёгким шумом. Теодор шёл быстро. Он знал, зачем идёт.       Второй том дневников Хронокса.       Библиотека приняла его привычной полутьмой. Успокаивающий запах старой бумаги, дерева, чернил. Тео, не останавливаясь, кивнул смотрительнице и направился вглубь зала.       Он сел за дальний стол у окна, снял мантию, аккуратно отложил палочку, будто расставляя границы. Вытащил из сумки книгу и пару пергаментов, исписанных мелким почерком.       Хронокс.       Теодор открыл том и на мгновение замер, чувствуя знакомое напряжение — интерес. Чистый, холодный, почти физический. Тот самый, от которого невозможно отказаться.       Строки втягивали сразу. Хронокс писал тяжело. Без фильтрации, записывал всё, что приходило в голову, иногда строчки прыгали друг на друга, слова сокращались странно и рвано. Он описывал время не как последовательность, а как среду. Как вещество. Как нечто, с чем можно работать — если понимать суть.       Тео перевёл взгляд на пергамент, исписанный собственными пометками. Некоторые вопросы он задавал себе уже в третий раз. Некоторые — только сейчас начинали оформляться. Он наклонился ближе, закусывая перо.       Если допустить…       Если предположить…       Мысли оборвались.       Кто-то остановился рядом.       Теодор не поднял голову сразу. Он знал, кто это, ещё до того, как услышал голос. — Как продвигается книга?       Голос был спокойным. Ровным. Без насмешки, без интереса, который нужно было бы демонстрировать.       Тео медленно поднял взгляд. Том Реддл стоял рядом со столом, держа в руках другую книгу. Словно просто проходил мимо. Но это было не так.       Лицо — непроницаемое.       Взгляд — внимательный, цепкий.       Теодор на секунду задержал на нём взгляд, размышляя. Потом закрыл дневник Хронокса. — Я прочитал, — сказал он после паузы. — И теоретически это возможно. — Теоретически? — Да. Если добавить корень мандрагоры в стадии распада, как написано в книге, — теоретически зелье должно стабилизироваться. — Ты сможешь?       Минуту Теодор молча смотрел на Тома, не понимая, к чему вопрос. — Приготовить его? — удивлённо.       Том молчал, но ответ был очевиден. На секунду Нотт задумался, затем медленно пробормотал, будто для себя. — Вероятнее всего, оно не внесено в реестр разрешённых снадобий. Понадобится слизь остромордых лягушек. Медный камень. Изолированное от солнца помещение. Но в целом, да. Я мог бы. — Тогда делаем. — Что? — вопрос вырвался громко. Глаза Теодора расширились. — Оставлять это на бумаге бессмысленно. — холодно заметил Том. — Ты же в курсе, какие у него риски?       Теодор тяжело выдохнул, качая головой, будто отрицая саму идею, что это возможно. — Даже добавляя корень мандрагоры на этапе распада, — вероятность успешного результата 50/50. Это не говоря о самом действии зелья, мозг человека не может справиться с таким объёмом информации. Люди сходят с ума. — Ты сваришь зелье. Я выпью.       Том говорил спокойно. Не просил. Не доказывал. Предлагал разделить опыт.       Нотт откинулся на стул.       Он спятил?       Да у него мозг может поплыть от перегруза. Не может — поплывёт.       Такое зелье не пьют. Его максимум тестируют на крысе. Или на ком-то, кого не жалко. Информация хлынет без фильтра — связи посыпятся, сознание схлопнется…       Если что-то пойдёт не так, зелье не отменить.       А если он всё же выдержит?       Да к чёрту!       Даже если он сдохнет — разве не за этим мы здесь…       Теодор поднял взгляд. — Я согласен.       Пауза. — Завтра, после ужина, — сказал Том. — У кабинета Слизнорта. Я знаю место.

***

      Ужин закончился быстро. Теодор не запомнил ни вкуса еды, ни голосов вокруг. В голове перекатывались формулы, соотношения, стадии распада.       Он мысленно уже представлял ингредиенты, последовательность.       Бросив Гермионе быстрое «Я в библиотеку», он подхватил сумку и выскочил из зала.       Том не сказал ни слова, когда они встретились у кабинета Слизнорта. Обменявшись взглядами, они пошли по коридору дальше. Том спереди. Тео рядом, чуть сзади.       Коридор становился уже. Камень — темнее. Воздух — холоднее.       Том остановился у стены, ничем не отличавшейся от десятков других. Ни гобелена. Ни ниши. Обычная голая стена вдоль продолжающегося коридора.       Реддл наклонился ближе и что-то прошептал. Прошипел.       Слова испарились в воздухе прежде, чем Тео успел уловить хоть одно.       Ничего не изменилось. Стена не исчезла. Не дрогнула.       Но Том сделал шаг вперёд — и прошёл сквозь неё.       Теодор замер всего на долю секунды. Осознавая: он бы не нашёл это место сам. Никогда.       И шагнул следом.       Тьма сомкнулась. Плотная, вязкая. Такая, в которой звук глохнет ещё до того, как родится. — Люмос, — почти одновременно. Два сильных огня вырвали из темноты узкий коридор. Камень здесь был другим — старым, пористым, местами покрытым тёмной влагой. Коридор уходил вверх, затем резко выравнивался.       Через несколько шагов Теодор заметил — стена слева становилась прозрачной. Как слой воды. По ту сторону — первый этаж. Ученики. Движение. Чужие разговоры, не доходящие до слуха.       Тео замедлился. — Они нас не видят, — сказал Том спокойно, даже не оборачиваясь. — Знаю, — ответил Теодор. Он чувствовал это, но не понимал, как.       Коридор резко свернул вправо — и пошёл вниз. Свет снова стал глотаться тьмой. Повороты следовали один за другим, словно пространство здесь подчинялось иной логике. Или её и вовсе не было.       Сколько ещё тайн хранит Хогвартс?       Мысли Теодора становились всё тише. Удивление уступало место чему-то другому. Восхищению? Нет. Слишком громко. Скорее — признанию.       Я слишком многого о нём не знаю.       Прошло, по ощущениям, минут двадцать, прежде чем коридор начал расширяться и закончился, выплевывая их в просторный каменный зал подземелий.       Огромный. Разделённый арками на три неравные части. Потолок терялся в тени. Камень был влажным, местами покрытым мхом. Воздух — холодным, но чистым. Здесь не было пыли — место не забытое, используемое.       Том резко взмахнул палочкой.       Свечи вспыхнули одна за другой, очерчивая объём зала.       Теодор медленно выдохнул.       Примерно сто тридцать квадратных метров. Возможно, больше. Он отметил это автоматически.       Первая комната — круглая, пустая. С выложенным кругом узором на полу. Взгляд скользнул по стенам — камень был местами прожжён, отколот и почти везде треснувшим.       Дуэльный зал?       Дальше — комната меньше, вытянутая, словно широкий коридор. Вдоль стен горы предметов, накрытые простым серым палантином.       Что там?       Они прошли к дальней части зала.       Лаборатория…       Глаза Теодора загорелись.       Большой стол. Два котла. Стеллажи с инструментами. Ряды флаконов. Медный камень. Банки с ингредиентами. На одной этикетка — «слизь остромордых лягушек».       Аккуратная. Изолированная. Лаборатория.       Идеально.       Всё!       Всё, что он перечислял вчера, — и даже больше.       Теодор остановился.       Мозг отозвался неконтролируемой вспышкой чистого, жгучего удовольствия.       Губы расплылись в жадной улыбке. Глаза горели.       Условия идеальны. Успех эксперимента — реален.       Он медленно снял мантию. И, подойдя ближе, бросил её на спинку стула. — Ты подготовился, — сказал он наконец. — Я не люблю импровизировать, — ответил Том спокойно.       Теодор уже был внутри процесса.       Ненависть отступила. Не исчезла — просто перестала быть важной.       Осталась только одна назойливая мысль:       А получится ли?…       И где-то на самом дне — тихое, почти неслышное, щекочущее азартом:       Выдержит ли он?

***

      Воздух нагрелся от пара котла.       Тео стоял у края стола, закатав рукава и с усилием замешивал слизь остромордых лягушек. Каменная миска под пальцами была холодной, но ладони — горячими. Кудрявые волосы спиралями спадали и липли ко лбу, влажному от пота.       Теодор с усилием вдавливал слизь толкушкой, периодически щепотками добавляя сухие травы. Ритм был выверенным. Движения — быстрыми, не суетными.       Он двигался так, будто его направлял кто-то невидимый. Он знал каждый следующий шаг заранее. Перемещался от стола к полкам, от миски к котлу, почти не глядя — и никогда не ошибался.       Том наблюдал рядом. Его взгляд скользил по рукам Теодора — по старым извилистым шрамам, по напряжённым сухожилиям, по тому, как уверенно пальцы удерживали инструменты. Он не вмешивался. Следил. — Натри мандрагору, — Тео быстрым взглядом окинул полки с ингредиентами. — И ту банку. Синюю. Дай сюда.       Том подошёл к стеллажу, достал банку с верхней полки, открыл крышку, вдохнул аромат — и только потом поставил перед ним.       Теодор высыпал синие листья, не считая, и снова вернулся к миске. Закончив со слизью, — вылил содержимое в котёл.       Корни мандрагоры заскрежетали под тёркой Тома.       Момент распада пришёл неожиданно и резко. Зелье в котле вздулось, закипело, выбрасывая синие, жгучие пузыри. Они лопались с влажным звуком, угрожая излиться через край.       Тео быстро глянул на часы и шагнул ближе, выдергивая из-под рук Тома доску. Одним движением он бросил тёртую мандрагору в котёл.       Гул.       Звонкий, высокий. Дрожь пробежала по камню.       Зелье осело. Успокоилось.       Теодор тут же бросил медный камень. Тот медленно опустился на дно.       Взяв большую ложку, он принялся мешать отвар.       Один оборот. Второй. Губы беззвучно шевелились, отсчитывая.       На пятом — из котла потянулась тонкая белая струйка дыма. Ровная. Густая.       Глаза Теодора расширились. Он медленно вытянул ложку, стараясь не будить поверхность. — Готово… — восторженно выдохнул он, и в голосе было слишком много всего. — Давай чашу. Скорее!       Том подал медную чашу.       Тео зачерпнул обжигающую горячую жидкость — и поставил чашу на стол.       Оба уставились на неё. Молча. Белый дым тянулся вверх тонкой, уверенной линией.       И в этой тишине было ясно всё.

***

      Том взял чашу.       Медь, нагретая отваром, обожгла пальцы, кожа должна была инстинктивно дёрнуться. Но Том не отреагировал. Даже не моргнул.       Он смотрел в чашу так, словно перед ним было не зелье, а ответ. Которого он жаждал очень давно.       Поверхность жидкости была неподвижной. Ровная. Синяя. Белый пар поднимался тонкой, ровной струёй, будто линия судьбы, уходящая в небо.       Теодор почувствовал, как внутри всё стянуло в узел. Он не мог оторвать взгляд.       Том поднёс чашу к губам. Наклонил. Зелье потекло медленно — густое, тёмное. Коснулось губ. Несколько капель сорвались и скользнули мимо, по линии подбородка, вниз — по напряжённому кадыку.       Глоток.       Пауза.       Ещё один.       Третий.       Том тяжело опустил чашу на стол. Медь глухо звякнула, столкнувшись с каменной поверхностью.       Теодор неотрывно смотрел на его лицо. Жадно. Фиксируя каждую деталь, каждый микросдвиг, каждое движение мышц. Для него больше не было Тома Реддла, не было человека. Был только эксперимент.       Доказательство.       Том, в свою очередь, не отводил взгляда от Нотта.       Это длилось слишком долго. Ничего не происходило. Теодор нахмурился. В голове уже начали складываться версии: ошибка в пропорциях, поздняя стадия распада, неверный интервал…?       И в этот момент Том хрипло выдохнул и рухнул на колени.       Глаза Теодора резко расширились.       Том схватился за горло. Пальцы впились в кожу, словно он пытался вырвать из себя собственное дыхание. Рот открылся — беззвучно. Вены на шее вздулись, вспучились, как натянутые струны.       Теодор не двинулся.       Он смотрел.       Запоминал.       Зрачки Тома бешено метались, дёргаясь, теряя фокус — и вдруг закатились вверх, оставив глазные яблоки ослепительно белыми.       Тело выгнулось, напряжение прокатилось по нему волной. Мгновение — и руки, только что судорожно сжимавшие горло, ослабели. Упали на камень.       Тишина.       Том стоял на коленях на серой плитке подземелья. Руки раскинуты. Свечи за его спиной создавали жёсткий контровой свет, вырезая силуэт — почти нереальный, словно выжженный из тьмы.       В голове Теодора бушевал хаос мыслей.       Стадия адаптации?       Перегрузка восприятия?       Разрыв сознания?       Он не вмешивался.       Через минуту тело Тома снова сотрясла судорога. Резко. Жёстко. Почти эпилептически.       Теодор смотрел с восхищением, быстро выстраивая гипотезы. Это было красиво. Ужасающе красиво.       Затем всё снова стихло. Из носа Тома тонкой струйкой потекла кровь.       Теодор машинально сделал пометку на пергаменте.       И только после этого — почти неосознанно — поймал себя на мысли, что надеется, что Том выживет.       Ему нужна информация.       И как можно больше.       Прошла минута. Тишина стала плотной. Как после шторма. Том открыл глаза.

***

      Том открыл глаза.       Несколько секунд он просто смотрел прямо перед собой — не моргая, не фокусируясь. Взгляд был пустым, но не потерянным. Словно он видел не стены подземелий, а неизвестные образы, ещё секунду назад сковывающие его сознание.       Потом резко вдохнул — будто воздух только сейчас вернулся в лёгкие.       Поднялся на ноги слишком быстро. Теодор мгновенно напрягся и рефлекторно сделал шаг вперёд, готовый перехватить, если тот рухнет. Но Том удержался. Его движения были резкими, угловатыми, как у человека, который всё ещё не до конца владеет собственным телом.       Он прошёл мимо Нотта, не глядя на него, и выдернул из его рук пергамент. Чернильница скрипнула по поверхности стола.       Теодор не говорил ни слова. Наблюдал.       Том писал быстро. Яростно. Линии с рваным звуком вырывались одна за другой — уверенно, размашисто.       Схема.       Отчаянная попытка удержать то, что ещё секунду назад грозило рассыпаться.       Наконец Том остановился.       Перо беззвучно опустилось на стол. Он пододвинул пергамент к Нотту.       Теодор наклонился ближе, рассматривая листок. Он ощущал жар, исходящий от Тома, его быстрое неровное дыхание. — Вот.       Круг — в центре. От него — десятки неровных линий, расходящихся в стороны. Они не были симметричными. Какие-то обрывались, какие-то пересекались, некоторые уходили дальше, за край листа. — Что это? — спросил он спокойно. — Мы были правы, — тихо ответил Том и тяжело опустился на стул.       Голос дрожал.       Отдышка, — автоматически отметил Теодор. Лёгкая, но есть. Значит, тело всё ещё восстанавливается. — Зелье открывает доступ ко всем возможным вариантам развития будущего, — продолжил Том, откидываясь на спинку и силой сжимая пальцами виски. — Сначала я пытался… сфокусироваться. Просмотреть каждый. Увидеть. Запомнить.       Он усмехнулся — резко, зло. — Это невозможно.       Ладонь с глухим ударом обрушилась на стол. Свечи мгновенно дрогнули, пламя дёрнулось. — Каждый раз, когда я пытался замедлить восприятие, — голос стал ниже, резче, почти сдавленным, — мой мозг будто сжимали в тисках. И дело даже не в боли.       Он поднял глаза на Теодора. Слишком пристально. — Исчезала ясность.       Теодор не перебивал. Он стоял рядом и физически ощущал напряжение Тома. Раздражение проскальзывало в каждом его выдохе. В каждом движении. — Я выбирал одну вероятность. Пытался удержаться в ней. И в этот момент… — Том сжал пальцы. — Связь между мыслями рвалась. Я видел, но не мог запомнить. Образы рассыпались, как песок. Единственное, что удалось зафиксировать: ветки не уходят дальше часа.       Он замолчал.       Теодор медленно выдохнул. — Значит… — Оно сработало, Нахт, — перебил Том. — Ты всё сделал правильно.       Теодор медленно осел на стул рядом, почти не осознавая движения. Его плечо оказалось в нескольких сантиметрах от плеча Тома.       Он смог.       Он сварил.       Зелье, забытое всеми.       Считавшееся невозможным. — Расскажи всё, — Нотт резко подался вперёд, разворачивая стул. В глазах загорелся тот самый опасный блеск. — Цвета. Структуры. Ощущения в теле. Как ты вернулся? Сколько времени прошло по ощущениям?!       Том поднял голову.       И впервые — улыбнулся.       Не холодно. Не расчётливо.       Восторженно. — Нет единственного пути, — сказал он тихо. — Ни одного. Есть бесконечное множество вариантов. Каждый шаг — развилка. Каждое решение — новая ветвь.       Он коротко рассмеялся — хрипло, на выдохе. — Ты понимаешь, что это значит?       Теодор молчал.       Он понимал. — Это свобода, — голос Тома дрогнул и сорвался. Впервые. — Абсолютная. Нет предопределения. Нет судьбы. Только выбор. Всегда!       Свечи потрескивали. Камень подземелий хранил их слова. Теодор смотрел на схему, на расходящиеся линии.       Если вариантов бесконечно много…       Значит, временем можно управлять?       И эта мысль была одновременно надеждой и началом их общей бездны.

***

— Идёшь? — спросил Том, когда они покинули тайное место и снова вышли в коридор подземелий. — Нет. Иди. Я… Мне нужно ещё заглянуть в библиотеку.       Том лишь ухмыльнулся. Развернулся. И ушёл по направлению к гостиной. Теодор какое-то время задумчиво смотрел ему вслед, после чего рванул в противоположную сторону.       Библиотека.       Дневник Хронокса.       Теперь… После эксперимента с Реддлом. У него больше информации. Он немедленно должен записать гипотезы.

***

      Она сидела на небольшом диване у окна. Глубины озера отсвечивали плотным таинственным светом. В руках была книга по древним рунам, но мысли были далеко, взгляд скользил по строкам, не задерживаясь.       Она думала о Томе.       Он никогда не бывал громким или шумным. Вечера он почти всегда проводил в гостиной Слизерина. Стоило ему вальяжно опуститься на диван — вокруг тут же собиралась вся «элита» Слизерина. Старший курс: Роули, Пруэтт, Эйвери, Розье и Блэк.       Блэк. Гермиона знала — он младше на год, но это никого не смущало. Его принимали. Хотя иногда Розье отпускал едкие шуточки — это было несерьёзно.       Всё дело в фамилии, — решила Гермиона. У Ориона влиятельная семья, положение. Таким, как он, многое прощают заранее.       Вокруг Тома всегда начинались оживлённые разговоры, смех, острые шутки, иногда кто-то ссорился. Но стоило ему бросить короткий ледяной взгляд — балаган в ту же секунду прекращался.       Теодора почти никогда не было в их компании вне квиддича. Всё свободное время он посвящал науке. Пропадал в библиотеке. Гермиона едва заметно хмыкнула.       А вот она… она находилась рядом, на этом самом маленьком диванчике. И наблюдала.       Теодор думал, она в апатии, ничем не интересуется, ничего не делает, ни во что не вникает. Отчасти так и было. Но слух ей, к счастью, никто не удалял. Так что она всё слышала, видела и запоминала.       Том почти всегда молчал. Изредка вставлял пару-тройку холодных фраз. Но в основном слушал.       Когда он всё же говорил — остальные замолкали. И лишь после, спустя несколько долгих секунд тишины, разговор возобновлялся. Осторожно. Внимательно.       Ах да, ещё деталь — с ним всегда соглашались!       Это было странно. При всей своей сдержанности и видимой пассивности — Том был центром притяжения слизеринцев. Сердцем факультета. К нему тянулись. Его уважали. Каждый хотел быть ближе — чтобы Том заметил, задержал взгляд, кивнул или Мерлин благослови, — улыбнулся.       Девочки всех курсов бросали на него полные надежды взгляды. Кто-то со страхом, кто-то с желанием, но чаще всего — с восхищением.       Лицо Тома при этом оставалось привычно пустым. Спокойным. Скорее даже хранило тонкую насмешку и щепотку превосходства.       Он ничего не доказывал.       Не старался произвести впечатление.       Просто был.       Лучший.       И это знали все.       Мысли оборвались. К ней шёл Том Реддл.       Высокий стройный силуэт.       Идеально выглаженная форма.       Ни одной небрежной детали.       Одиночество.       Несовпадение.       Скука.       Бессмысленность.       Вот какие слова приходили на ум при взгляде на Тома.       И самым сильным было — несовпадение. Он удивительно органично вписывался в социальное сплетение слизеринцев, но так же чудовищно выделялся. Было странно, что никто этого не замечает.       Пустое лицо. Ровное дыхание. Он вечно находился вне этого мира. Где-то «за», где-то «дальше» привычной жизни студентов.       И желания у него были масштабнее, чем у обычных студентов. И мыслил он куда шире. И знал куда больше.       И только граница морали у него будто была более блёклой, почти прозрачной.       «Как у Теодора», — внезапная кусачая мысль.       Том подошёл и молча сел рядом. На диване больше не осталось свободного места. Гермиона ощутила себя странно. С одной стороны захотелось убежать, исчезнуть, только бы никогда не пересекаться с ним взглядом, с другой — его близость ощущалась странно правильной. Совпадающей. Необходимой.       Прошла долгая секунда, прежде чем она подняла на него взгляд. Том сидел справа, положив руку на подлокотник и оперевшись о спинку дивана. Смотрел на неё.       Ровная волна волос. Пронзительно прозрачные глаза. Но что-то сегодня было иначе.       Привычно спокойное лицо хранило едва различимый отпечаток усталости. В то же время он выглядел довольным. — Случилось что-то хорошее? — спросила она. — Да, Каллис. —  ответил он, всё так же не сводя с неё глаз. — Не представляешь насколько.       Бровь Гермионы холодно прыгнула вверх. Но Том вдруг резко сменил тему. — Как у тебя с дуэльными чарами?        Вопрос озадачил Гермиону. — Нормально… — неуверенно ответила она.       Он окинул её медленным изучающим взглядом с головы до ног. Замер на уровне глаз.  — Завтра проверим.        Гермиона нахмурилась и хотела было спросить, что он имеет в виду, но Том оборвал ее ещё на вдохе: — Ложись пораньше, Каллис. Завтра трудный день.       Чётко. Бесспорно. Словно он уже решил всё за неё. Уголок губы дрогнул, вычерчивая тень улыбки. Но в прозрачных глазах не было веселья. Только лёд. Холодный, тонкий, по которому невозможно идти и не провалиться.       Том встал не дожидаясь ответа и ушел.       Гермиона медленно выдохнула. Всё ещё хмурясь, она смотрела на его отдаляющийся силуэт чувствуя странную колючую тревогу.        За окном медленно проплыла чёрная рыба. В гостиной было тепло и уютно. Гермиону клонило в сон. Свечи ровно мерцали на стенах, голоса слизеринцев звучали привычно и приглушено.        И всё выглядело нормально.        Гермиона задумчиво закрыла книгу и посмотрела на лестницу, где только что скрылся Том.