Парадокс

— Четверка — скол. Шестерка — кариес… Леон, распластанный в кресле стоматолога, работает над собой. Он пытается убедить себя, что ему повезло. Он старается воскресить воспоминания двенадцатилетнего мальчишки, кто боялся взять лишнюю ягодку из тарелки на столе у очередной опекунской семьи, которой все равно оказался неугоден. Он взывает к памяти подростка, кто в очередной раз сбежал из приюта, уселся, прибитый голодом растущего организма на пластиковый стул в первой попавшейся забегаловке, и голодным щенком высматривал поднос, на котором осталась нетронутая картошка фри или, стыдно, да? — совсем немного надкусанный гамбургер. Он напоминает себе, что существует без медстраховки, и — вспомни, Леон, много ли таких, как ты, с полным набором зубов остается к двадцати пяти годам? Он искренне старается вызвать призрак Ады, что всегда была расчетлива, не в пример ему. Ты дурачок, малыш? Подумай, сколько это — все это — стоит. Леон Кеннеди работает над собой, но, сплевывая в металлический контейнер слюну вперемешку с костяной пылью, чувствует себя этим самым плевком. Унижение.        Молчаливый надзиратель от Вескера привез его к огромному зданию в даунтауне. «Многофункциональный медицинский центр Umbrella Corporation» — гласила манерная табличка при входе. Их уже ждали. Одинаковые женщины, лучащиеся мертвой красотой. Администратор, выхолощенный и процеженный, как трижды вываренный бульон из куриной грудки. Леон, заторможенный и отупевший от самого себя, сдает кровь из вены, и видит, мать твою, как в сгиб его локтя впивается не только игла, но и взгляды медсестры, врача и питбуля Вескера. Ищем следы грешного кайфа, да? — Стандартная процедура перед интимным контрактом, мистер Кеннеди, — кровь отлила от лица. Это было сказано формально-обыденно… Он не первый такой здесь, верно? И все эти люди в курсе, что его… купили. — Проверка на инфекции, — сказал лаборант. — Все результаты будут переданы вашему патрону. Нелепое старорежимное «вашему патрону» прикрыло более честное «вашему хозяину». Эти слова Леон видел в каждом притворно вежливом взгляде. Он чувствовал себя товаром.        А сейчас он сидит в кресле стоматолога и терпит. Самоуговоры не помогают. Унижение. — Налет… Да, здесь, в мире вощеных лиц и одинаковых улыбок ни у кого нет ни кариеса, ни налета, лишь улыбки-близнецы белее фаянса унитаза в туалете, что шикарнее его комнатушки. Леон отпросился у надсмотрщика на минутку проблеваться в слив и одуреть от стерильного блеска кафеля и сантехники. Он хочет сбежать и напиться, но вспоминает голос Ады и беспомощно тискает подлокотники. Ему залечили зуб, нарастили скол, счистили налет и покрыли зубы каким-то противным составом. — Улыбнитесь! — после процедур ему подсовывают зеркало, которое хочется разбить и воткнуть осколок в глаз, чтобы не видеть своего отчаянного взгляда. Леон улыбается, пугая самого себя, но гримаса буйнопомешанного устраивает окружающих, и ему улыбаются в ответ стандартом с рекламы зубной пасты.        Его ведут по конвоем в соседнее крыло. Тихая музыка, приглушенный свет, те же мертворожденные женщины и мужчины с одинаковыми улыбками, аромат эвкалипта, апельсина и чего-то еще экзотического, чего Леон не знает. «Косметология и спа». — Интересное лицо, — воркует над ним мастер, а Леон видит в зеркале взъерошенное животное или слабого, поломанного жизнью человечка. — Я сделал бы акцент на глаза, открыл уши и скулы, но… Человек ныряет в планшет, сосредоточенно хмурится, беззвучно шевелит губами, а Леон понимает до черта очевидно — все эти люди действуют по инструкции. Человек, купивший его по странной прихоти, прислал подробные распоряжения, и парикмахер колдует над ним так, как считает нужным его хозяин. «Убираем только сеченые концы, молодой человек». «Чуть-чуть откроем шею». «Жаль, запрещено…» — понятно, кем, — «добавить оттенка у корней, а кончики высветлить»… Леон терпит, когда на ухом щелкают ножницы, когда в его волосы втирают какую-то ароматную жидкость — наверное, она приятно пахнет, но его тошнит. Его тошнит и в следующем кабинете, когда ему стригут ногти, обрабатывают кутикулы, полируют пластины… — Снимите обувь, пожалуйста, и носки тоже… Леон стискивает зубы, опасаясь, что наблюет на мастера, когда ему впервые в жизни делают педикюр. Память подбрасывает забавные ассоциации. В древности жертву, осужденную на смерть во имя жестокого бога, холили и лелеяли. Мыли, кормили, ублажали в последние сутки жизни. А потом вели на алтарь, ставили на колени и последнее, что видел человек — равнодушный лик высшего существа, измаранный кровью смертного. Человек, которого персонал с оргазмическим придыханием называет «Доктор Вескер», и есть бог этого места. Все эти стрижки, анализы, массажи лица… — Кожа суховата, — тонкие пальцы женщины вызывают дрожь неприятия, — немного увлажняющего лосьона… …жертва морщится, кусает губу и удостаивается замечания: — Пожалуйста, не дергайте головой. Все это — не банальная подготовка перед платным соитием. Это — ритуал. Это не про секс. Это про… владение. Тебя купили, малыш. Твое тело не принадлежит тебя. Твои волосы должны быть уложены так, как нужно хозяину. Твоя кожа должна пахнуть, как нужно хозяину. Твои ногти должны быть отполированы так, как нужно хозяину. Список бесконечен.        — Снимите, пожалуйста, футболку. Очередной кабинет. Очередная гладколицая женщина с идеальными бровями и блестящими глазами человекоподобной куклы. Леон, отупевший от бессонной ночи, от мыслей об Аде, от муторного предвкушения своего падения, подчиняется автоматически. Стоит стеснительным школьником, сминая взмокшими ладонями ткань. Лишь когда затянутые в медицинскую перчатку пальцы касаются его обнаженной груди, дергается, вспомнив, что жестокий бог тоже носит перчатки, только кожаные, тонкие, и вряд ли часто их снимает… и ему, Леону, предстоит… — А зачем?.. — в горле пересохло. Он откашливается. — Что вы собираетесь делать? Женщина погружена в чтение планшета. После Леон получает цепкий профессиональный взгляд на грудь. — С этим — ничего… — женщина вновь касается его кожи, — доктор Вескер не любит волосяной покров на теле. У вас с этим проблем нет, поэтому эпиляция не потребуется. Он снова бледнеет от унижения. — Снимите джинсы и нижнее белье… — что, блядь? Леон захлебывается воздухом, но женщина вдруг останавливается и твердый палец упирается в его плечо, туда, где кожа стянута вечным клеймом ночи, когда любимый родителями ребенок стал сиротой. — Этот шрам. Доктор Вескер в курсе? Он не любит дефекты. Женщина вроде бы хотела сфотографировать «дефект» и отправить его «патрону» на утверждение, но не успевает. Дефекты… дефекты… Хроническая боль убитого детства хлещет по нервам и Леон срывается. Он эгоистично забывает про Аду, про деньги, про уговоры самого себя, отталкивает человекообразную куклу, выскакивает в коридор, пытаясь натянуть футболку на ходу, путается в рукавах, врезается о стену, бьется о своего надсмотрщика с мертвыми глазами, уворачивается от протянутых рук и бежит по коридору. Конечно, теряется в одинаковых дверях, видит свет сквозь стекло — это не улица, это внутренний дворик, сказочно красивый — цветы, фигурно остриженные кусты, игрушечные скамейки, фонтанчик — красивый, от того сейчас отвратительный. Он мечется, как загнанное в ловушку животное, задыхаясь и давясь горькой слюной отвращения к себе, теряет силы и сползает по стене на узорную плитку, кашляет и судорожно ищет в кармане сигареты. Перед носом появляются ботинки его преследователя. Надсмотрщик, телохранитель, водитель бога — Леону все равно. — Не смей курить, мальчик, — гулко звучит над головой. — Ты что, не читал контракт? Щелк. Щелк. Щелк. Чертова зажигалка. Леон выдыхает и ще-е-е-елк — удача. Он глубоко затягивается, выдувает дым колечками и смотрит снизу вверх на нависшую над ним тень. Леон достаточно знаком с обитателями городских джунглей, чтобы знать, что этот человек — опасен. Он, прирожденный или выкованный жизнью, но убийца — страшнее Лукаса Бейкера и сотен таких же. Опаснее этого человека лишь их общий хозяин. Доктор Вескер. — Ни хера я не читал, — цедит сквозь зубы и сплевывает горечь под ноги надсмотрщика. — Мне просто нужны деньги. Быстро. У надсмотрщика неплохие ботинки. Тяжелая рифленая подошва. Твердый тупой нос. Что-то военное. Прилетит в лицо — мало не покажется. Но Леон знает, что этот человек ничего не сделает ему. Оставит наказание хозяину. — И мне насрать, если вы меня расчлените и скинете в Гудзон. Только дайте время потратить заработанное, — горло царапает ироничный смешок, — честным трудом. На головой слышится удивленное хмыканье. — Тогда к чему эта беготня, мальчик? Просто делай, как тебе говорят. — Я вам не мальчик, — Леон вспоминает мраморное видение в свое комнатушке. — Мистер Кеннеди, будьте любезны. Ему отчего-то тяжело подняться на ноги, но он старается, цепляясь за стену. Выпрямляется и оказывается нос к носу с убийцей-нянькой. — Я вам не дрессированный пудель… которого нужно постричь к в… в… Мир делает оборот вокруг оси, крошится, как мертвый зуб и теряет цвет. Нет. Нет-нет. Только не сейчас. Леон знает, что это… Неприметное лицо профессионального убийцы искажается. — Э… мальчик… что с… Краски, запахи, клумба с розовыми цветочками, клочок неба и бесконечные ряды слепых окон смазываются в одну блеклую круговерть. Леон падает, оглохший и ослепший в момент. Уже в темноте он чувствует, как чужие руки подхватывают его обмякшее тело, но не чувствует благодарности. Леон хочет упасть и разбиться навсегда.        Сознание возвращается к нему жужжанием роя пчел. Спустя вечность он может различить слова: — Мы можем сделать МРТ… — Клинический анализ крови еще не готов… — Вы не видели, может быть, он что-то употр… Наконец получается открыть глаза. Кушетка. Комариный укус в сгиб локтя — ему ставят капельницу. Администратор, врач и его конвоир. — Не надо… — он может лишь шептать. — Что скажет доктор Вескер? — он видит в глазах сотрудников клиники чистейший страх. Этого человека здесь нет, но буквально всё — движения, взгляды, судорожное вверх-вниз кадыка на холёной шее медика — всё заходится истерикой вокруг бога… А Леона это имя дергает, как марионетку. Это имя дает силы разозлиться, откашляться и повысить голос: — Не надо ничего. Просто дайте мне кусок сахара. Молчание. Вежливое удивление на кукольных лицах медиков. — Или… — Леон не знает, есть ли здесь торговый автомат, — или сникерс, например… пепси… Мать твою. Эти взгляды. Словно Леон высморкался в занавеску или спустил джинсы, сел на корточки и насрал прямо на этот сияющий мраморный пол. Слова «сникерс» или «пепси» для этих людей хуже самого грязного мата. Вредно и пошло, да? Портит цвет лица и оседает налетом на зубах. Возмутительно. Человек Вескера, впрочем, его понимает. Склоняется близко-близко, смотрит волчьим взглядом, понижает голос — дескать, только для нас двоих, мальчик. Леон не ведется, знает, что надсмотрщик все доложит хозяину, но пожимает плечами в ответ на тихий вопрос: — Ты когда жрал последний раз? Леон не помнит. Он помнит, что был голоден вчера днем, помнит, что по въевшейся под кожу привычке выживать, не стал тратить деньги, а планировал доесть то, что осталось дома, а потом… потом визит Бейкера, явление жестокого бога… он забыл… а утром была Ада. И он снова забыл. Надсмотрщик отходит, достает телефон, говорит тихо, быстро, после — слушает да кивает. Ясно. Инструкции хозяина. Через двадцать минут Леон неловко черпает куриный бульон левой рукой, ведь в правой все также торчит игла капельницы, в которую медсестра добавила из пузатых шприцов какое-то лекарство. И все это — и даже маленькая банка кока-колы — все по плану бога. — Остальные процедуры отменить, — Леон чувствует больной интерес — а что еще входило в план? Замочить его тело в спецрастворе для дезинфекции? Залезть с фонариком в зад? Сделать клизму из эфирных масел? Он старается не думать о предстоящей ночи, но его кидает то в жар, то в холод. — Одежду уже доставили. И вот он стоит в комнате с зеркалом во всю стену и тупо смотрит на свое отражение. Ряженый бродяжка. Белая рубашка из неизвестного ему натурального материала, настолько белого, что Леон боится испачкать вещь своей кожей. Непривычно узкие темно-синие брюки. Коробка с ремнем. Пиджак в тон брюкам. Леон понятия не имеет, как носить пиджаки — застегнуть на все пуговицы? на нижнюю? на верхнюю? Плевать. Он пойдет нараспашку. Коробочки с носками и нижним бельем иссиня черного цвета. Трусы, низко севшие на бедра, обтянули его задницу как плавки стриптизера. Мать твою. Коробка с манерной обувью из удивительно мягкой кожи. Странно, как доктор Вескер угадал его размер? Свои вещи Леон сложил в маленькую сумку. Весь этот спектакль продуман до мелочей. Он вышел из комнаты, сжав в кулаке небесно-голубой галстук. Смешной бунт маленького человечка. В любом случае Леон не умеет завязывать галстуки.        Леон удивлен, что над ним не смеются. Леон не может прочитать выражения холеных лиц, да в общем-то плевать. Он вздрагивает лишь когда его конвоир делает шаг вперед. Странно, но малоэмоциональное лицо меняется. Удивленно приподнятая бровь. Быстрый взгляд стылых глаз. — Галстук? — Леон показывает кулак с зажатой тряпкой. Конечно, ему завязывают галстук. — Он сам выбирал все, что на тебе, — быстро говорит надсмотрщик, понижая тон. — Не зли его. Не спорь с ним, — одергивает пиджак. — Просто слушайся, — еще один пристальный взгляд. — Делай все, что он прикажет. — Вы верите в Бога? — Леон не мог не спросить, выслушав инструкции про «он не любит, он не терпит, он требует, он желает…», ведь речь человека с стылыми глазами так походила на молитвенный речитатив жреца, готовящего жертву к встрече с божеством. Ответа он не получил, лишь очередной удивленный взгляд.        Альберт наконец проанализировал, что он чувствует этим днем. Когда-то двенадцатилетний гений под присмотром опекуна синтезировал простейший вирус. Мутация банального герпеса. Он завороженно наблюдал за чудесным созданием в микроскоп, ведь к тому времени ему запретили иные удовольствия, кроме науки. Вирусный агент должен быть проверен на живом существе. Альберт помнит клетку и пушистое белоснежное существо — кролик с розовым носом и черными блестящими глазами. Альберт сделал укол под прозрачное на свету розоватое ухо, а потом неделю наблюдал, как гибнет кролик. Он часами сидел в лаборатории, скрупулезно наговаривая на диктофон подробные описания — как влажный нос ставится сухим и треснутым, как из ноздрей течет сукровица, как черные глаза обрастают слоистыми наростами и блекнут, затягиваясь мутной пленкой, как белая шерсть выпадает клочьями, как из маленького рта течет гной… Кролик перестал пить, есть и двигаться на четвертый день, лишь лежал, сипло дышал и… превращался. На седьмой Альберт нашел уже остывшую тушку в углу клетки. Мертвый кролик был прекрасен в своем перерождении. Альберт взял скальпель, готовясь к вскрытию, и почувствовал предвкушение, согревшее его тело. Предвкушение сродни сексуальному возбуждению, а может, и смешанное с ним. Что внутри кролика? Как вирусный агент изменил структуру органов? Расцветил ли пятнами болезни печень, опутал ли паутиной бронхи, раздул ли почки? Во что переродился кролик в смерти? Это было прекрасно. Альберт вскрыл труп, как ребенок вскрывает подарок на день рождения. Сегодня, прохаживаясь по столовой, Альберт ждет своего кролика, предвкушая чудесные открытия.        Кролик не разочаровывает. Хотя скорее — волчонок. Ханк доставил подарок точно в срок, минуту в минуту, и исчез, бесшумно закрыв за собой тяжелые резные двери, великолепное творение индийских мастеров. Они остались вдвоем и Альберт наслаждается. Волчонок стоит неподвижно, безвольно опустив руки. Кеннеди явно неуютно среди тяжелого великолепия столовой пентхауса Альберта. Ему некомфортны пиджак и рубашка, как и рассчитывал Альберт. Он, конечно, хотел бы сорвать галстук с тощей шеи. Альберт рад, что угадал с цветом — галстук подчеркивает удивительные глаза, в которых воцарилась лазурная голубизна Адриатики. А еще — злость, стыд, отчаянье, усталость, упрямство. Чудесный коктейль чувств богаче шлейфа самого дорогого вина. Пусть Альберт не может так чувствовать сам, но намерен выпить мальчика до дна.        Леон стоит под взглядом-сканером, остроту которого чувствует даже сквозь темные очки, скрывающие глаза богоподобного человека напротив. Он представляет себя бронзовой статуей с искристыми подвесками, хрустальным графином, картиной в позолоченной раме. Если эти предметы уживаются рядом с богом, и он сможет. Всё здесь — пропитано величием хозяина и давит на позвоночник, заставляя чувствовать себя маленьким и беззащитным, но Леон отмечает с стыдным облегчением, что Вескер — красивый мужчина. Чеканное лицо с правильным чертами. Черная рубашка с закатанными рукавами открывает крепкие предплечья. Плоский живот. Подтянутая фигура. Сила, так не сочетающаяся с ученой степенью, ведь в представлении Леона все ученые — сухопарые сутулые очкарики. А это… Сила. Власть. Контроль. — Сегодня повезло. Приятный мужчина, не тот потный тюлень… — вспоминает Леон слова знакомой проститутки. Будет ли ему легче?.. Всего лишь сутки, Леон. Ты — не человек. Ты — вещь. Тебя используют и забудут. И ты должен забыть. — Ты выглядишь достойно, Леон, — звенящий металлом голос холодит кожу. Вескер медленно обходит его по кругу, словно акула обхаживает добычу, и Леон вздрагивает, когда затянутые в перчатку пальцы легко касаются плеча, скользят по шее, быстро поправляют галстук, как ошейник на собаке. — К чему все это? — Леон неловко переступает с ноги на ногу. Обувь ручной работы непривычна тому, кто круглый год бегает в разбитых кроссовках. — Салоны, визажисты, эта одежда? — под конец его полили какими-то духами, а сейчас он видит, как раздуваются ноздри на идеально гладком лице. Вескер принюхивается к нему. Он поздно вспоминает инструкции надсмотрщика. Он заговорил без разрешения бога. Но божество лишь изгибает тонкие губы в подобии улыбки. — Всё, к чему я прикасаюсь, должно быть безупречным, Леон, — его бросает в краску от властного прикосновения затянутых в тонкую кожу пальцев — скула, щекотное местечко под ухом, плечо. — Вы в перчатках, чтобы не измазаться о мою… безупречность?.. — он замолкает, вновь и вновь приказывая себе молчать. — Или наоборот… — его голос гаснет, как пламя свечи, притушенное теплым дыханием бога. — Ты привык быть мусором, Леон. Сегодня ты — украшение. Привыкай к двум ролям. Я люблю разносторонних людей. Становится страшно. Страшно от того, что «украшением» быть унизительно лестно. Страшно, Вескер будто вскрывает его и эти слова — лишь первый надрез скальпеля, что изменит его душу. — Присаживайся, кролик, — и Леон послушно садится на предложенный стул.        Ужин. Альберт будет смаковать свой подарок не торопясь. Что прячется внутри кролика?